Америка справа и слева

Автомобилисты погибают в столкновении с автомобилистами. Бывает, что на широченных, прямых, как стрела, автострадах, где автомобили несутся со скоростью 100–120 километров в час, ошибка одного водителя приводит к столкновению двадцати и больше машин.

К чести американцев нужно сказать, что в подавляющем большинстве это искусные и дисциплинированные водители. И, тем не менее, автомобиль убивает их без всякой пощады.

Так что же такое автомобиль? Благо или наказание? В Америке — и то и другое. Автомобиль задавил общественный транспорт в городах, превратив автобусы, троллейбусы и трамваи в бедных родственников, которым уже нет места на улицах.

От этого страдают люди с низким заработком. Расплодившись в невероятном количестве, автомобиль требует, чтобы сносили жилые дома и на их месте создавали платные стоянки. И опять страдают люди с низким заработком. Автомобиль уничтожает тротуары во многих «резиденшэл», то есть жилых районах американских городов, лишив возможности человека пройтись пешком хотя бы до дома друга, живущего в двух кварталах от него, или до ближайшего магазина. Наконец, автомобиль создал в городах такой чад и угар, что «проблема воздуха, которым мы дышим», стала одной из главных американских национальных проблем.

Но американцы не забывают, что именно автомобиль создал Америке шоссейные дороги — предмет ее гордости и один из источников ее экономического прогресса. Многие американские ученые, по-видимому, не без основания, утверждают, что автомобильные шоссе сделали для развития страны, ее промышленности, сельского хозяйства, торговли, обслуживания населения гораздо больше, чем в свое время железные дороги. Это заметили и наши писатели. В главе «На автомобильной дороге» И. Ильф и Е. Петров писали: «Дороги — одно из самых замечательных явлений американской жизни. Именно жизни, а не одной лишь техники… Америка лежит на большой автомобильной дороге».

Вот по этой большой автомобильной дороге нас и мчала наша «Акулина»… Впрочем, стоп! Мы же до сих пор не познакомили читателей с «Акулиной». Это машина корреспондентского пункта «Правды» в Вашингтоне. Национальность — американка. Год рождения — 1968-й. Родилась в Детройте, на заводе «Шевроле», принадлежащем самой крупной в мире автомобильной корпорации «Дженерал моторс». Особые приметы — справа от панели управления изображена антилопа в прыжке. Возможно, даже антилопа-гну.

«Акулиной» окрестил ее Москвич за то, что ее номерной знак, выданный по месту жительства, начинается с букв «АК». Дети Вашингтонца — Юля и Вася, зовут ее иначе «Black beauty» — «Черная красавица». «Акулина», несомненно, красива. Но для детей главное то, что так называется автомашина у местного телевизионного кумира, смелого и непобедимого Бэтмэна — Человека — Летучая Мышь.

Вашингтонец был очень доволен машиной. Он уже успел объехать на ней несколько американских штатов, цифры на счетчике уже приближались к двадцати тысячам миль (американская миля — 1,6 километра), как вдруг в корреспондентский пункт «Правды» пришло письмо из «Дженерал моторс». В письме говорилось примерно следующее:

Дорогой сэр!

Прежде всего, мы имеем честь поздравить Вас с тем, что Вы обладаете такой прекрасной во всех отношениях машиной. Вы, конечно, уже убедились, сколь она хороша, послушна, изящна и т. д. Вы, разумеется, уже поняли, что продукция нашей фирмы на голову выше изделий всех прочих автомобильных фирм и т. д. Надеемся, что Вы и в дальнейшем будете покупать только наши прекрасные машины и т. д.

К сожалению, мы считаем своим долгом обратить Ваше внимание на маленькие дефекты в этом поистине замечательном автомобиле. Дело в том, что отработанные газы могут проникать в машину. Вы можете их не почувствовать и неожиданно (надеемся, этого никогда ее случится!) потерять сознание и даже (поверьте, нам тяжело об этом писать) умереть. Кроме того, на большой скорости может произойти досадная поломка в карбюраторе, и тогда Вам не удастся сбросить газ (мы молим бога, чтобы он этого не допустил) и остановить машину. Если же это произойдет, мы рекомендуем Вам переключить скорость, легонько нажать на тормозную педаль и т. д. Просим Вас как можно скорее привести Вашу прекрасную машину в одну из наших фирменных мастерских, где опытные механики бесплатно устранят перечисленные дефекты.

