Америка справа и слева

Третий Маккормик, которого мы увидели на юго-западной рабочей окраине, кормил и первого и второго. Корпуса машиностроительного завода Маккормика были возведены еще в прошлом веке и выглядели усталыми, изможденными стариками.

На днях Маккормик решил закрыть это предприятие. Рабочие ответили забастовкой. Отряды полиции оцепили остановившиеся цехи, заперли все выходы и входы, притаились в соседних переулках. В ожидании дела полицейские разминались, как боксеры перед выходом на ринг. На завод нас, конечно, не пропустили.

Мы думали: чем же закончится эта забастовка? Победой рабочих или такой же кровавой расправой, которую учинили власти восемьдесят три года тому назад на тихой рабочей улице Хеймаркетсквер в том же дымном заводском районе? Мы идем по этой знаменитой улице, где родился великий пролетарский праздник 1 Мая. Здесь полиция стреляла тогда в рабочих. И здесь же спустя три года капиталисты в благодарность за услугу поставили памятник полицейскому.

Памятника сейчас мы не увидели, хотя он значился во всех городских справочниках. Остался лишь постамент, на котором можно было прочесть слова: «От имени народа я приказываю быть спокойствию!» На ступеньках основания сидел бродяга, который, видимо, привык дремать под сенью бронзовой полицейской дубинки.

Но где же все-таки сам памятник?

— Кто-то взорвал здесь бомбу два дня тому назад, — объяснил нам шофер такси. — Полицейские собрали останки своего металлического собрата и куда-то увезли.

Полицейский приказ «быть спокойствию!» явно не выполнялся…

Нет спокойствия в городе Чикаго. Какое уж тут спокойствие, если на каждом углу стоят по два полицейских в стальных касках, а у дверей главного административного здания города обыскивают всех входящих сюда людей? Были бы обысканы и мы, если б не успели вовремя предъявить удостоверения «Правды».

Только после этого полицейские поверили, что у нас под плащами нет ни противотанковых гранат, ни автоматических пистолетов.

В этом новом небоскребе, сооруженном из стекла и стали, проходит суд над восемью молодыми людьми, обвиненными в заговоре против властей города Чикаго, Началось это «дело» в августе 1968 года. В те дни в Чикаго проходил предвыборный съезд демократической партии, который должен был избрать кандидата на пост президента США. Тысячи молодых людей собрались в городе, чтобы высказать протест против вьетнамской войны. Многие из них поддерживали кандидатуру сенатора Юджина Маккарти, бывшего профессора, поэта и историка. Он вел предвыборную кампанию под флагом критики американской агрессии во Вьетнаме. Его поддерживала часть интеллигенции и университетской «молодежи. Он называл этих юношей и девушек «моя армия», «мои гвардейцы».

Разгром «демонстрантов» начался на четвертый день съезда. Чикагские полицейские и солдаты национальной гвардии взя1ли в железное кольцо тоненьких девочек и бородатых юношей. Их били дубинками. Их швыряли на землю. Их топтали ногами. Это было зверское, садистское избиение, которому, казалось, не будет конца. Потрясенный Маккарти видел все это из окна отеля. Лицо его было залито слезами. В комнату вбежала его дочь.

— Папа, — кричала она, — сделай что-нибудь! Останови это избиение!

Что он мог сделать? Теряя самообладание, Маккарти решился на отчаянный поступок. Он позвонил в зал съезда и резко сказал своему помощнику:

— Сообщите председателю, что я снимаю свою кандидатуру. Я сдаюсь… Только пусть прекратят избиение детей.

— Поздно, — ответил помощник. — Поздно… Начался подсчет голосов.

В это время в зале представители пятидесяти американских штатов в алфавитном порядке называли имена кандидатов, за которых они собирались голосовать. Порядок нарушил руководитель делегации штата Висконсин. Вместо того чтобы произнести имя кандидата, он спросил:

— Неужели нет силы, которая бы заставила прекратить полицейский террор на улице?

