И снова утро (сборник)

— Ладно, ты сам знаешь, господин старший надзиратель.

— Ты имеешь в виду коммунистов, да?

— Да.

— Вот засажу тебя на недельку в карцер, тогда посмотрим, что ты скажешь…

До того как Папаит Хуштой помимо своей воли попал на фронт, он не раз побывал в карцере за нарушения тюремной дисциплины.

На фронт его направили уже тогда, когда советские войска вышли на линию Яссы, Кишинев. Его взяли из тюрьмы и послали прямо на фронт в Молдавию. И поскольку он попал на фронт из тюрьмы, где отбывал восьмилетнее заключение за дезертирство, его передали под команду Думитру Здрели.

О сержанте Здреле командир полка часто говаривал и офицерской столовой, когда ему докладывали о том или ином поступке сержанта:

— Если хотя бы половина нашей армии состояла из таких солдат, как Здреля, положение на фронте было бы другим.

Сержант Здреля, родом из Галаца, до армии работал мясником. Этому ремеслу он научился от своего отца Никуцы Здрели, хозяина самых больших и современных скотобоен в городе. Впрочем, Никуда Здреля мог похвастаться не только своими скотобойнями. Он владел домами на целой улице в Галаце, образцовой во всем уезде фермой. Никто из других мясников не имел таких крупных сумм в двух самых надежных банках. Обладая таким богатством, он без труда добился, чтобы его единственный сын был мобилизован не на фронт, а на работу в тылу. Но к величайшему удивлению и отчаянию отца, сын записался добровольцем на фронт.

На все просьбы и угрозы отца у легионера Думитру был один ответ:

— Ты, отец, меня не брани, а ты, мать, не причитай понапрасну, потому что вы меня все равно не уговорите. Я уезжаю на фронт, и точка! Мне нравится война. А раз нравится, значит, поеду.

* * *

— Эй, ты слышал обо мне? — спросил Панаита сержант Здреля по дороге на передовую.

— Нет, господин сержант!

— Как, не слышал о сержанте Здреле? — удивился тот. Они шли по ходу сообщения, и в тишине ночи его голос звучал резко и громко.

— Нет, господин сержант, я не слышал о вас. Там, где я был, я не мог слышать.

— Уж я-то знаю, откуда ты прибыл. Так что берегись! Это я тебе говорю: берегись. Знай, что в церковь я не хожу…

Но Панаит Хуштой не испугался угроз. Не испугался и тогда, когда от других узнал, что за человек этот Здреля. Панаит уже принял решение: каким бы зверем ни оказался Здреля, не отступать от своего.

«При первой же возможности я перейду к товарищам, к русским», — твердо решил он.

Над позициями царила ночь. Впереди было тихо. Где-то позади слышался скрип повозок, которые отвезли ужин на передовую и теперь возвращались в тыл.

— Ты заряжающий номер один у пулемета, — уточнил сержант. — Понятно?

— Понятно!

— Хорошо. Теперь до утра отдыхай.

Здреля вышел из окопа и улегся прямо на траву, как он делал всегда. Он не боялся, что его может настигнуть осколок. За годы воины он не раз бывал на волосок от смерти и в конце концов уверовал, что нет еще такой пули или снаряда, которые достали бы его.

Панаит выглянул поверх бруствера. Как раз между позициями двух армий протекала река Молдова. Между тем повозки удалились, и скрипа немазаных колес уже не стало слышно. Ночь была теплая, тихая. Только неподалеку от него громко храпел кто-то из солдат.

— Умаялся, бедняга, — посочувствовал Панаит, опускаясь на дно окопа.

Утром, когда начало светать, над рекой стелился легкий туман.

— А где их линия? — спросил он одного из солдат.

— Там!

«Там» было совсем не близко: сначала река, потом минные поля. Да, совсем не легко было добраться «туда», особенно ему, еще не освоившемуся с фронтовыми порядками.

«Может, найду себе товарища среди «старичков». Они знают, где проходят минные поля и где мы могли бы проскользнуть, чтобы нас не засекли свои», — подумал он, исподтишка разглядывая солдата, который только что проснулся и зевал так, что трещали скулы.

Его надежды оправдались. Через неделю он уже нашел не одного, а троих солдат из своего отделения, которые были готовы попытаться перейти через линию фронта, к русским. Впрочем, не было почти ни одной ночи, чтобы в их или в другом каком-нибудь полку по крайней мере одни человек не перешел линию фронта. Беглецов нередко ловили и отдавали под суд. Но несмотря на наказания, которые ожидали схваченных при попытке перейти через линию фронта — а всем им грозила смертная казнь, — каждую ночь совершались все новые и новые, нередко удачные, попытки к бегству.

Для Панаша Хуштой и его товарищей риск при попытке пересечь линию фронта был еще больше. Дело в том, что их командир отделения, сержант Здреля, будто предчувствовал что-то и всегда был начеку. Он и раньше спал очень чутко, но теперь при малейшем шуме вскакивал на ноги. Большую часть ночи он не спускал глаз со своих людей, а спал днем, когда солдатам не было никакой возможности убежать.