Вашингтонец был потрясен. В голове прыгала и вертелась строка из пушкинской «Песни о вещем Олеге»: «И примешь ты смерть от коня своего…»

И тогда Вашингтонец вспомнил, что где-то в вихре газетной информации он уже встречал сообщения о несчастных случаях с автомобилями «Дженерал моторс». Порывшись в досье, он нашел телеграмму агентства Юнайтед Пресс Интернэшнл, которая начиналась так:

«Детройт, 26 февраля 1969 г. Корпорация «Дженерал моторс» объявила сегодня, что она намерена временно изъять из продажи, а также подвергнуть проверке уже проданные машины в количестве 4 миллионов 900 тысяч штук. В это число входят 2 миллиона 400 тысяч машин типа «Шевроле» выпуска 1965–1968 годов».

Вашингтонец пошел к соседу по дому, у которого тоже была машина «Шевроле». Сосед, уже пожилой американец, был настроен философски. Смешивая для гостя виски с содовой водой, он говорил:

— Мой друг! Вам никогда не понять, что такое для американца автомашина. Я научился ее водить в том возрасте, когда еще нетвердо знал, сколько будет дважды два. Вся моя жизнь связана с автомобилем. Вы помните, где вы впервые поцеловали девушку? Я тоже помню: как и девяносто девять процентов американцев, — в машине. Это был «Форд» голубого цвета с четырьмя цилиндрами. Я не знаю свадебных обычаев других народов, но мы, американцы, прямо со ступенек церкви, где нас обвенчали, садимся в машину, от крыши до колес испещренную надписями: «Только что поженившиеся», «1 + 1 = 3», «Твои друзья всегда готовы прийти тебе на помощь» и прочей шутливой чепухой. Сзади к машине привязана связка консервных банок. Включив фары, мы с грохотом и воем клаксонов мчимся домой, сопровождаемые вереницей гудящих автомобилей родственников и друзей. А когда много лет спустя я приехал в родной городишко навестить мать, соседи выглядывали из окон и смотрели, прежде всего, не на меня, а на мой автомобиль, чтобы понять, что я теперь за птица и как у меня идут дела. И в свой последний путь на кладбище я поеду в машине, только не в своей собственной, а в похоронном «кадиллаке» черного цвета с шофером-негром в белых перчатках. И снова будет идти за мною вереница машин с включенными фарами, только уже не будет ни рева клаксонов, ни шутливых надписей… А письмо из «Дженерал моторс» я тоже получил, — кивнул головой сосед в в сторону письменного стола. — Полтора года ждали, сукины дети, что я задохнусь в их прекрасной машине!

… Рассуждая, таким образом, об удивительной судьбе, которую человек уготовил автомобилю, а автомобиль человеку, мы весело катили по землям штата Пенсильвания. И вдруг чуть ли не в самое ветровое стекло нашей машины ткнулась испуганная лошадиная морда. «Акулина» шарахнулась в сторону и остановилась у обочины. Мы выскочили на дорогу. Мимо нас промчался фаэтон, громыхая железными ободьями, натянутыми на два деревянных колеса. Пожилой человек с густой, окладистой бородой, но без усов, перебирая в руках вожжи и цокая языком, отчаянно погонял рыжую, в белых пятнах кобылу. На кучере была широкополая пасторская шляпа, черные брюки и такой же черный жилет, надетый поверх голубой рубахи. Рядом с ним сидела женщина в черном домотканом сарафане. На коленях она держала девочку, укутанную в черный платок.

Мы долго смотрели вслед этому странному экипажу. Вдруг мы заметили, что на пустынную дорогу выезжает карета, которую тащила пара гнедых. — Что же такое кругом творится! — воскликнул Москвич. — В трех часах езды от столицы самой автомобильной державы мира уже ездят на каких-то саврасках! Куда же девались «форды», «плимуты», «доджи», «кадиллаки» и «линкольны»?

— Наблюдательный глаз должен обнаружить немало и других любопытных явлений, — ответил Вашингтонец. — Обрати внимание: вокруг нет никаких проводов — ни электрических, ни телефонных. А видишь, вон там, на косогоре мужик идет за лошадкой и ковыряет землю плугом, который в иных местах можно увидеть лишь в музее.

Москвич тревожно оглянулся на «Акулину», опасаясь, что и она под воздействием неведомых нам законов уже превратилась в допотопный шарабан с двигателем в одну лошадиную силу. Но «Акулина» стояла на месте, сияя великолепными штампованными боками и мерно дыша всеми восемью цилиндрами. Она показалась Москвичу уэллсовской машиной времени, примчавшей нас из века лазера в давно минувший мануфактурный век.

