И снова утро (сборник)

— Убил его?

— Похоже, нет. Шевелится.

Из темноты появилось пять темных силуэтов, которые окружили Панаита со всех сторон.

— Ты ранен? — резким голосом спросил его унтер-офицер.

— Да вот, ранили!

— Идти можешь? Попробуй!

Его поставили на ноги, и он сделал несколько шагов.

— Можешь. Эй, давай двигайся быстрей! — снова набросился на него унтер-офицер, подталкивая сзади стволом автомата.

Через несколько шагов один из тех, кто схватил его, сказал:

— Как говорится, вернулись не с пустыми руками, господин унтер-офицер.

Ответ последовал не сразу.

— М-да! Действительно, не с пустыми руками. Черт его возьми! Был бы он чужаком, так месячишко отпуска я отхватил бы! — сердито ответил унтер-офицер.

* * *

То, что Панаита Хуштой неожиданно взяли в плен, явилось результатом следующих обстоятельств: румынское командование было обеспокоено отсутствием разведывательных данных. Оно нуждалось в «языках».

Приказ из штаба армии дошел до полков, батальонов и рот. Но находящиеся на передовой подразделения не торопились выполнить его. Правда, устраивались засады и вылазки, но взять пленных не удавалось никак, потому что румынские солдаты, по горло сытые войной и убежденные, что дело идет к концу, по мере возможности берегли свою шкуру. Одни, если их посылали в засаду, отправлялись, но, удалившись на некоторое расстояние, где командиры не могли их проконтролировать, выпускали несколько очередей в воздух, а потом возвращались и докладывали, что задачу выполнить не удалось, так как противник встретил их сильным огнем. Другие поступали иначе: вызывались добровольцами, но уже не возвращались, а с оружием переходили на другую сторону.

Но поскольку нужда в разведданных становилась с каждым днем все более острой, командование обещало солдатам, которые вернутся с «языком», награды и месячный отпуск. Однако даже эти обещания не приносили ожидаемых результатов.

Среди тех немногих, кто в поисках счастья, в погоне за наградами и отпуском вызвались добровольцами, был и унтер-офицер Аричиу Илие из того же полка, что и Панаит Хуштой. Он и четыре солдата отправились в засаду за полчаса до побега Панаита Хуштой и его товарищей. И когда Илие с солдатами готовились пересечь реку, огонь, открытый по беглецам, насторожил их. В таких условиях было бы наивно надеяться захватить пленного, поэтому унтер-офицер, который уже не первый день был на фронте, решил повернуть обратно. Не зная, что именно послужило причиной открытия огня, и опасаясь, как бы не попасть в засаду, они медленно, с предосторожностями начали отходить. Вот почему Панаит Хуштой не услышал их. Зато его услышали. По приказу унтер-офицера солдаты рассредоточились так, что образовали нечто вроде мешка. Несколькими минутами позже Панаит Хуштой оказался в этом мешке, и случилось то, о чем читатель уже узнал.

* * *

Дорога не была заминирована, как предполагал Панаит Хуштой. Солдаты-конвоиры шли без всякой опаски. Двое впереди, двое справа и слева и унтер-офицер сзади.

«Если бы я знал, что дорога не заминирована, — подумал Панаит, — я не потерял бы столько времени и сумел бы проскочить».

Однако Панаит ошибался. Ему не только не удалось бы проскочить, но он попал бы в их руки еще раньше. Зато, возможно, не получил бы пулю в живот. Пуля из автомата вошла ниже пулка и вышла через спину. И тем не менее он, к своему собственному удивлению, был в состоянии идти. Случилось почти невероятное: пуля прошла через живот, не затронув кишки. Рана была неопасной, но его состояние могло стать тяжелым из-за большой потери крови. Через несколько минут у него закружилась голова, его стало шатать из стороны в сторону, ноги начали заплетаться.

— Ты что, больше не можешь идти? — спросил его солдат, шедший слева.

Панаит Хуштой не ответил: он слишком ослабел, его штаны промокли от крови, и он чувствовал, что сейчас упадет.

— Господин унтер-офицер, этот сейчас отдаст концы. Что с ним делать?

— Взвали его на спину и несите по очереди. Как бы не подох раньше, чем его допросит господин лейтенант.

Не успел унтер-офицер прибыть на КП взвода, как весть о том, что беглеца схватили, разнеслась по всему участку второго батальона.

— Это один из тех, что пытались перейти к русским. Бедняга!

