Америка справа и слева

— Ну, а вот если рядом начнут строить эти роскошные трехэтажные мотели компаний «Холидей инн» или «Говард Джонсон», мы погибли. Тогда мне уже не вернуть долга…

По-видимому, эта тема была не новой в семье Уайтов. И, судя по всему, это была ох какая неприятная тема! Миссис Уайт даже побледнела и перестала жевать кукурузу.

— Они богатые, — сказала она раздраженно. — Они даже в уборных телефоны ставят, в ванных комнатах, чтобы, плескаясь в ванне, постоялец мог поболтать с Лондоном или Парижем. Что мы против них? Они нас, конечно, раздавят, отец, — обратилась она к мужу. — Рано или поздно раздавят.

Воцарилось молчание.

— Хватит! — вдруг рявкнул мистер Уайт. — Хватит, мать, об этом, если не хочешь, чтоб я сошел с ума.

— А что нового в мире? — спросил Вашингтонец, пытаясь изменить тему разговора.

Хозяин махнул рукой.

— То же, что и вчера. Отдохните лучше с дороги. Посмотрите телевизор. В ваших комнатах он цветной.

Ну что ж, телевизор так телевизор. Один из нас повернул выключатель и испуганно отдернул руку: на экране бушевал пожар. Яркое пламя, казалось, вот-вот вырвется из гудящего ящика и опалит все вокруг. Комната наполнилась воплями вьетнамских женщин, ищущих в пламени своих детей. Но вот пожар исчез, и вместо него с экрана полетели в нас красно-белые блики вертушек полицейских машин, и ядреные полицейские дубинки с глухим стуком и хрустом пошли гулять по спинам, головам, ключицам негров. Человеческая кровь полилась по экрану, и нам показалось, что она сейчас выплеснется на ковер нашей комнаты.

Но вот исчезла и кровь. Мы увидели старинный парк, опаленный пламенем «индейского лета», зеленую лужайку перед Белым домом, фонтан, чугунную решетку и дряхлого старика с плакатом на груди: «Верните наших сыновей из Вьетнама».

День кончился. Телевизионные летописцы подводили итоги.

СТАРИК ЧИКАГО

Город Чикаго заблаговременно выслал свои визитные карточки. Вокруг виднелись кукурузные поля и в огражденных квадратиках лугов паслись буренки, а по дорогам уже завертелись стрелки указателей: «Чикаго-Уэст», «Чикаго-Ист», «Чикаго-Луп»…

Город, которого еще не было видно, перестраивал машины в новые порядки. Направо и налево к заводским районам и строительным площадкам стали сворачивать траки — огромные грузовики, похожие на самоходные пульмановские вагоны. А постройки фермеров уже уступали место приземистым складским помещениям, прокопченным мастерским, разгрузочным площадкам, гаражам.

Дорога в Чикаго-Луп, деловую часть города, обходила предместья с востока. Она шла по прорубленному бетонному ущелью, ныряла под автомобильные мосты, под переплетения железнодорожных путей и вдруг выбежала к самому берегу озера Мичиган. И тут же поверх зелени скверов мы увидели башни небоскребов. Это было восхитительное зрелище. Небоскребы так легко и просто уходили в небо, что казались нарисованными искусной рукой декоратора на театральном заднике. В затылок одним небоскребам толпились другие. Они старались привстать на цыпочки и через головы счастливцев, захвативших первый парадный ряд, тоже увидеть прекрасное озеро, покрытое белыми облачками яхт.

Домам было тесно. Два шестидесятиэтажных небоскреба-близнеца, издалека похожие на кукурузные початки, не найдя себе пристанища на земле, спрыгнули в воду. Радуясь своей догадливости, они тут же стали извлекать выгоду из своего земноводного положения. Кукурузные початки выбросили причалы, у которых швартовались легкие прогулочные теплоходы с обалдевшими туристами.