— Американской цивилизацией здесь и не пахнет, — промолвил Москвич. — Мне кажется, что мы очутились где-то в средневековой Европе.

— Если говорить точнее, в средневековой Голландии, — поправил его Вашингтонец. — Предки этих крестьян, разъезжающих в фаэтонах, бежали сюда из Голландии в начале восемнадцатого века, спасаясь от религиозных преследований. Американцы называют их «голландскими немцами». Сами себя они зовут «простыми людьми», или эмишами. Я уже как-то раз проезжал по этим местам и запасся кое-какими справочными материалами.

Вашингтонец полез в машину, достал из портфеля свой старый блокнот и прочитал:

«Эмиши живут общиной, полностью сохраняя быт своих предков. Отвергают современную цивилизацию, которая, по их мнению, несет закабаление, превращает человека в раба денег и вещей. Они не летают самолетами, не имеют автомобилей и вообще не удаляются от своего дома далее чем на сто миль. Передвигаются в повозках или каретах, которые, кстати говоря, послужили образцом для кузова самой первой автомашины Форда. Эмиши не смотрят телевизор, не слушают радио, не ходят в кино, не пользуются телефоном. Они убежденные пацифисты. Еще их предки брили усы, чтобы не походить на офицеров. Современные эмиши следуют этой традиции. По этой же причине эмиши не пользуются пуговицами, полагая, что они придают одежде сходство с военными мундирами. Их девиз: «Земля никогда не предаст тебя, если ты отдаешь ей свою любовь. Земля никогда не сделает тебя несчастным, если ты любишь ее».

— Странно, однако, как это можно жить в двадцатом веке по обычаям восемнадцатого? — усомнился Москвич. — Интересно было бы поговорить с кем-нибудь из «простых людей».

— Вряд ли это удастся, — сказал Вашингтонец. — Эмиши не станут разговаривать с чужим человеком. Нелюдимость эмишей всем известна. Власти гарантируют им охрану от назойливости туристов. Существует также соглашение между «простыми людьми» и прессой: не посылать сюда журналистов, фотокорреспондентов, не пытаться брать интервью.

— Тогда давай попробуем подъехать поближе к какой-нибудь ферме, — предложил Москвич. — Просто посмотрим.

Машина свернула на проселочную дорогу, и вскоре мы остановились у частокола. Нам хорошо был виден высоченный дом, построенный из крупного камня еще, пожалуй, лет двести тому назад. Рядом стоял громадный амбар, откуда доносилось кудахтанье курицы и мычание коровы. У амбара были сложены поленницы дров: здесь не признавали ни газа, ни электричества. На дворе резвились босые дети в коротких штанишках на помочах. Женщина в черном сарафане крутила колесо колодца. Хозяин, широкоплечий, бородатый детина, стоя на ступеньках дома, точил косу. На цепи бесновался здоровенный волкодав.

Москвич высунул голову из машины и вежливо обратился к хозяину:

— Мистер, не могу ли я задать вам один вопрос?

— На него ответил мой волкодав, — не поворачивая головы, бросил безусый бородач. — Убирайтесь, пока я не спустил с цепи собаку!..

Дополнительных разъяснений нам не потребовалось.

Москвич откинулся на сиденье, а Вашингтонец нажал на газ.

Проехав несколько миль, мы заметили одноэтажное здание школы. Занятия еще не начинались, и примерно сорок ребят выстроились на лужайке перед школой в одну линию, как бегуны перед стартом. Мальчики были в подтяжках и в таких же, как у взрослых, широченных шляпах. На девочках были старушечьи платки и сарафаны с передниками.

Но вот раздался звонок, и дети стремглав помчались в школу.

На скамейке у входа сидел старик. Мы сначала подумали, что это сторож, но оказалось, что старик привел в школу внука. Вопреки ожиданиям старый эмиш ответил на наше приветствие. Он дотронулся рукой до шляпы и сказал:

— Мир вам, добрые люди.

Мы заглянули в окно. В широкой комнате стояло восемь рядов парт. Оказалось, что в единственной комнате школы одновременно шли занятия четырех классов — с первого по четвертый. Сегодня был день арифметики; каждый день в школе эмишей посвящается какому-нибудь одному предмету.

Обойдя школьное здание со всех сторон, мы снова приблизились к старику.