Сержант Здреля и капрал Карымбу первыми услышали новость и немедленно примчались на КП, куда был доставлен Панаит Хуштой.

— Здравия желаю, господин лейтенант!

— Что тебе нужно?

— Я узнал, что ваши люди поймали одного из тех, вот мы и пришли за ним. Он из моего отделения, господин лейтенант. Их четверо бежало, но этот — главарь, — доложил Здреля и повернулся к Панаиту Хуштой. — Значит, все же ты подложил мне свинью? — Он оскалился, показав длинные желтые зубы.

— Значит, подложил! — как эхо повторил капрал Карымбу.

Лейтенант сразу сообразил, что сержант и капрал, если отдать им беглеца, прибьют его по дороге. Лейтенант был призван в армию из запаса. В мирное время он был учителем географии. Он знал Здрелю, слышал о его жестокости. Подобные типы вызывали в нем отвращение, и он был рад, что у него во взводе таких зверей не было.

На фронте лейтенант находился всего несколько месяцев, к войне относился отрицательно. Не имея никакого военного опыта, он полностью полагался на своих командиров отделений. Неплохой психолог, лейтенант сразу же, как принял взвод, понял, что даже самый несообразительный солдат не только понимает неизбежность развала фронта, но и желает, чтобы это случилось как можно скорее. Поскольку лейтенант сам испытывал такое же желание, он требовал от своих людей лишь минимума формальной дисциплины. Например, если его взводу нужно было совершить вылазку, он вызывал надежных людей и с самым серьезным видом отдавал необходимые распоряжения. Но в то время как он говорил, а солдаты усердно слушали, все заранее знали, что произойдет дальше. Группа отправится на задание, достигнет берега реки, откроет огонь. С другого берега ответят, и тогда вся группа вернется и доложит, что задачу выполнить невозможно. Лейтенант в свою очередь сделает вид, что верит, и доложит командиру роты о неудаче вылазки.

Само собой разумеется, что такому офицеру люди, подобные Здреле и Карымбу, были отвратительны. Вот поэтому он и отказался передать им Панаита Хуштой.

— Возвращайтесь в вашу роту. Я получил приказ отправить его в батальон.

— Господин лейтенант, зачем вам затруднять себя? Мы его сами доставим! — в один голос предложили свои услуги сержант и капрал.

«Сволочи! Хотят убрать его по дороге в батальон!» — подумал лейтенант и приказал:

— Убирайтесь! Я сам его доставлю.

По дороге на командный пункт батальона лейтенант завернул на пункт первой помощи, чтобы раненого перевязали. После перевязки Панаит, хотя и потерял много крови, мог идти без посторонней помощи. С КП батальона его отправили в село, где находился штаб полка, а оттуда на машине во второй отдел штаба дивизии.

Информированный командиром полка, начальник второго отдела лично хотел допросить дезертира. К тому же он считал своим долгом сделать так, чтобы представить случившееся не простой попыткой дезертировать, а настоящим мятежом: четверо солдат из одного отделения пытались вместе перейти через линию фронта, предварительно совершив покушение на жизнь помощника своего командира отделения. Один из них был рецидивистом, которого отправили на фронт из тюрьмы для реабилитации. Данный случай должно рассмотреть с полным вниманием. Начальник второго отдела надеялся, что, допрашивая «дезертира-рецидивиста», сумеет напасть на след какой-нибудь коммунистической организации, которая, он был уверен в этом, действовала в частях на передовой.

Майор, начальник второго отдела дивизии, был кадровым военным. Занимая такую должность, он лучше других знал, насколько низок моральный дух войск на фронте. В этом отношении более чем убедительны были донесения, которые он получал из частей и лично перечитывал и обобщал. Почти ежедневные попытки перехода через линию фронта, явные случаи неповиновения, разговоры, открыто выражаемые мнения по поводу неизбежного и скорого развала фронта, прозрачные намеки по поводу «судьбы бояр» после поражения в войне. Донесения сообщали также об интересе, с каким солдаты слушали передаваемые через установленные на передовой репродукторы выступления румынских солдат и офицеров, находившихся в советском плену.

Майор внимательно читал абсолютно все донесения, подчеркивал наиболее важные места и на их основании составлял сводки вышестоящим штабам. Из генерального штаба почти ежедневно поступали приказы и циркуляры, требовавшие самых жестоких мер для «укрепления дисциплины и подъема морального духа войск». В свою очередь майор созывал офицеров информационной службы из частей и передавал им копии полученных сверху распоряжений, а в заключение выступал перед ними с небольшой речью. Но с каждым днем он и сам все больше убеждался в абсолютной неэффективности получаемых и передаваемых им дальше приказов, как и его ура-патриотических речей, в которые он сам давно перестал верить.