— Смотрите у меня! — говорил он солдатам из своего отделения. — Не дай бог, кто-нибудь из вас попытается перейти туда! Вы опозорите меня перед начальством. Я собственноручно расправлюсь с негодяем. Особенно тебя, Хуштой, предупреждаю!

— Да никто и не собирается бежать! — успокаивали его солдаты.

Но Панаш и остальные трое, с которыми он сговорился, были полны решимости осуществить свой план. Ожидали только удобного случая. Наконец такой случай подвернулся. Время близилось к полуночи, когда за сержантом Здрелей пришел связной.

— Господин сержант, срочно явитесь к господину капитану.

— Зачем он меня вызывает?

— Не знаю!

Оказалось, его вызвали, чтобы послать за «языком».

Штаб дивизии в течение последних недель не раз приказывал захватить пленного, но приказ оставался невыполненным. Все предпринятые на их участке попытки заканчивались неудачей.

Но вот командир полка вспомнил о Здреле.

— Мой Здреля один достанет пленного, — похвастался он перед начальником разведотдела дивизии.

— Ну и пошли его.

Именно поэтому командир роты и послал связного за сержантом Здрелей.

Уходя, сержант передал отделение своему помощнику капралу, который ходил за ним по пятам как тень. Капрал находился на фронте уже два года. Он прибыл из полка, разгромленного русскими во время окружения, но никому об этом не рассказывал. Прежде чем попасть в отделение Здрели, он побывал в учебном центре в Сэрате, воевал в штрафном батальоне под командой гитлеровцев, чудом остался в живых, получив тяжелое ранение. Многие месяцы он провалялся в немецких госпиталях и после излечения оказался в полку, в отделении Здрели.

Солдаты ненавидели его так же, как и сержанта, и одинаково боялись их обоих. Поэтому после ухода сержанта Панаит Хуштой и его товарищи вовсе не почувствовали облегчения.

— С этим разбойником не легче, чем с тем, — сказал Стэника Стан, один из тех, кто готовился к побегу.

— Так оно и есть! — подтвердил другой.

И несмотря на опасения, они все чувствовали, что благоприятный момент наступил.

Заступив вместо Здрели командовать отделением, капрал Карымбу отправился доложить об этом командиру взвода.

После его ухода четверо собрались в окопе, где был установлен пулемет и где они находились в большей безопасности. Впрочем, эта мера предосторожности была излишней, так как все остальные спали крепким сном.

— Что будем делать, Панаит? Попытаемся? — спросил Стэника Стан.

— Я, братцы, думаю, надо попробовать. Другой такой случай не скоро подвернется.

— Хорошо, но что нам делать с этим негодяем Карымбу? Пока не вернется Здреля, он ведь глаз не сомкнет.

— Может, все же заснет, скотина.

— А если нет?

— Я, братцы, согласен с Панаитом, — вступил в разговор ефрейтор Кырстой, с которым Панаит подружился больше всего. — Нельзя упускать случая. А если Карымбу нам помешает, отправим его на тот свет. Когда он вернется от лейтенанта, я возьму его на себя.

— Нет, так не надо! — воспротивился Панаит Хуштой. — Он большой негодяй, я согласен, но зачем убивать человека?

— Тогда ступай и попроси у него пропуск на переход!

— Подожди, не горячись. Ты человек надежный, но тебе вредит торопливость. Видишь, я не считаю, что нужно обязательно убивать его.

— Ладно. Когда он вернется, я оглушу его пулеметной лентой, и около часа он не очухается, — нашел выход из положения Кырстой.

Панаит Хуштой на секунду задумался, а потом сказал:

— Ладно, только не убивай его!

— Не беспокойся, — успокоил его Кырстой, а сам подумал: «Велика потеря. Такого после смерти даже в ад не пустят».

— Пошли, братцы! — поторопил их Панаит Хуштой.

Они направились в ту сторону окопа, где должен был проходить Карымбу, и стали ждать. Остальные солдаты отделения крепко спали. Ночь стояла темная.

— Только бы он не задержался долго, — проговорил один из них.

Никто ему не ответил. Все молча и настороженно смотрели поверх бруствера окопа. Через несколько минут послышались шаги.

— Идет! — шепнул Стэника Стан.

— Теперь вся надежда на тебя, Кырстой! — добавил Панаит.

— За меня не волнуйтесь!

Пулеметная лента легонько звякнула в его руках.

— Только смотри не убей его! — снова предупредил его Панаит Хуштой.

На откосе бруствера возник темный силуэт капрала Карымбу. И в тот момент, когда капрал спрыгнул в окоп, Кырстой оглушил его ударом пулеметной ленты по голове. Карымбу беззвучно рухнул на землю.

— А теперь, братцы, за мной!

Команду взял на себя Кырстой, лучше всех знающий местность. Несколько раз он вместе со Здрелей ходил ночью в разведку и поэтому знал, где расположены минные поля и проходы в них.