— Скажите, а где будет учиться ваш внук, когда окончит четыре класса?

— Нигде, — ответил старик. — У нас нет других школ. Они и не нужны. Вполне достаточно окончить четыре класса. А дальше человек должен черпать знания не в школе, а в жизни, в труде, в любви к своей семье, в мудрости старших.

— Но в наше время этого явно недостаточно, — затеял, было дискуссию Москвич, имевший опыт агитационно-масовой работы среди населения. — Люди уже давно летают в космосе. Вы, конечно, слышали об этом?

— Ничего не слышал. Это нас не касается, — хмуро сказал старик.

Он встал и, не оглядываясь, пошел от нас прочь…

Мы бы, наверное, так и решили, что жизнь «простых людей» наглухо скрыта от посторонних глаз, если бы на пути не попался музей эмишей. Вернее, это был самый обыкновенный магазин, где продавались вещи эмишей: одежда, вышивки, кухонная утварь, орудия труда. Здесь кончились тайны, и исчезла романтика. С красочных журнальных страниц, с цветных открыток на нас глядели позирующие безусые бородачи, женщины в черных сарафанах без пуговиц и дети в черных грубошерстных платках…

К музею-магазину подошел автобус, из которого высыпали туристы. Молодой гид в ярко-красной водолазке и джинсах объявил в мегафон, что желающие могут осмотреть дом эмишей.

— Сущие пустяки, доллар тридцать со взрослого, шестьдесят пять центов с ребенка, — завлекал туристов гид.

Бизнес был тем тараном, который беспощадно взламывал глухие стены средневековой общины эмишей…

Мы вышли из магазина-музея и направились к машине. Навстречу нам выехал фургон, доверху заваленный сеном. Сверху восседал парнишка-эмиш. Оглянувшись по сторонам и не заметив никого из своих, он достал из-за пазухи транзисторный приемник и приложил к уху. До нас донесся вой тысячеголосой толпы и захлебывающийся мужской голос, Популярный спортивный комментатор вел репортаж со стадиона города Чикаго о встрече регбистов Пенсильвании и Иллинойса…

Земля эмишей заканчивалась за четвертым холмом. Мы выбились на магистральное шоссе и вскоре свернули к таверне: наступала обеденная пора.

Официантка приняла заказ, сказала «о'кей» и тут же повторила наш заказ в микрофон, который был, закреплен на краю стола.

— Интересно придумано, — отметил Москвич и взглянул на часы. Ровно через четыре минуты сорок пять секунд управляемый по радио повар уже выдал наши бифштексы.

Рядом с нами сидел молодой человек c красивыми, печальными глазами. Черная вьющаяся борода и тонкие мушкетерские усы удивительно шли к его молодому лицу. Покончив с обедом, молодой человек развернул перед собой карту автомобильных дорог США и начал путешествовать по ней взглядом от Техаса до канадской границы.

— В Канаду? — спросил его Вашингтонец. Парень оторвал взгляд от карты и улыбнулся.

Видно было, что он понял, о чем его спрашивают.

— Нет, отправка во Вьетнам мне пока не угрожает, — ответил он. — Но если будет угрожать, то стану и я пассажиром «подземной железной дороги».

Кто-то «подземной железной дорогой» назвал цепочку людей, которые переправляли беглых негров в северные штаты, где рабство было уже отменено. Теперь так называют тайные пути-дороги, ведущие в Канаду, куда спасаются бегством от отправки во Вьетнам тысячи американских солдат и призывников. Им удается перебраться туда с помощью пацифистских, религиозных и студенческих организаций и просто американцев, не входящих ни в какие организации, но считающих американскую агрессию во Вьетнаме преступлением. Недавно в газеты просочилась такая цифра: из вооруженных сил США за год дезертировало свыше семидесяти трех тысяч человек, из них можно было бы сформировать несколько дивизий.

— Что же вы думаете об этой войне? — спросили мы у нашего соседа.

— Как и многие, считаю ее аморальной, бесчестной, более того, преступной.

Парень говорил твердо, как о вопросе раз и навсегда решенном, Да, он любит свою страну, но не хочет быть участником ее преступлений, Вина за эти преступления не покидает его «и день, ни ночь. Чтобы хоть как-то облегчить свою совесть, он, окончив университет, поступил в «корпус мира», работал в Колумбии.