Залитое солнечным светом Мичиган-авеню упиралось в многоэтажное здание страховой компании. Поток машин умерил свой бег, свернул налево и заметался между небоскребами. Стало темно и мокро. Нельзя было понять, пошел ли дождь или это остатки вчерашнего ливня стекают каплями с плоских крыш. Мы ехали узкими улицами-пещерами, где не растет ни единого деревца, куда вот уже полвека не заглядывает луч солнца. Очарование небоскребами быстро проходило» Хотелось остановить первого же прохожего и спросить его:

— Скажи нам, человек, как тебе живется здесь, среди всех этих невообразимых квадратов, кубов и пирамид? Стал ли ты свободней, крепче, уверенней? Или, наоборот, рядом с каменными коробками, закрывшими от тебя солнце и небо, ты почувствовал себя маленьким, беспомощным муравьем?

Но прохожим некогда было отвечать на вопросы. Оглушительно свистя, по стальной эстакаде, ставшей вторым этажом над улицами, проносились вагоны надземки. Спертый воздух вырывался из вентиляционных труб старенького, заплеванного метро. Люди бежали по тротуарам, приняв тот бешеный спринтерский темп, который предложил им семимиллионный город.

На мостовых было еще теснее, чем на тротуарах. Машины, точно слепые котята, тыкались в разные стороны, и, не находя выхода, отчаянно фыркали, и выпускали едкие шлейфы дыма.

Наверное, было бы разумней отдать город на три дня на разграбление варварам, чем навечно пускать сюда расплодившееся до невероятных размеров и потерявшее всякое управление разнокопытное автомобильное стадо. Можно сказать, Чикаго возникал дважды: сначала его строили для людей, а потом перестраивали для автомобиля. Людей загоняли под землю, на переходные мосты, чтобы дать простор автомобилю.

Жителей лишали крова, чтобы на месте их домов построить многоэтажные автомобильные парки.

Парк — это та же вокзальная камера хранения с той лишь разницей, что сюда сдаются не чемоданы, а автомобили. Владелец машины передает ее служителю парка, а тот ставит автомобиль на соответствующую полочку соответствующего сусека соответствующего подземного или наземного этажа. Даже если вы явитесь за своей машиной _ через минуту, вам нужно будет затратить полчаса, чтобы получить ее назад.

Мы оставили машину в парке и отправились по городу. Рядом с парком помещался автобанк (все для автомобиля!), куда клиенты въезжали прямо на машинах и, не вставая с сидений, совершали все необходимые денежные операции. У въезда в автобанк стоял неопрятный старик и держал в руках листовки, отпечатанные «обществом Джона Бёрча». Всего за пятнадцать центов он брался объяснить, что такое мировой коммунизм и как с ним бороться. Иногда бёрчист пытался бежать за прохожими. Прохожие листовок не покупали.

На улице Стейт-стрит, где, как указывают местные справочники, находятся лучшие магазины мира, мы увидели заросших волосами людей, вся одежда которых состояла из продранных рыжих одеял, наброшенных на плечи. Их было человек пятнадцать. Они стояли в ряд вдоль кромки тротуара, подняв вверх посохи и повернувшись лицом к ослепительным витринам. На их шеях висели вериги, а волосы были обильно посыпаны пеплом.

Мы подумали, что идет киносъемка, но, оглянувшись по сторонам, не заметили нигде ни «юпитеров», ни кинокамер. Вокруг удивительной группы останавливались прохожие. Один из пришельцев вышел вперед и обратился к толпе:

— Я вместе с другими пророками мира явился в Чикаго, потому что господь сказал мне: следуй за серым облаком. Господь сказал: оденься в лохмотья и истреби себя. Вопияй так, будто у тебя есть единственный сын, и ты приносишь его в жертву…

Какой-то господин в шляпе и перчатках протиснулся сквозь толпу и, выплюнув изо рта жевательную резинку, обратился к «пророку»:

— Скажите, пожалуйста, а как вас зовут, сэр?