— Что о нас будут думать во всем мире? — вслед за ним спросил руководитель делегации штата Мэйн.

Сенатор Маккарти потерпел поражение в зале съезда. И его «гвардейцы» были разбиты на Мичиган-авеню. Избиение было настолько чудовищным и кровавым, что даже буржуазная печать была надолго шокирована. Фотографии «взбесившихся полицейских» обошли все американские газеты и журналы.

Не успели осенние дожди смыть кровь с мостовых Чикаго, как в действие вступила американская юстиция. Сперва восемь молодых людей, которых назвали «зачинщиками беспорядков», вызвали в комиссию по расследованию антиамериканской деятельности в Вашингтоне. Затем дело было передано в чикагский суд. Решено было судить не полицейских, а руководителей мирной демонстрации молодежи.

Нас провели по этажам судебного помещения и, как гостям из другой страны, любезно показали выложенные молочным кафелем камеры предварительного заключения. Это были обыкновенные каталажки, выполненные, однако, в стиле новейшего «модерна», даже с шиком. Затем нам продемонстрировали искусно сработанный станок для снятия отпечатков пальцев, скоростные лифты, в которых арестованные отделены от стражи изящной узорчатой решеткой. И было во всем этом тюремном оборудовании такое великолепие и такой блеск, что, перенесись сюда из прошлого века какой-нибудь алабамский или техасский шериф, он, не задумываясь, превратил бы одну из камер в свой личный кабинет, чтобы отсюда осуществлять закон и порядок.

Внутренняя отделка судебного зала тоже была выше всяких похвал. Стеклянный потолок излучал дневной свет, и мы, было, принялись рассматривать чикагское небо, но вспомнили, что над нами еще двадцать пять этажей. У стен, отделанных под дуб, стояли полицейские, скрестив на груди могучие руки. Пятнадцать присяжных заседателей (трое из них — запасные) испуганно поглядывали на судью, который по-отечески журил адвоката.

— Почему в зал пускают не всех, а по выбору полиции? Вот вы и спросите об этом у полиции, — с улыбкой втолковывал адвокату сухонький судья в черной мантии, похожий на доброго и чудаковатого дачного деда.

— Но, ваша честь… — попытался что-то вставить адвокат.

— Садитесь! — неожиданно рявкнул судья. — Садитесь, вы, как там ваша фамилия?

— Ваша честь, — обиделся адвокат, — моя фамилия…

— А я все равно не запомню, — добродушно махнул рукой дачный дедушка. — Я таких, как вы, уже тысячи видел перед собой…

Судью-оригинала зовут Джулиус Хоффман. За овальным столом посреди зала сидит его однофамилец Эбби Хоффман, один из подсудимых. Что-то читает. Иногда отрывается от чтения и поглядывает в нашу сторону. Мы сидим в первом ряду загончика для прессы, совсем рядом с подсудимыми. Ближе всех к нам — взлохмаченный, бородатый Ли Вейнер. Неожиданно он оборачивается и вполголоса спрашивает:

— На каком языке вы сейчас говорили?

— На русском.

— Вы из «Правды»? Мы киваем.

— Это хорошо, — улыбается Ли Вейнер.

От стены отделяется полицейский, подходит к нам и сердито шипит:

— Общаться с подсудимыми не разрешается. Жестикулировать тоже не разрешается.

Адвокат снова начинает что-то доказывать судье. Репортеры рядом с нами скучают. В зале суда запрещено фотографировать и снимать на кинопленку (это чтобы под видом камеры или треноги в зал не протащили бомбу или автомат). Поэтому места фототелекинорепортеров занимают художники. Работают они для газет и телевизионных последних известий. Мы замечаем, что один из них рисует нас. Это господин средних лет с лысиной и черными чаплинскими усиками. На шее у него завязан прелестный голубой бант.

— Поправь галстук, — шепчет Вашингтонец Москвичу, проводя расческой по своей шевелюре. — И вообще давай меньше шевелиться. Портреты могут выйти плохо, и мы предстанем перед американскими телезрителями в искаженном виде.

