Помоги проекту - поделись книгой:
– А вдруг действительно – хоп?
– Или он такой: сделай хоп! А она ему – хрум!
– А он её из брандспойта.
– Из чего?
– Из брандспойта, чувак! Из большого такого шланга.
– Да где ж он его возьмет? Большой?
– У тебя одолжит.
– А я где возьму? “Дамы и господа, с прискорбием сообщаем, что ваш рейс ожидает катастрофа. Но ничего уже изменить нельзя. Придётся лететь. Судьба, значит, такая”, – объявляет сейчас Булочка своим медовым голоском, глядя несколько отстранённо из-под пышных ресниц. А на большущем экране под потолком – как телеповтор в футболе – очередь на посадку за несколько секунд до этого. Крупным планом – каждый из них…
Булочка:
– Осторожно!
Из проёма в стене, куда по ленте транспортёра уползают сдаваемые в багаж сумки и чемоданы, выглянула кошка.
– Осторожно, Маня! – повторила Булочка кошке, махнув на неё чьим-то билетом.
Прижав уши и сощурившись, Маня втянула голову, увернулась от проезжавшего мимо чемодана. Дождалась, пока лента транспортёра остановится, прыгнула в зал: беззвучной струной дёрнулась в воздухе, поднялась у людских ног шерстяным пеньком.
– Чего тебе? Позавтракала?
Маня зевнула во все свои зубки-гвоздики и медленно двинулась прочь.
Похожа на Рульку.
Нет, он не любит кошек. Только что понял – почему. Аристократки хвостатые, сытость свою они воспринимают как должное. Если вдуматься, кошка для людей – лекарство от их собственной мечты жить сытно, но беззаботно. У самого не получается – заведи кошку и любуйся: вот она, идеальная жизнь на твоей жилплощади.
После досмотра в зоне ожидания купил банку пива за сто девяносто девять рублей. Сдачу? Издеваетесь?!
Сволочной аэропортовский бизнес! Как чёрный рынок в прифронтовой зоне.
Остро хотелось курить.
В закреплённом высоко на прямоугольной колонне телевизоре обильно пестрели обнажёнкой музыкальные клипы.
Господи, пусть всё пройдёт хорошо! Пусть тот черноусый коренастый пилот, который смотрел так хмуро, проходя через зал, – пусть он ничего не напутает, не забудет. И остальные… И детали – да, и все детали в самолёте пусть окажутся без брака. И механики пусть прикрутили их как положено.
Я всё забываю сказать, Господи. Что-то важное, важное. Ах, да! Не сейчас, ладно? Не сейчас. Не готов я. Ты же видишь: не готов. Беспорядок. Жуткий кавардак. Признаю, запустил. Нужно бы по-другому всё. Порядок навести. Порядок… Да, порядка мало. Рассеянным стал. Рульку к ветеринару забываю… обои подклеить… и на работе… Тьфу ты! Извини, само в голову лезет. Устал. Сосредоточиться… Другое. Конечно, другое. Нужно совсем-совсем другое. Вырваться. Выпутаться. Я понимаю – нужно. Вместо ерунды. Вместо этой вязкой ерунды. Но как-то некогда, Господи. Некогда. Я же знал. Знал, как надо. А потом… забыл… То есть… не забыл, согласен – просто… отложил… Отложил – это же не… смертельно, а? Это же не смертельно? Поправимо… Я всё исправлю. Я смогу. Позволь мне, а? Я… я любить умею. Умел. Вспомню. Я Любу очень любил. Люблю, наверное. Просто… навалилось всё… придушило. Мне бы собраться. Мне бы ещё один шанс. Верну. Я всё верну, Господи! Дай мне ещё времени! Отсрочку. Ну сколько не жалко. Только не в этот раз. Не в этот раз, ладно? Я всё устрою. Конечно устрою. Всё… устрою как надо. Что же я? Что-то ещё хотел… ах, да! И погода пусть без ураганов, и диспетчеры пусть…
– Боитесь?
– Что?
– Летать боитесь?
– Почему?
– Так видно же. Вы извините, если я…
– При взлёте уши заложило. Никак не отойду.