Про себя он часто думал: «Напрасно! Все потеряно. Фронт разваливается. Ничто уже не может спасти нас».

Он даже не отдавал себе отчета в том, что если он сам думает так, то и его моральный дух не выше, чем у солдат, которых он хотел вдохновить с помощью мер, предписываемых генштабом. Эти меры рекомендовали, в частности, расстрел всех «виновных в нарушении дисциплины» и «сеющих слухи, подрывающие моральный дух войск…»

* * *

Майор послал машину за Панаитом Хуштой, горя нетерпением допросить его. Но по дороге лопнула покрышка, и машина прибыла на КП дивизии, когда уже начинало светать.

Начальник второго отдела был в дурном настроении: у него только что был приступ печеночных колик. Он был измотан, ему хотелось есть, пить и особенно спать. В тот момент, когда Панаит Хуштой переступил порог, майор уже начал жалеть о проявленном им усердии.

«Деревня! Надо было передать его для допроса военному следователю».

Панаит Хуштой попытался встать смирно, но безуспешно, и он сгорбился, как старик.

— Эй ты, садись на стул, — сжалился над ним офицер, зная, что он ранен.

Панаит Хуштой сел, пробормотав еле слышное «слушаюсь», потом скрестил руки на животе, будто это могло уменьшить боль. Несколько мгновений майор разглядывал его со смешанным чувством любопытства и гнева.

«Деревенщина чертова! Гроша ломаного за такого не дал бы, а он смотри на что оказался способен!»

— Значит, так! Тебе так дороги коммунисты, что ты хотел сбежать к ним! Ты какой нации, румын, да?

— Румын, господин майор…

— А раз ты румын, как же они могут быть тебе так дороги, а?

Панаит Хуштой ответил не сразу.

«Если уж сцапали меня, живым не выпустят. Все одно расстреляют. А раз так, пусть не думает этот офицеришка, что запугает меня. Пусть знает, что у меня есть голова на плечах и я разбираюсь кое в чем».

Помимо его воли ему припомнился коммунист Буне, ставший инвалидом после истязаний.

— Дороги они мне или нет, не знаю. Но и ненавидеть их мне не за что!

— Что ты сказал, а?

— Сказал то, что думал. Но если речь идет о ненависти, то у них больше причин ненавидеть нас! — И, испуганный собственной смелостью, Панаит опустил глаза.

Майор, вопреки его ожиданию, не вышел из себя. Дерзкий ответ арестованного напомнил ему некоторые из полученных им донесений из частей: «…В среде солдат зародилась анархия, которая в не очень отдаленном будущем может вылиться в революцию…», «…из разговоров солдат между собой можно сделать вывод, что они не хотят больше воевать. Создается впечатление, что они полны решимости в случае советского наступления оставить свои позиции…», «…под влиянием событий и пропаганды солдаты не понимают и не хотят понять смысла войны. Они говорят, что в России люди жили хорошо, там в каждом доме электрический свет и достаток…»

Майор часто замигал и несколько раз провел рукой по лбу. Хватит!.. Какой смысл вспоминать теперь о том, что сообщали в своих донесениях офицеры информационной службы! Чтобы узнать, каков на самом деле моральный дух войск, ему достаточно послушать сидящего перед ним дезертира.

— Ты уже однажды был осужден за дезертирство, не так ли?

— Так точно, господин майор!

— Сколько лет тебе дали?

— Восемь.

— Восемь? Мало! Тебя расстрелять надо было. А с другими тремя изменниками родины как было дело? Какой ложью ты забил им головы, что они дали себя одурачить? Что ты им наговорил? Мол, убежим, у коммунистов нас ожидают столы, полные яств?

— Они давно уже надумали перейти на ту сторону, господин майор. Только ждали удобного случая.

— Что ты лжешь! Это ты их сманил! Говори правду!..

— Я и говорю правду. Они давно ожидали удобного случая. Но с таким командиром отделения, как этот негодяй Здреля, бежать было не так-то легко. Всю ночь, собака, не спит и не спускает глаз со своих людей. Поэтому они боялись. Знали, что их ожидает, если схватят. Эге, если бы не боялись, сколько народу перешло бы через реку! Вы думаете, что люди все такими же глупцами остались? Где там! Пробудились они. Да что там, будто вы сами не знаете этого!