— Меня зовут Иешуя, — ответил тот.

— А откуда вы будете родом?

— Моя родина — Египет, древний мир, — уклончиво ответил «пророк».

— Это очень, очень интересно, — промолвил господин и, полностью удовлетворив свое любопытство, пошел прочь. Толпа стала расходиться. «Пророки мира» сбились в кучу, завернули за угол и исчезли, как призраки. Улица приняла свой обычный вид.

На одном из небоскребов, увенчанном огромной скульптурой древнего бога плодородия, мы заметили рекламу, которая возвещала, что здесь находится крупнейший хлебный рынок мира.

— Ничего нет удивительного, — засмеялся Москвич, — в таком чудо-домике можно упрятать добрую сотню элеваторов.

— Зайдем, однако, — предложил Вашингтонец.

Мы ожидали увидеть нескончаемую ленту транспортеров, разгрузочные площадки, зернохранилища, ряды автоматических весов. Но в хлебном небоскребе совсем не оказалось хлеба. В вестибюле расположились богатые магазины, справочный оффис. Если бы сюда запустили курочку, то она наверняка погибла бы с голоду, так и не найдя зернышка ни на одном из пятидесяти этажей.

Откуда-то сверху донесся многотысячный рев. Та, кой рев Москвич слышал лишь однажды. Это было на корриде в испанском городе Памплоне, когда любимец публики, знаменитый матадор дон Энго из Кордовы одним ударом шпаги убил огромного и свирепого кастильского быка.

Мы поднялись на несколько этажей, прошли тремя коридорами и оказались на застекленном балконе. Отсюда открывался вид на громадный зал размером с хоккейную площадку. Нет, это была не коррида. Это было зрелище пограндиознее!

В зале резвились полторы тысячи взрослых мужчин. Одетые в одинаковые желтые пиджаки пижамного покроя, они напоминали пациентов сумасшедшего дома. Здесь, как и в каждом заведении подобного рода, клиенты вольны были вытворять все, что им только взбредет в голову. Обладатели пижамных пиджаков собирались в кучи и разбегались по углам, писали мелом на стенах, показывали что-то друг другу на пальцах и отчаянно вопили. То и дело раздавались свистки, звонил колокол. По залу пробегали женщины в белых кофтах, которых мы поначалу приняли за медицинских сестер.

И все-таки здесь продавался хлеб. На наших глазах тысячи бушелей пшеницы были проданы в Южную Америку, оттуда ушли в Австралию, вернулись назад в Чикаго и снова отправились за океан.

Только этот хлеб никак нельзя было назвать именем существительным. Фермеры Канзаса и крестьяне Италии еще только собирались бросать зерна в землю, а весь их будущий урожай уже продавался с молотка. Ему предстоял долгий и длинный путь к конкретному едоку через руки сотен перекупщиков и спекулянтов. По громадному залу метались не сумасшедшие, а маклеры, представляя тысячи хлеботорговых компаний, разбросанных по всему капиталистическому миру.

В странных и невообразимых действиях пижамных джентльменов мы постепенно стали замечать определенную систему. В зале помещалось пять круглых платформ-колец, имевших шесть ступенек вверх и еще шесть ступенек вниз. Платформы назывались здесь ямами, а каждая ступенька соответствовала одному из двенадцати месяцев года. В ямах то и дело объявлялись аукционы на овес, пшеницу, кукурузу, сою, бобы, маис. Маклеры срывались с места и становились на ту ступеньку-месяц, на которой они хотели заключить сделку. Цены катились книзу и взлетали вверх, на размышления оставались доли секунды. В ход шли руки и пальцы. Ладонь, повернутая наружу, означала, что данный маклер покупает товар, а ладонь, обращенная внутрь, свидетельствовала, что товар продается. При этом каждый оттопыренный палец показывал, что в обороте находится пять тысяч бушелей зерна. Все было ясно без всяких слов, но маклеры вопили так, что волосы вставали дыбом. Как выяснилось, они вопили не только от азарта. По законам биржи тайные сделки запрещены, поэтому маклеры, жестикулируя руками, обязаны выкрикивать свои цены.