Сначала они продвигались на четвереньках, потом ползком. Винтовки, подсумки они оставили в окопах, прихватив только вещевые мешки, так что при них не было ни одного предмета, который мог бы произвести шум.

Когда они удалились метров на сто, в душе у них начала крепнуть надежда. До них уже доносилось, хотя и слабое, дуновение ветерка с реки. Еще четверть часа… Если им удастся перебраться на другой берег реки, дальше уже будет легче…

Вдруг вверх взвилась ракета, потом еще и еще одна, осветив все пространство вокруг как днем.

— Наверное, это Здреля вернулся и поднял тревогу! — предположил Панаит.

Так оно и было. Придя из штаба дивизии, Здреля нашел оглушенного Карымбу. Отсутствие четырех солдат из его отделения сразу же было обнаружено. Здреля тут же поднял тревогу, и теперь беглецов искали, освещая местность вокруг ракетами. Земля была ровная, как ладонь, и хотя они слились с землей, их быстро обнаружили. Пока светили ракеты, по беглецам стреляли из автоматов, винтовок и минометов.

— Ребята! Каждый идет сам по себе! — скомандовал Кырстой, рванувшись вправо. Но прежде чем он успел броситься на землю, его прошила очередь из пулемета. Секундой раньше был убит Стэника Стан. Та же участь постигла и солдата Киву, которому осколок мины раздробил грудь и пропорол живот.

Панаиту Хуштой повезло. Когда открыли огонь, он, не имея опыта, испуганно застыл на месте от страха. Именно это и спасло его, так как весь огонь сосредоточился на остальных троих, пытавшихся спастись перебежками. Его же или не видели, или оставили в покое, посчитав убитым.

Минут через пять огонь стих, ракеты больше не освещали поле, вокруг вновь установилась тишина и темнота. Прошло еще несколько минут, прежде чем Панаит начал шевелиться. Он был жив и даже не ранен. Хуштой поднялся и сделал несколько осторожных шагов. Невероятно, но он цел и невредим. А другие?

Тихим голосом он позвал:

— Кырстой! Стан! Киву!..

Никакого ответа. Он начал искать своих товарищей и вскоре обнаружил Киву. Тот уже остыл, все его лицо было залито кровью. Потом Панаит отыскал и остальных двоих. Убиты, все трое убиты! Только он один остался в живых.

«Лучше бы и меня убили, — с горечью подумал он. — Или спаслись бы все четверо, или погибли бы вместе».

Потом он вспомнил, что ему нельзя терять времени — через несколько часов начнет светать. Панаит глубоко вздохнул, ощутил сырой, прохладный воздух от реки, до которой было метров двести, не больше. Но как добраться до берега, не наступив на мину? Кырстой говорил ему, что весь берег реки, кроме небольших участков, усеян минами. А сколько опасности в этих двухстах метрах! Так неужели он уцелел от пуль и осколков, чтобы взлететь на воздух, наткнувшись на мину?

«Уж как мне суждено! Повезет или не повезет! Назад все равно нет пути».

Прежде чем двинуться дальше, он прошептал, будто мертвые могли услышать его:

— Пусть земля вам будет пухом, братья по несчастью!

Темнота стояла непроницаемая. Кырстой успел ему сказать, что идти нужно по тропинке, по которой они шли до этого, пока не выйдут на дорогу. На ощупь он установил, что находится на тропинке. Справа и слева большие участки местности заминированы. Чтобы не сбиться с дороги, он пополз, ощупывая землю ладонями. Там, где земля была утоптанной, мин не должно быть.

Минут через двадцать он добрался до дороги, о которой ему говорил Кырстой. Неужели она тоже заминирована? Панаит лег на землю и внимательно ощупал дорогу вокруг себя. Когда-то во время дождя там прошло много тяжелых повозок и колеса их оставили в грунте глубокую колею шириною больше ладони. По всей ширине колеи земля была твердой, и он мог быть уверен, что хотя бы на этом участке мин нет. Панаит двинулся дальше, продолжая ощупывать дорогу ладонями. Так прошло еще полчаса. Пот лил с него градом. По его расчетам, он должен был теперь находиться очень близко к реке. Внимательно прислушался. Если он идет по правильному пути, то должен слышать шум реки внизу. Но, хотя вокруг стояла абсолютная тишина, шума реки он не услышал. И тут он понял, что произошло. Он не двигался к реке, а, напротив, удалялся от нее. Теперь он был намного дальше от реки, чем когда свернул с тропинки.

«Что делать?» — с беспокойством спросил он самого себя, но не успел найти ответ, как вдруг услышал окрик:

— Стой! Кто идет?

Все произошло так неожиданно, что, не успев отдать себе отчет, Панаит Хуштой вскочил на ноги и рванулся назад, но в то же мгновение услышал выстрел и почувствовал теплоту и легкий зуд в ноге. Тут же кто-то подскочил к нему сзади, сбил с ног, скрутил ему руки за спиной.

— Кто стрелял, скотина?

— Бэрбуца, господин унтер-офицер, — ответил тот, кто набросился сзади на Панаита.