Мы принимаем неподвижные позы. Вскоре художник рассовывает карандаши по карманам, закрывает альбом и торопливо поднимается с кресла.

— Пойдем покурим. — Вашингтонец толкает локтем некурящего Москвича. — Измени хоть раз своему правилу. Иначе маэстро умчится на телестудию, так и не оставив нам своих визитных карточек.

В коридоре мы сталкиваемся с ним нос к носу.

— Господин художник, — обращается к нему Вашингтонец, — можно задать вам один творческий вопрос? Как мы получились на ваших полотнах?

Щеки художника заливаются краской.

— Простите, но я вас, кажется, не рисовал, — мямлит он в смущении.

— Мастера всегда скромничают, — подбадривает его Москвич. — Но нам почему-то кажется, что вы нас рисовали.

— Вполне возможно, — мнется художник. — Но, очевидно, это были только наброски.

— Отлично! — успокаивает его Москвич. — Покажите наброски хотя бы в порядке консультации. Разумеется, если это не нарушает свободы творчества.

Художник растерянно открывает альбом. Батюшки! Да он, оказывается, карикатурист!

— Что, не нравится? — суетится художник. — В таком случае я не отдам рисунок на телевидение, а помещу в свою коллекцию. У меня дома прекрасная криминалистическая галерея. Я был на процессе Джека Руби в Далласе, и сделал несколько очень удачных портретов. Есть немало других уникальных работ.

Перспектива оказаться в одной галерее с уголовными элементами кажется нам не совсем привлекательной.

— Отдайте лучше на телевидение, — советует Вашингтонец.

— Но ведь вам не очень понравилось…

— Нет, почему же? — поддерживает Вашингтонца Москвич. — Рисунок что надо. Чувствуется школа и вообще…

Из-за неплотно прикрытой двери, ведущей в зал судебного заседания, слышится какой-то шум, и мы спешим туда.

Прибежали мы как раз вовремя, чтобы присутствовать при блестящем проявлении американской демократии.

— Замолчать! — визжал судья Хоффман и что было силы лупил судейским молотком по столу. От доброго дачного деда, каким он казался нам еще полчаса назад, не осталось и следа.

— Я прикажу заклеить вам рот и приковать к стулу! — вопил судья, потрясая молотком над головой.

У стола подсудимых, смело, глядя судье в глаза, стоял молодой курчавый негр. Это был Бобби Сил, один из лидеров партии «Черные пантеры».

— Я отказался от защитника, — говорил Сил, не обращая внимания на крики судьи, — я сам защищаю себя, и вы не имеете права лишать меня слова…

Взъерошенный, как петух после драки, судья плюхнулся в кресло и пальцем поманил полицейского офицера. Тот на цыпочках помчался к судье, поддерживая левой рукой позвякивающие на бедре наручники. Выслушав судью и кивнув, офицер опрометью кинулся из зала.

Продолжая говорить, Бобби Сил, подобно профессору, читающему лекцию, делал шаг от стола то в одну, то в другую сторону.

— Что вы там шляетесь по залу! — снова взвился успевший отдышаться судья. — И замолчите же, наконец! Я вас все равно не слушаю.

— Вы хотите запугать тех, кто выступает против войны, против всей социальной и политической системы, — громко сказал Сил.

В зал входят трое полицейских во главе с офицером. Судья кивает им головой. Полицейские молча подходят к Силу.

Дальше все развертывается как в посредственном голливудском боевике. Полицейские профессиональным приемом хватают Сила за руки и за голову. Секунда, и щелк, щелк — руки Сила в наручниках. Другая секунда — щелк, щелк — и руки Сила, опущенные по швам, прикованы к ножкам стула, на который он усажен силой.

В зале поднимается невообразимый шум. Кричат подсудимые. Вопит судья. А полицейские продолжают возню вокруг Бобби Сила. Они окружили его, и нам не видно, что они там с ним делают. Но вот они расступаются, и нам открывается незабываемая картина: рот скованного Бобби Сила заклеен широкой клейкой лентой.