Рядом с каждой ямой размещались междугородные телефоны, стучали телетайпы, скользили телеграфные ленты, на электрических табло загорались колонки цифр. Приказы фирм о купле и продаже поступали со всех концов света в другой зал, откуда мгновенно передавались маклерам…

— А овес-то нынче почем? Овес-то нынче дорог? — услышали мы за своей спиной.

Если бы эта фраза была сказана не по-английски, а по-русски, то можно было бы предположить, что на смотровой площадке возник старый московский извозчик.

Мы оглянулись и увидели старика с крупным, мясистым носом и вздыбленным клоком волос на лысой голове. Старик был одет очень скверно: потертый пиджак, латанный на локтях, засаленный, допотопный жилет, стоптанные, явно не по размеру ботинки. Он, не отрываясь, смотрел на колонки цифр, ползущих по электротабло, губы его дрожали.

— Смотрите, овес по-прежнему в цене! — сказал он страстным голосом. — Четыре года тому назад я поставил на бобы и лишился всего своего состояния.

Мне надо было покупать овес, сою — все, что угодно, но только не бобы! Ах, если бы я поставил на овес!..

Старик охал, сопел, прикидывал вслух, сколько бы он заработал сейчас денег, если бы истратил свое состояние на покупку овса.

— Я бы мог положить в карман пятьдесят тысяч, — прошамкал господин, оставшийся на бобах.

Мы окинули взором беснующийся зал в последний раз и покинули смотровую площадку.

Гигантский хлебный рынок и скромная хлебная корзинка… Заботы спекулянтов, ворочающих миллионами тонн зерна, и ежедневный хлеб насущный для семьи… В какой зависимости, в каком отношении друг к другу находятся эти две проблемы? Этот вопрос нам предстояло выяснить на митинге организации «Хлебная корзинка».

Мы отправились на этот митинг из центра города пешком и, пройдя всего лишь четыре квартала, неожиданно очутились совсем в другом мире.

Посетив Чикаго, треть века тому назад, Илья Ильф и Евгений Петров писали:

«Мы знали, что в Чикаго есть трущобы, что там не может не быть трущоб. Но что они находятся в самом центре города — это была полнейшая неожиданность. Походило на то, что Мичиган-авеню лишь декорация города и достаточно ее поднять, чтобы увидеть настоящий город… Едва ли где-нибудь «а свете рай и ад переплелись так тесно, как в Чикаго. Рядом с мраморной и гранитной облицовкой небоскребов на Мичиган-авеню — омерзительные переулочки, грязные и вонючие… Некоторые бедные улицы выглядят как после землетрясения, сломанные заборы, покосившиеся крыши дощатых лачуг, криво подвешенные провода, какие-то свалки ржавой металлической дряни, расколоченных унитазов и полуистлевших подметок, замурзанные детишки в лохмотьях».

Мы шли по Холмстэд-стрит, одной из главных улиц негритянского района, и поражались нищете, запущенности, какой-то мрачной безысходности, которая давила на эти бедные кварталы. Рай остался за нашей спиной, у подножия небоскребов. Впереди на сотню кварталов раскинулся ад.

Порывы ветра, долетавшие сюда с озера Мичиган, прижимали к земле густой, черный дым, который извергался из трубы какой-то фабрики. Дым расстилался по крышам невысоких домов, стекал по их стенам на тротуар, прилипал к окнам. Дым царапал горло, слезил глаза. К кислому запаху дыма примешивался аромат автомобильного бензина и тошнотворная вонь гниющих свалок.

