Виктор Загоскин боится летать

– И я рад тебя видеть.

Улыбка: ямочки и румянец, превращающие щёки в маковки яблок. Беспокойные косматые пальцы: звериные хребты, мелькающие тесной стаей.

Виктор успел развернуться вполоборота к брату, грузно нависшему над столиком.

Борис опирается на костыль, правую ступню – загипсованную, мультяшно-огромную – держит на весу.

– Прости, Вить, что заставил тебя лететь. Всё из-за этого. Видишь, как меня…

– Что случилось-то? – кивнул Виктор на гипс.

Одной рукой вцепившись в поперечину костыля, другой – Виктору в плечо, Борис долго метил задом в стул. Наконец аккуратно плюхнулся, костыль к соседнему стулу примостил. Освежил улыбку:

– Глупость случилась.

– Я очень удивлён.

– Словом, билет купил до Петрозаводска, вышел из аэропорта… Вон, здесь всё и произошло, – ткнул пальцем себе за спину. – Это я ещё не хватился, что основные-то деньжищи у Дианы забыл… Вышел, и так мне весело! Никогда ещё билет в кармане так меня не радовал. Вот она, думаю, свобода! Понимаешь? В порыве радости решил станцевать, – опустил смешливые глаза. – От эмоций, понимаешь? Схватил девушку. Тур вальса, мадемуазель! Ну… она мне со всей дури и ткнула каблуком в ногу. – Борис подтянул брючину повыше, поглядел на гипс. – Мне здесь же, в медпунк те, загипсовали. Упросил. Как доеду – схожу на рентген, поглядим, чего там. Натасканная дэвушка была, не иначе, – вздохнул Борис. – А с виду милашка.

Замолчал и к кофе потянулся. И опять улыбнулся – вопросительно: дай хлебнуть?

Виктор молча подвинул ему кофе, встал, пошёл за новым.

Весело ему! Видел бы, гадёныш, Диану.

Проститься с женщиной, с которой прожил несколько лет, которая готова была родить тебе ребёнка, но и на аборт пошла без истерик, – куцей запиской на рекламке из почтового ящика: “Переезжаю в другой город. P. S. Прости за всё”… Это даже для Бориса Загоскина чересчур. И такое жестокое позёрство – постскриптум в записке из двух предложений.

– Кофе, пожалуйста. Двойную порцию.

– В смысле?

Продавщица почему-то сбита с толку этой просьбой. Лицо её твердеет, захлопывается перед ним как дверь с табличкой “Технический перерыв”.

– В смысле – двойную порцию, – Виктор растерянно поводит плечами. – Я вам в два раза больше заплачу, а вы мне в два раза больше насыплете. Кофе…

Она какое-то время размышляет, ищет подвоха в его самовольной арифметике. Находит.

– Нет, – цедит она, глядя сквозь Виктора. – В прейскуранте нет двойных.

И, клюнув ложкой в открытую банку, роняет в стакан положенные по прейскуранту граммы.

– Тогда воды половину…

Но она уже налила, уже упёрла в лоб Виктору кинжальный, отливающий нешуточной злостью взгляд. Что ж, бывает. Ни с того ни с сего вызверится кто-нибудь – эка невидаль! Мы люди закалённые, нас кусать – только зубы тупить. Ухватил стакан за самый краешек, пошёл назад к брату, повторяя про себя на манер диктора, зачитывающего оптимистичный рекламный слоган: “В прейскуранте нет двойных! В прейскуранте нет двойных!” Борис сидел, опрокинув рассеянный взгляд в потолок. Загипсованная нога вытянута далеко под столом. Отпущена погулять. Они как будто не вместе – Боря и его загипсованная нога.

Даже это его не остановило! Не говоря о Диане.

Подложил ему Борька свинью – не только с перелётом, главное – с этим визитом к Диане. Скверно вышло. За чужую дурь отдуваться пришлось.

Впустила его, а сама мешком стоит у двери. Он посреди комнаты, она в прихожей. Смотрит на него испуганно. Будто он, Виктор, явился отнять у неё что-то. Очень дорогое что-то, невосполнимое. Смотрит как дворянка на революционного матроса. И молчит. Забытый Борей пакет лежит на середине стола. Возле – та самая записка. Не удержался, записку прочитал. Молчат оба, не знают – что дальше. Подумалось вдруг – скомандует ей сейчас: “Раздевайся”, – она и разденется, как во сне. Наконец взял пакет, показал ей – этот? Диана спохватилась:

– Этот, этот. Забирай.

Помял пухлый пакет в руках, пошёл к выходу.

Спросила вдогонку:

– Что у него там?

Пожал плечами:

– Деньги за машину. И фотография какая-то. Детская. Вроде талисмана у него.