— Разочаровался, — вздыхает он. — Какую я колумбийцам принес пользу? Никакой. Я им лекции о литературе читал, а в это время Рокфеллер грабил их без стыда и совести.

Видно, что парень честный, искренний, тяжело переживает вину своей страны перед другими народами. Таких, как он, сейчас в Америке немало. Говорит, что решил принять участие в демонстрациях за немедленное окончание агрессии США во Вьетнаме.

— Прощу вас, — сказал он на прощание, — не судите об американском народе по заявлениям генералов и безответственных конгрессменов. Если хотите понять Америку, встречайтесь больше с простыми людьми.

Радиофицированная таверна скрылась за поворотом, и опять наша «Акулина» понеслась по широкой автомобильной дороге.

Перед вечерам поток машин стал помаленьку редеть. Наиболее практичные седоки уже спешили выбраться из суетливого автомобильного стада и сворачивали на боковые дороги, к придорожным мотелям, чтобы найти для своих «доджей», «плимутов» и «шевроле» стойла подешевле.

Издалека мотели напоминали какие-то типовые сельскохозяйственные постройки, выполненные, однако, с необычайной (старательностью и аккуратностью. Длинное приземистое здание с чуть выступающим помещением оффиса в центре, с тонкими деревянными стенами под легкой покатой крышей, с дверьми, выходящими прямо на улицу, с маленькими зашторенными окнами, под которыми белыми прямоугольниками обозначены места для машин, — таким предстает перед путником мотель из окна машины.

Москвич уже заприметил, что небольшие американские городки, похожие друг на друга, как два «форда» одной модели, сошедшие с заводского конвейера 'в один и тот же час, начинаются и кончаются мотелями. Их много. Чтобы отвоевать, друг у друга постояльцев, они затеяли тяжелую конкурентную возню. Еще городка не видать, а рекламные щиты, как «солдаты в атаке, ворвались на придорожные лужайки, захватили господствующие над шоссе высоты. Мальчишка с медвежьей головой и в длинной ночной сорочке работал от фирмы «Трэвел лодж». С ним полемизировал важный пожилой господин в красном камзоле, сшитом еще во времена мистера Пикквика, который представлял интересы компании «Ромада инн». Сделанный из папье-маше пятиметровый ковбой чувствовал 'свое бесспорное превосходство перед рисованными конкурентами и самодовольно улыбался, указывая огромным перстом в сторону «Солнечного мотеля». И все они дружно сулили, свежую постель, уют, всякие удобства, которых, казалось, никак нельзя было ожидать от этих не веселящих глаз одноэтажных зданий.

— Где будем ночевать? — спросил Вашингтонец. Москвич пожал плечами. Ковбой из папье-маше не внушал ему доверия. Мальчишка с медвежьим лицом выглядел вульгарным дегенератом. Перспектива провести скучный вечер в обществе старомодного английского джентльмена не улыбалась ни Вашингтонцу, ни Москвичу.

— Давай доберемся до восьмидесятой дороги, пока еще светло, — предложил Вашингтонец.

И мы мчались вперед мимо рощ, полей и городов, не обращая внимания на ехидную ухмылку ковбоя, на приглашения вульгарного мальчика и на галантные поклоны чопорного зазывалы в красном — камзоле.

Внезапно оранжевый закат потух, качнулись верхушки ближнего леса. Ветер пригнал с океана грозовые тучи и разорвал их над самой восьмидесятой дорогой. Крупные капли дождя забарабанили по капоту. На асфальте опустевшей дороги расплывались морщинистые лужи. Стало темно и жутко. Отвергнутый мальчонка из «Трэвел лодж» казался теперь символом гостеприимства и уюта.

Мы еще долго разбрызгивали лужи на восьмидесятой дороге, прежде чем фары нашей машины выхватили из темноты контуры спасительного мотеля. Фыркая от восторга, «Акулина» перепрыгнула через обочину и ворвалась на заезжий двор. И хотя мы остановились в каких-нибудь трех метрах от парадной двери, выйти из машины было не просто: с неба низвергался сплошной поток воды.

На пороге появился парнишка. Он раскрыл над нами гигантский зонт, под которым могла бы спрятаться не только легковая машина, но и грузовик.

Выйдя сухими из воды, мы так обрадовались, что долго трясли руки нашему молодому избавителю и сгорбленному, сухому человеку, стоящему за конторкой. Он оказался владельцем мотеля мистером Чарльзом Уайтом. Пока мы обменивались взаимными приветствиями, ливень кончился. Вашингтонец отправился к машине, а хозяин мотеля пригласил Москвича взглянуть на отведанные номера.