– Взлёт был ужасный! Когда-то, помните, конфеты выдавали, “Взлётные”, с самолётиком на фантике… помните? Или… Вы тогда совсем ещё ребёнком были, наверное?
– Помню.
– Частенько приходится летать. Работа. Не люблю, но что делать…
– Да. Мне тоже. Часто.
– Да уж, грехи наши тяжкие… Вы ведь русский?
– Что? А, ну да. Почему вы спросили?
– Просто так. Спросил.
– А сейчас не выдают?
– Что?
– Конфеты.
– Нет, не выдают. Перестали. Меня как-то в обувном конфеткой уго стили. Сапог на обёртке. Представляете – сапог! Что, спрашиваю, со вкусом гуталина? В обувных, значит, конфеты свои завелись – а в самолётах исчезли.
– Даа…
– Вы как будто молились?
– А? Н-нет, я… так… задумался…
– Извините.
– Задумался… А что, я… вслух?
– Надеюсь, не обидел? Не хотел. Извините, немного бестактно с моей стороны…
– Ничего… ничего… Ранний рейс… Не выспался, весь разбитый. Напоминаю себе пенсионера в собесе… немощен, зависим… То есть… хех… Да, и вы уж извините.
– Ерунда. Я ещё работаю… гвардия не сдаётся! В командировку?
– Что?
– Вы, говорю, в командировку?
– Нет, не в этот раз… по семейным обстоятельствам… к брату.
– Братья – это хорошо. У меня тоже брат, на пять лет старше. И три сестры. Двоюродные. Как соберёмся – ооо, кагал-то будь здоров! Хорошо, да… Большие семьи – хорошо. А я в командировку. Филиалы закрываем, вот ещё один… Документы везу. Да что об этом! Всё же, если позволите, я вам скажу.
– Скажите.
– Вы вот как-то так напряглись, когда я спросил, русский ли вы…
– Просто не расслышал…
– Напряглись. Но я вам так скажу. Ваньки мы все, кухаркины дети. Решили когда-то: если от русского открестимся, так цивилизованными прослывём. Ну-ну… Так нас и ждали… Последнее растранжирим, что от пращуров, с господского плеча надарено – и в батраки. К тем, кто поумнее был, понахрапистей. У кого, если хотите, инстинкты здоровее наших. Так-то.
– Да.
– Но вы не согласны, а? Признайтесь. Вам кажется – можно и дальше так.
– Как?
– Ну, как… как ванькам нечёсаным привычно – вразброс, вразброд, лишь бы кусок в рот, и тот какой достанется. Нам, русским, кучковаться теперь надо. Пока ещё не поздно. Опять не согласны?
– Согласен, согласен.
– Да ни хрена вы не согласны. Я же вижу. Грехи, грехи наши… Ума праздного в людях много, а стержня нет. Нет стержня. Нет. Так и развеемся по полю. Соломой, пылью на все четыре стороны.
– Простите, я…
– Понимаю, не к месту. Это вы меня простите. Я ведь тоже – от нервов. Некоторый тремор имеет место быть, м-да… Если честно, сам летать боюсь.
– Ааа…
– Показалось – родственная душа.
– Простите… мне…
– Понимаю, понимаю. Это вы меня простите.
– У вас часы правильно идут?
– Ещё час десять лететь.
Толкаются, обходят, ворчливо чертыхаются в спину. Спешат, спешат, спешат. Хватает ещё сил – спешить. Чаще всего просто раздражают. Но иногда испытываешь к ним тяжёлую зависть. Что нужно, чтобы излечиться от боязни перелётов? Скажите. Вот ты, лысый бодрячок, такой свежий – как только что очищенный мандарин… и ты, тётка в помятом пальто, звонко хохочущая в трубку мобильника… и ты, начинающая красотка в дешёвых сапожках со сбитыми каблуками, – скажите, не скрывайте, как вам даётся ваша беспечность?
Как обычно: во рту шершавый лоскут языка, руки-ноги ватные – и будто иголок в них натыкали. Чувствуешь себя тряпичной куклой вуду, незапланировано ожившей в злых руках колдуна.