В неожиданно наступившей тишине слышно, как шуршат по бумаге карандаши художников. Но вот шум и крики раздаются с новой силой.

— Прекратите эти средневековые пытки! — кричит адвокат подсудимых. — Вы обесчестили закон, судья Хоффман. Мне стыдно, что я американский юрист…

А судья тихонько, беззлобно посмеивается. Он снова похож на чудаковатого дедушку.

Мало-помалу шум стихает. Теперь справа от судьи под сенью какой-то по-домашнему уютной зеленой лампы сидит свидетель обвинения полицейский Пирсон. Под! видом студента он затесался в ряды демонстрантов, когда, по его словам, в полицию полетели камни и бутылки.

— А может быть, вам это показалось? — спрашивает его адвокат.

— Как мне могло показаться, когда я сам кидал? — тупо глядя на судью, говорит провокатор.

Судья пошлепывает тонкими старческими губами и окидывает свидетеля взглядом, в котором отчетливо читается: «Ну и болван же ты, братец! Этакое сморозил, дубина!»

— Перерыв! — объявляет судья вслух, и взметнувшиеся полы черной мантии, как крылья, стремительно уносят его в боковую комнату…

Если бы рядом с нами сейчас был мистер Адамс, он бы, наверное, сказал:

— О нет, джентльмены! Вы ничего не понимаете. В Чикаго должен, обязательно должен быть памятник полицейскому. Чикаго достоин этой чести.

ПОЛИЦЕЙСКИЕ И ГАНГСТЕРЫ

Считается, что полицейское управление города Чикаго по своей организации не имеет себе равных в мире.

Считается также, что в том же городе Чикаго орудуют самые отпетые бандиты, самые зверские налетчики, самые наглые похитители детей.

— И то и другое совершенно справедливо, — говорили нам знакомые чикагцы. — На этот счет имеются точные официальные данные.

Нам же все это казалось странным и противоречивым. В самом деле, почему так мирно уживаются чемпионы мира — полицейские и чемпионы мира — воры? Как возник столь диковинный симбиоз?

Получить компетентное разъяснение можно было либо у гангстеров, либо у полицейских Полицейское управление, как указывал городской справочник, помещалось по улице Стейт-стрит, 1121. Адресами гангстеров мы тоже располагали, но, посоветовавшись между собой, решили первый визит нанести все-таки властям.

В вестибюле полицейского управления за белым столом сидели сержант и пятеро полицейских.

— У вас что-нибудь случилось? — сухо спросил сержант.

— Нет, ничего. Но мы бы хотели познакомиться с работой полиции города Чикаго.

— А вы, собственно, кто такие?

Мы протянули рекомендательные письма.

— «Правда»?

За столом дежурных возникла финальная сцена из «Ревизора». Молчание длилось долго. Затем сержант снова прочел наши бумаги, вопросительно взглянул на нас, развел руками и сказал своим товарищам:

— Ничего не понимаю. Пойду доложу.

Мы встали в сторонку. Мимо нас то и дело пробегали детективы в штатском. Среди них, как в хорошей театральной труппе, можно было найти кандидатов на любую роль в оперативной игре. Одни выглядели преуспевающими бизнесменами, почтенными отцами семейств, другие были похожи на длинноволосых хиппи, третьи ничем не отличались от оборванцев. Один был под католического священника. Другой — под, маляра. Его комбинезон и кепка были обильно усеяны разноцветными кляксами. В руках он нес завернутую в холст малярную кисть и ведерко с белилами. Коллеги, придерживая фалды пиджаков, поспешно расступались перед ним.

Прошли две девушки-детектива, натренированные в поимках сексуальных преступников. У девушек были фигуры голливудских звезд и явно провокационные вырезы на груди. Взмахивая длинными искусственными ресницами, девушки деловито подтянули мини-юбки и проверили пистолеты в своих изящных дамских сумочках.

На выходе детективы небрежно показывали дежурному свои металлические жетоны-удостоверения и разбегались в разные стороны.