Усмехнулась:

– Детская… Хоть что-то ему дорого.

Виктор вернулся к столику с окрепшим желанием высказать брату всё, что о нём думает, детально. А ведь зарекался.

– Удивил, удивил, – хмуро бросил он Борису, садясь.

В ответ Борис лишь хмыкнул, виновато и комично одновременно, как шкодливый ребёнок, который пытается не столько извиниться, сколько рассмешить. В сочетании с массивной его фигурой и физиономией, сложенной рублеными, простовато состыкованными плоскостями, выглядело и в самом деле смешно. Если б не самолётная болезнь, Виктор, возможно, и рассмеялся бы, как часто бывало: “Да ну тебя, Боря!” Но не теперь.

– Давай, – протянул Борис руку. – Забудешь ещё, обратно увезёшь. “Давай, – ворчливо подумал Виктор. – Всё бы тебе давай”. Вынул из внутреннего кармана свёрток, отдал.

Переезжает. На Север. Ущипните меня!

Борис вскрыл пакет, пачку денег убрал во внутренний карман, потёртую рамку с чёрно-белой фотографией выложил на стол между стаканов.

Виктор не помнил этого снимка. Дошколёнок Боря – в трогательных сандалиях, в съехавшей на затылок панаме – взбирается по стремянке, вставленной в мощную извилину сосны. Толстенная, расшитая глубокими трещинами, кора. Хрупкое детское колено с тонкой корочкой ссадины. Боря тянется вверх: рукой – с опаской, взглядом – с жарким нетерпением.

– Где это ты? – напустив на себя безразличный вид, спросил Виктор.

– Во дворе у нас. Видишь, на заднем плане гаражи, мусорка? – Борис нежно рассматривал свою заветную фотографию. – Что за лестница, не помню. Чья-то. Валялась у гаража. За ветку воздушный шарик зацепился, я и полез. Как сейчас помню, заяц на нём… из “Ну, погоди!”. Отец заметил, успел щёлкнуть из окна.

– А шарик?

Боря улыбается. Приятен ему проявленный Виктором интерес.

– Ветром унесло… Я, само собой, расстроился… Зато снимок какой… Как школу окончил, с этой фотографией не расстаюсь. В общаге со мной жила…

Боря подмигнул щекастому мальчишке, азартному охотнику за воздушным шариком, завернул фотографию, опустил в боковой карман.

Такой вот у Борьки талисман. Кусочек детства – его отдельного детства, без брата Витюши, без массовки. Обычно младших Загоскиных фотографировали парой, плечом к плечу на подходящем фоне. “Обнимитесь, улыбнитесь, смотрите сюда”. Очень может быть, что эта фотография – единственная такая, одиночная.

– Ты объясни мне ещё раз, куда теперь-то собрался? – спросил Виктор. – Какой такой Петрозаводск?

Боря вскинул на Виктора быстрый внимательный взгляд, будто сверяя – можно ли ему об этом… Плечами повёл, будто разминаясь.

– Выбирал. Чтобы город более-менее крупный… Всё же я парень городской. Чтоб к Северному морю поближе. Но не слишком холодный.

– Ты сейчас о чём, а? Северное море… Тоже мне, Тур Хейердал…

Не реагируя на насмешку, Борис оживился, заговорил бойчее:

– Буду на Северное море ездить, сёмгу ловить. Вот так. Вить, ты сёмгу видел когда-нибудь?

– Чего?

– Сёмгу, говорю, видел? В супермаркете видел, наверное. Правда, она там мелкая.

– Да что ж это…

– Погоди! Ты в морду ей заглядывал?

Виктор нетерпеливо поморщился:

– Шутишь или…

– Я серьёзно. Ты как-нибудь загляни. Сёмге. В морду. Это…

Виктор не выдержал, вспылил:

– Ты о чём, Борь?! Ты о чём мне…

– Да выслушай хоть ты меня! – Борис крепко, по-бычьи, мотнул головой. – Диана всё – хи-хи, у виска пальцем крутила… и ты туда же…

Убедившись, что Виктор готов дослушать, Борис отхлебнул кофе, поморщился слегка: у, кислятина, – продолжил:

– Так вот, Витюш, красивая рыба – сёмга. Нет, не так сказал. Это очень, очень серьёзная рыба. Смотришь на неё – и внутри ёкает: “А слаббо тебе? С таким-то зверем потягаться?” Хочу ездить на рыбалку за сёмгой, Вить. Из моря её добывать. Своими руками. Понимаешь?

– А то! – с издёвкой поддакнул Виктор.