В одном из окон вровень с тротуаром мы увидели негритянского мальчика лет пяти. Наверное, он подставил стул, чтобы взглянуть на улицу. Ручонки его вцепились в решетку, вставленную в проем окна. Он казался больным. Его огромные глаза с перламутровыми белками глядели на мир, расстилающийся перед ним. А мир был невелик. Его мир ограничивался, справа и слева рамками окна, задней стеной комнаты и стеной дома на другой стороне улицы. В этом мире взад и вперед мелькали автомашины и прохожие; пьяный старик спал на ступеньках крыльца; кошка обнюхивала груду пустых консервных банок у кромки тротуара; неопрятная толстая женщина копалась в мусорном чане.

Не было в этом мире ни «индейского лета», ни полыхающих осенним пламенем лесов, ни таинственного крика журавлей, летящих на зимовку. В этом мире не было самого главного, о чем мальчик еще не знал, о чем он еще не догадывался в свои пять лет, — в этом мире не было надежды.

Ему еще предстоит узнать эту боль, это страшное чувство — отсутствие надежды, вместо которой в его душе взойдут зерна гнева и ненависти. Жестокий старик — Чикаго! Не придется ли тебе со временем познать месть этого негритянского мальчика с перламутровыми белками, мир которого ты ограничил сегодня рамками окна с решеткой!

Скоро в самом Чикаго негров будет больше, чем белых. Они переселяются сюда с глубокого негритянского юга, где механизация сельского хозяйства лишает их работы и куска хлеба. Они надеются найти работу в промышленном городе. Но кому нужны здесь они, умеющие выращивать хлопок и ухаживать за мулами? Без образования, без профессии, они лишь увеличивают и без того перенаселенные негритянские кварталы города, пополняют армию обездоленных, армию «лишних людей», как с беспощадной откровенностью их называют в Америке.

Они взрывчатый материал огромной силы. На улицах уже ста восьмидесяти трех американских городов стучали пулеметы национальных гвардейцев, полыхали пожары, грохотали бронетранспортеры, лилась кровь. И белая, богатая, могучая Америка содрогается и покрывается холодным, потом при мысли о том, что «черный динамит» может взорваться во всех районах страны одновременно.

Состоятельные белые, так называемый «средний класс», не говоря уже о богачах, бегут из центральных городских районов в пригороды. Создается парадоксальная картина. Всегда и всюду окраины города были прибежищем бедноты. В Америке сегодня все наоборот.

Если представить себе крупный американский город в виде круга, то легко заметить его внутренние социальные кольца. Деловой и одновременно торговый центр остается пока что центром города, хотя и сильно сузившимся. Затем идет тонкое колечко кварталов белых жителей, по разным причинам, чаще всего материальным, не имеющих возможности удрать в пригороды. На это кольцо неумолимо давит широченное кольцо негритянских кварталов. Затем снова белое кольцо «среднего класса» и, наконец, утопающие в зелени, роскоши и неге пригороды, куда негров допускают лишь на несколько часов в сутки в качестве посыльных, садовников, привратников и горничных.

Мы уже упомянули о том, что деловое и торговое кольцо города с каждым годом становится все тоньше и тоньше. Белые переводят за город магазины и банки, культурные учреждения и конторы. Туда ведут прекрасные шоссейные дороги. Но вы не попадете в загородный магазин или в загородный оффис какой-нибудь корпорации ни в автобусе, ни в трамвае. Просто потому, что они туда «е ходят. В белые пригороды можно попасть только в автомобиле. Так называемые «торговые центры» за городом часто под одной крышей объединяют несколько десятков магазинов разного профиля, кафе, закусочные, банки, аптеки. Рядом строятся газолиновые заправочные станции, автомастерские, разбивается стоянка на две-три тысячи автомашин.

Но как все это далеко сейчас от Холмстэд-стрит, по которой мы идем пешком, встречая то вопросительные, то презрительные, то полные ненависти взгляды негров! Двое странных белых в этом районе обреченности и нищеты. Двое посторонних в этом царстве скорби и отчаяния.