— Здесь будете спать вы, а в комнате рядом — ваш спутник, — сказал мистер Уайт, распахивая дверь.

Москвич шагнул за порог и остановился в удивлении. Он не ожидал, что внутри невзрачного типового строения могут находиться такие отличные комнаты. Номер этого придорожного мотеля, затерявшегося в лесах штата Огайо, по существу, ничем не отличался от номера столичной гостиницы, в которой накануне останавливался Москвич.

Всю площадь пола занимал синтетический цветной ковер. Мебель была легка и удобна. Москвич отодвинул верхний ящик письменного стола и увидел в нем авторучку, конверты, бумагу, бланки для телеграмм, цветные открытки с видом мотеля, телефонную книгу и маленькую библию.

Над столом на полочке стоял небольшой телевизор. Полочка была на шарнирах, и телевизор можно 'было разворачивать вправо или влево, в зависимости от того, сидите вы в кресле или легли в постель. Чтобы телевизор не увезли в качестве сувенира, он был прочно прикован к стене изящной цепью.

— Вы, надеюсь, знаете, как пользоваться кофеваркой, эркондишеном и электрической печью? — спросил владелец мотеля. — А если хотите, чтобы ваш сон был крепок, мой вам совет: бросьте двадцатипятицентовую монету в автомат, — он дотронулся до маленькой металлической коробки на ночной тумбочке, — тогда кровать сама сделает вам легкий массаж. Вам потребуется лед? Дайте мне знать, я принесу. Впрочем, вы можете взять его сами в ящике около оффиса. А купаться не хотите? Бассейн с подогретой водой по ту старому мотеля, только я полагаю, что купаний вам на сегодня хватит…

В крохотной душевой все сияло изумительной белизной. Стаканы на стеклянной полочке были завернуты в целлофановую бумагу с надписью «стерилизовано». Даже унитаз подчеркивал свою девственность: чтобы пользоваться им, нужно было сорвать с него бумажную ленточку с надписью «стерилизовано». У кранов с холодной и горячей водой стопкой громоздились четыре полотенца разных размеров. Рядом лежала замшевая тряпочка для чистки ботинок.

— Если даже вы увезете эту тряпочку в кармане, — пошутил мистер Уайт, — мне будет выгоднее купить новую, чем отстирывать следы ваших ботинок с простыней.

Тем временем Вашингтонец подогнал машину прямо к двери своего (номера, и мы пошли в оффис. Пока мы расплачивались с мистером Уайтом, из боковой двери вышла жена хозяина и поставила на столике тарелку с жареной кукурузой.

— Прошу вас, господа, если вас не смущает это блюдо, — сказала она, улыбаясь. — Я читала в газете интересную историю. Один джентльмен так пристрастился к этому занятию, что жевал кукурузу даже ночью в постели. Его жена, не видя иного выхода, подала на развод. И, что вы думаете, суд нашел все основания для расторжения брака…

— Опасная вещь эта жареная кукуруза, — подтвердил Москвич, протягивая руку к тарелке.

— Да, для некоторых. Но мы с мужем любим кукурузу, а вот живем дружно. Недавно купили этот мотель…

— Сколько стоит это здание? — полюбопытствовал Москвич.

— Цена самого здания не имеет значения, — вступил в разговор мистер Уайт, который подошел к столику и взял горсть зерен. — Можно владеть отличным мотелем и прогореть, если не будет постояльцев. Это — как игра в рулетку. Я покупал не здание, я покупал бизнес. Разумеется, в рассрочку. Я должен уплатить прежним хозяевам очень много денег. Но при полной загрузке мотеля расходы оправдаются уже через три-четыре года.

— А служащих здесь много?

— Мы с мужем да наш сын, — ответила миссис Уайт. — Правда, утром нам приходят помогать две негритянки. Как ни говорите, надо убрать двадцать четыре номера. Везде сменить белье…

Мистер Уайт, его жена и сын совмещают в своих лицах весь многочисленный штат, который могла бы выдумать ретивая административная душа для этого небольшого мотеля.

— Я работаю и как директор, и как бухгалтер, экспедитор, уборщик мусора, телефонистка и портье, — сказал мистер Уайт. — Одна беда: спать мало приходится.

— Дела у нас, слава богу, идут пока неплохо, — улыбнулась хозяйка.

Мистер Уайт взглянул на нее с упреком.