– Ну перестань. – Борис сел ровнее. – Хочу, одним словом, проверить, не весь ли из меня кремний высыпался – а ведь был, был! – пока я тут гражданам бесценные их органы врачевал. Нужно проверить, Витька… нужно… Выяснить нужно, есть ли во мне – настоящее… Нужно. Пора. Понимаешь – настоящее? Стихиям предстоящее: вот я – вот море. А в море прекрасная сёмга.

Виктор вдруг заметил, что слушает брата, переминая в пальцах незажжённую сигарету. И сердце колотится. Вернул сигарету обратно в пачку, пробубнил:

– М-дааа… Как на тебя неожиданно чужие органы-то подействовали… Может, тебе просто работу нужно было сменить?

– Эх, Витька… Сейчас ведь разбежимся, каждый в свою сторону, и…

Я понимаю, мой отъезд выглядит странно. Но это ж только со стороны так, поверь. Я давно уже места себе не нахожу. Вяну.

Замолчал. Смотрит настежь распахнутым взглядом. Длит в молчании свою пылкую откровенность, не спешит гасить. И, принимая в себя этот взгляд, Виктор впускает вместе с ним в усталое, изжёванное своё нутро ослепительный опасный мир, завладевший братом: гулкие каменистые берега, и хищные мускулистые волны, и ветра, с мясом рвущие всё, что держится слабо… мир, не виданный им ни разу – разве что в кино…

Так ведь и Боря, насколько помнится – ни разу… Наговорил, расписал витиевато. Но сам же признался: городской он. Обычный асфальтный подданный. Стихиям предстоящее… Что ж, про стихии – это он знаток. Холодно, пока снимает куртку перед тем, как сесть в машину. Мокро – пока бежит в ларёк под дождём без зонта. Ведь даже не рыбак! Даже удочки у него никогда не было. Какая, к бесу, прекрасная сёмга?!

Виктор задумчиво покивал.

С ночи, от самого дома преследует его морская тема. То воспоминание про лагерь – а то вот Борька… Сёмгу он добывать будет… Псих!

К чему это всё, совпадения эти морские? Знак? Подсказка? Скоро обратно лететь…

– Давно хотел, да всё не решался.

– Чего хотел-то? Жизнь себе сломать?

– Не моё тут всё, Вить, понимаешь? Нет, не моё…

– Тогда почему в Италию не поехал?

Борис пожал плечами:

– Не знаю… остановило что-то… может, там пойму…

Виктор вздохнул тяжко. Подзабытая любовь к брату всколыхнулась, тронула сердце ноткой живительной грусти. Даже лётный страх отпустил, отступил.

Смотрит на Борю, сидящего на фоне пустых столов и стульев, – и видит его там, торчащего одиноко, уязвимо посреди валунов замшелых и скрюченных сосенок-эмбрионов. И ведь не остановить его. Ясно – не остановить. Наверняка доберётся. Наверняка наломает дров.

Вырвалась. Выстрелила заряженная катастрофой спираль. Швырнула крепкого с виду мужика на пустыри жизни, засиженные мечтательными неудачниками, тусклыми бессребрениками, неформалами всех мастей: бардами, сектантами, коллекционерами, деревенскими изобретателями, библиофилами, диггерами, престарелыми хиппи, ловцами зелёных человечков, искателями духовного просветления в антисанитарных условиях. Вашего полку прибыло – Борис Загоскин к вам.

Что ж ты, Борька! Тебе ли было дать слабину?!

Мальчишка. Оказалось – мальчишка неразумный.

Борис тем временем что-то говорил. Густо сыпал жестами. Сидел, а выглядел так, будто бежит куда. Будто гонятся за ним, в шею дышат.

– К тому же остохренела система эта тухлая. Деньги в карманы мне пихают. Как чаевые гардеробщику. Надоело. А не будешь брать – ноги протянешь. Никогда тут по-людски не устроится – так и будет всегда. Это мне уже ясно… Да ладно! Проехали!

– А там, ты думаешь…

Замахал, соглашаясь, руками:

– Понятно, и там то же! Но там… там хотя бы… море. Близко. Я хотел сказать, – наморщив лоб, Борис сжимал и разжимал ладонь – будто ловил за скользкий хвост непослушное вёрткое слово.

– Да понял я, понял! Море близко!

Борис притих. Нахлынуло, видимо, остужающее смущение после недавней, нараспашку, искренности. Остывает, возвращается. Борис отпил кофе, сказал спокойно, даже как-то вяло:

– Что ты киснешь, Вить? Всё у меня будет хорошо, как надо. Увидишь. А нет – так обратно вернусь, какие проблемы?

Вернётся. Скорей всего вернётся. Но если вернётся – то наверняка надломленным. Покалеченным неудачей вернётся.

– Куда ты? Куда прёшься? Чего не сидится тебе?

– Так… объяснил же… И… решено уже, Вить. Так нужно.

– Нужно…