Но вот и кинотеатр «Кэпитол», где сегодня состоится митинг. Полицейский помахивает своей дубинкой, косясь на негритянку, раздающую листовки. В другой руке у нее кружка для сбора пожертвований. «Помогите голодным детям!» — написано на кружке.

«Хлебная корзинка» — кампания сбора денег, продовольствия и одежды для бедняков была начата здесь по инициативе Мартина Лютера Кинга в 1966 году. Попросту говоря, одни бедняки делятся куском хлеба с другими бедняками. Вот и сейчас в тесно набитом зале кинотеатра падают медяки, в картонные кружки, которые обносят по рядам негритянские юноши и девушки. На груди у них символические изображения мешков сборщиков хлопка. Из рук в руки передают кружки негры, белые, пуэрториканцы, мексиканцы.

А на сцене под аккомпанемент органа звучит гортанная негритянская песня, полная боли и призыва:

Я иду по камням босыми ногами, И ноги мои кровоточат… О, как тяжек наш путь к свободе и свету!..

На сцене появляются хористы и несколько музыкантов. Гремит негритянский «спиричуэл» — духовный гимн. Гремит так взволнованно, страстно и эмоционально, что человека, впервые его слышащего, может мороз продрать по коже. Все слилось в этом гимне — негритянский темперамент, тоска раба по свободе, боль униженных и оскорбленных, призыв, мольба и, главное, надежда.

— О-о-о, верю! Наступит день…

— О-о-о, верю! Наступит час…

К богу здесь взывают без елейности и подобострастия. Его устали просить смиренно. К нему вопиют:

— Ты слышишь, бог!

— Слышишь ли ты?

Кажется, стены рухнут от этого вопля-стона. Прихлопывая в ладони, покачиваются в такт мелодии хористы. Гремит орган, грохочет барабан, рыдает труба. Прихлопывая в ладони, раскачиваются из стороны в сторону сидящие в зале. В зале царят экстаз, экзальтация. Искаженные лица обращены вверх, закрыты глаза. По щекам текут слезы.

— О-о-о, верю! — обрывается гимн.

К микрофону подходит молодой негритянский пастор Джесси Джэксон. Это он стоял рядом с Мартином Лютером Кингом на террасе мотеля в Мемфисе, и это к нему были обращены последние слова Кинга за секунду до рокового выстрела. Теперь Джесси возглавляет кампанию «Хлебная корзинка».

— Повторяйте за мной, — призывает молодой пастор. — Я беден, но я — Человек!

— Я — Человек! — стоя отвечают собравшиеся.

— Я голоден, но я — Человек!

— Я — Человек! — гремит в зале.

— Я — Человек! — восклицает Джэксон. — И не хочу, чтобы во Вьетнаме убивали подобных мне. Я — Человек, и я хочу знать, почему девяносто пять процентов богатства моей страны принадлежат лишь пяти процентам населения…

И снова грохочет «спиричуэл», полный мольбы и надежды. И надежда уже мелькает 'на нескольких заплаканных лицах: может быть, белый человек, наконец, поймет? Ведь все люди — братья.

В этот же день мы встретились с представителями тех пяти процентов населения, которые владеют всеми богатствами страны и которые заставили «Хлебную корзинку» обходить нищие кварталы, стучаться в лачуги бедняков, собирать крохи для голодных негритянских ребятишек. Мы познакомились с семейством Маккормиков, только не с людьми, а со зданиями. Особняк Маккормика стоял на тихой улице близ набережной Мичигана. Он был старомодным барином-аристократом, да к тому же еще иностранцем: все строительные материалы, вплоть до последнего кирпичика, согласно капризу владельцев, были привезены из Франции.

Маккормик-оффис, где помещалась контора корпорации, оказался элегантным небоскребом-молодцом. Он кичился безукоризненностью своих линий, нарядной мраморной рубашкой, искрившейся на солнце.