При последних словах майор вздрогнул. «Быдло чертово! Понимает ли он сам, какую правду говорит? Может, он не такой уж простак, как я думаю».

— Э, да ты говоришь, как… коммунист! — повысил голос майор.

— А я и есть коммунист.

— Коммунист? Тогда другое дело! — Майор сразу оживился, представив, какие перспективы откроются перед ним, если ему удастся напасть на след коммунистической организации. — Значит, ты коммунист!.. Кроме тебя, в вашем полку много коммунистов? Если ты назовешь имена всех, я обещаю спасти тебя от расстрела.

— Да откуда мне знать их, господин майор? — ответил Панаит Хуштой. Он не понял, что именно хочет узнать от него майор.

— Хорошо… Хорошо… Предположим, что ты не знаешь их всех. Тогда скажи, с кем ты поддерживал связь? От кого получал приказы, кому передавал их? Ведь не будешь же ты утверждать, что работал один.

Только теперь Панаит Хуштой понял, какай подлости требует от него майор.

— Постойте, господин майор, вы меня не так поняли. Я назвался коммунистом, потому что думаю и чувствую как коммунист. Если же вы хотите от меня узнать настоящих коммунистов, сколько их в нашем полку, так этого я не знаю.

— Значит, ты не настоящий коммунист.

— Что ж, выходит, не настоящий!

— Ты только думаешь как коммунист.

— Да! Только думаю!.. Но не один я!

Майор вдруг почувствовал себя усталым, обессиленным: «Какой смысл терять понапрасну время? Что я могу узнать кроме того, что уже знаю? Ничего!.. «Только думаю!..» Не отдавая себе отчета, этот мужик-деревенщина при своей наивности правильно охарактеризовал фактическое положение дел: коммунистические идеи заразили солдатскую массу. Многие стали думать как коммунисты. И самое страшное не в том, что мы, вне всякого сомнения, проиграли войну. Самое страшное, что мы потеряем другое, более важное, именно потому что эти начали думать как коммунисты».

Майор опять провел рукой по лбу, потом раздраженно позвал:

— Часовой!

— Слушаю, господин майор!

— Заберите его отсюда! Отправьте его под конвоем к господину полковнику.

Следствие и составление дела об отдаче Панаита Хуштой под суд военного трибунала длилось четыре дня. На пятый день должно было состояться заседание военного трибунала, но в виде исключения суд состоялся прямо на КП дивизии.

Тем временем произошло вот что: напуганный все более частыми случаями перехода на сторону противника, а также проявлением неповиновения солдат на фронте, Антонеску специальным приказом уполномочил командиров дивизии «рассматривать на месте и наказывать вплоть до смертной казни путем расстрела за все случаи неповиновения в подчиненных им подразделениях», не передавая дел в военный трибунал.

Смертный приговор Панаиту Хуштой был первым приговором подобного рода, подписанным командиром дивизии, но он не был немедленно приведен в исполнение. Пока длилось следствие и суд, рана Панаита воспалилась, начала гноиться и возникла опасность общего заражения. В тяжелом состоянии Панаита временно поместили в госпиталь, и, поскольку приговор не мог быть приведен в исполнение немедленно, полковник-следователь письменно доложил генералу о создавшейся ситуации. На этом рапорте командир дивизии наложил следующую резолюцию: «В госпиталь! Расстрелять после выздоровления. Приговор привести в исполнение в присутствии представителей от всех подразделений дивизии. Пусть это послужит уроком для всех!»

Поскольку Панаит Хуштой находился в тяжелом состоянии, его эвакуировали в тыловой госпиталь. Конвоировал его солдат-резервист Кибрит Ион, которому было уже за сорок.

Когда они отправлялись, командир полицейской роты наказал конвойному:

— Ты, Кибрит, головой отвечаешь за заключенного. Если он убежит после того, как доктора поставят его на ноги, советую тебе лучше повеситься, чем появиться перед моими глазами. Вбил себе в голову?

— Вбил, господин капитан.

* * *

Панаита Хуштой оперировал доктор Спэтару, которого за глаза называли «доктор Хам-Хам».

Убежденный, что пациент все равно не останется в живых, он сказал ему об этом без всяких околичностей:

— Ну, операция окончилась успешно, однако ты все равно отдашь концы. Слышишь? Все равно.