Пошёл по влажным, только что после швабры, ступеням, дурманно и обманно пахнущим грейпфрутом. Наверх, к дневному свету. Там станет легче. Выпьет кофе, дождётся Бориса.
Даже встретить по-человечески не смог. Позвонил на мобильник: “Поднимайся в кафетерий, я сейчас буду”.
Просторный холл усыпан пустующими столиками. Дальняя стена – стеклянная: пустыня холла склеена с воздушной пустыней. Виктор подошёл к одному из столиков у самой стены. Внизу широко светлела бетонная степь аэродрома, обжитая гигантскими металлическими насекомыми. Одни ядовито-ярки, другие невзрачны. Спят, укутавшись в протяжные вздохи ветра. Сон гигантских металлических насекомых: бетон и небо.
Засмотрелся. Со стороны – почему бы не поглядеть?
Возле распластанного внизу, метрах в ста от Виктора, самолёта поднялась длинная суставчатая шея с небольшой кабинкой-головой. Крыло самолёта лизнула тугая шипучая струя. Закипели, покатились в сторону Виктора клубы водяной пыли.
Отвернулся, пошёл за кофе. Кофе, конечно же, хотелось настоящего – не этого жидкого жёлтого разочарования. Да где его взять, настоящий? Все, кто окружает тебя в пути, норовят напомнить тебе о твоей ущербности. Но никто не справляется с этим лучше, чем продавцы аэропортовского кофе.
– Кофе, пожалуйста.
– Всё?
– Что вы сказали?
– Я говорю, кофе – и всё?
В голосе продавщицы, когда она повторяет вопрос, – тяжёлая волна антипатии.
– Да, кофе. И всё.
Вернулся с горячим, но мёртвым стаканом, уселся спиной к самолётам.
Вспомнил недавний разговор. Так и не умолк старик, и его завёл. Чего только из него не вытянул. С такими-то ухватками – вполне возможно, бывший мент. Опер. А что? Портрет сложился бы смачный.
Те же мысли, что и насчёт Бориса: и где всё это таилось до поры до времени? “Филиалы закрываем…” Человек на должности. Чем-то Елизарова напомнил – напористой манерой, характерной смесью вежливости с беспардонностью. На планёрках наверняка все эти годы умняка давил. Посвистывал-полязгивал словечками: миссия-стратегия, лояльность-мобильность. Требовал выполнения плана и соблюдения корпоративной этики. А теперь вон что… Кстати! Тот же Елизаров недавно буркнул в курилке: “Довели до ручки, господа буржуи”, – да так проникновенно. И уже две пятницы – а по пятницам у них в конторе разрешено “без галстука” – приходит в майке с Че Геварой.
Занятно…
Всюду попса.
К чему ни потянись – непременно вляпаешься.
В разговоре со стариком, уже на посадку заходили, признался вдруг:
– А молиться я совсем не умею.
– Так выучите. Чего проще? – ответил тот и добавил рассеянно, уже прислушиваясь к меняющемуся гулу двигателей: – Дышать-то вы умеете.
На том разговор как-то сам собой иссяк… Выходя из самолёта, простились сдержанно. Последние слова легли свинцовой городской росой, отягчали душу чувством сожаления: зря, зря об этом заговорил.
На земле ни за что бы не стал, а в воздухе – не сдержался. Так ведь тот и впрямь оказался товарищем по несчастью: пока садились, весь испариной покрылся, губы посинели. Да… что ни говори, а страх объединяет наскоро, тяп-ляп, с кем попало. “Дышать-то вы умеете”. Сказал, а сам совсем о другом думал. Но сказал. По инерции, что ли? Сама собой вывалилась – сусалью золочённая фраза. Как из птичьего клюва подобранная по случаю блестяшка.
Всюду попса, да. Ею и живы.
Ладно, проехали! Не до того сейчас. “А молиться – да – не умею! Всё просьбы получаются. Вместо молитв. Жалкие просьбы, просьбишки. Только просить-то – о чём? Как-то даже неприлично просить”.
– Вот и я!
Тяжёлая Борисова лапа упала на плечо.
– Чтоб тебя!
Поделиться книгой: