Пароль - Балтика

Вылететь всей группой — двадцатью бомбардировщиками — не удалось. Пять машин нуждались в замене двигателей. В небе над Беззаботным построились и взяли курс на Эзель пятнадцать ДБ. Хотя доставку бомб на остров командующий КБФ возложил на корабли, Преображенский и его летчики взяли с собой по тысяче килограммов фугасок. Близ Нарвы — неожиданный встречный пулеметный бой с "юнкерсами". С маршрута балтийцы не сошли.

Островные аэродромы летчики знали лишь по карте. Пристально вглядываясь в изрез берега, они теперь старались запомнить наиболее характерные ориентиры.

По сравнению с обжитыми местами базирования на материке островной аэродром, к которому точно вывел Преображенский свою группу, ничем не напоминал такие базы, как Котлы или Беззаботное. Пейзаж унылый, однообразный. Далеко друг от друга как-то сиротливо стояли крестьянские дома.

Сделав круг над полем, Преображенский повел самолет на посадку. За ним Плоткин, Гречишников, Ефремов, Беляев, Фокин, Пятков и все остальные…

Балтийские летчики собрались в пустующем здании школы, в светлой классной комнате. Рядом с полковником Преображенским — генерал Жаворонков. Летчики смотрят на него. Ждут. Ждет и Преображенский. А генерал-лейтенант Жаворонков вглядывается в лица летчиков и штурманов, как бы оценивая, на что способен каждый из них.

Многое мог бы рассказать Семену Федоровичу об этих людях Преображенский — ведь он воевал с ними еще в финскую. К тому же подавляющее большинство летчиков и штурманов были однокашниками Евгения Николаевича по Ейскому училищу. Только полковник закончил училище раньше, чем, например, Гречишников, Плоткин, Серебряков, Пятков, Трычков, Евгений и Андреи Шевченко, Котов.

Михаил Плоткин, командир Краснознаменной эскадрильи, пожалуй, самый опытный в полку.

Василий Гречишников — уравновешенный, волевой пилот. Всего за несколько суток до перебазирования на Кагул торпедировал большой вражеский транспорт.

Вот Андрей Ефремов. Его ни разу не могли "достать" фашистские зенитки и истребители.

Сейчас балтийцы узнают о задании, которое еще не поручалось ни одному летчику…

Уж не забыл ли генерал, что пора начинать?

Жаворонков как-то вдруг понял, что ему будет мучительно трудно оставаться на земле, волноваться за балтийцев, ждать, пока они вернутся. И еще он понял, что завидует этим летчикам, которые скоро обрушат смертоносный груз на опьяненную военными успехами, самодовольную и кичливую столицу германского рейха.

— Начнем, дорогие друзья, — необычно для военных совещаний и особенно для себя сказал генерал-лейтенант Жаворонков. — Я уполномочен передать вам приказ Ставки — бомбардировать Берлин.

Словно пружина разжалась — летчики вскочили, грохнули табуретки, разлетаясь в — стороны, и грянуло громкое и гулкое "ура".

— Да, товарищи, Берлин! — генерал поднял руку, призывая к тишине. Знаете, что говорят фашистские главари? — Жаворонков достал из кителя несколько листков. — Геббельс неоднократно заявлял, что ни один русский самолет не в состоянии достичь столицы Германии, что никто не может преодолеть мощную противовоздушную оборону, опоясывающую район Берлина. А нас с вами вообще не существует, — усмехнулся Жаворонков. — Геринг хвастает, что вся русская авиация уничтожена.

Жаворонков когда-то был комиссаром. Он умел быстро создать нужное настроение, разбередить сердца. Он почти не комментировал слова Геринга и Геббельса, но ясно видел, что летчики испытывали те же чувства, что и он, и не стал больше тратить времени на объяснение обстановки.

— Карту, — приказал командующий авиацией Военно-Морского Флота.

Хохлов опередил офицера штаба и быстро извлек из планшета свою карту, привычным движением распахнул ее и положил на стол перед генералом.

Все увидели: красная карандашная линия вела по квадратам все дальше от островной базы Кагул в открытое море, затем поворачивала к германскому побережью, шла до Берлина.

Жаворонков недовольно скользнул взглядом по лицу Преображенского и спросил Хохлова:

— От кого вы узнали, что предстоит удар до Берлину?

— Ни от кого.

— То есть как ни от кого? Это знали лишь командир и комиссар. Кто из них вам сказал?

— Командир и комиссар ничего мне не говорили, товарищ генерал, ответил Хохлов, не опуская глаз. — Они ничего мне не говорили, но я знал. И все мы знали. Верили. Надеялись. Ждали.

— Да, мы все думали об ударе по Берлину, — сказал Плоткин.

— Давно готовы, — подтвердил Ефремов. Генерал смягчился.

— Ну, добро, — сказал он. — Я уж подумал, что у вас не знают, как хранить военную тайну.

Преображенский кивнул Хохлову, улыбнулся.

Мечта каждого командира — добиться единства взглядов с офицерами. Это очень трудно и не каждому удается. Преображенскому удалось, удалось в самый короткий срок. Жаворонков мог убедиться, что перед ним полк, живущий одной целью, одной волей, готовый решить поставленную задачу.

Снова склонились над картой. Карандаш Жаворон кова двигался по квадратам все дальше от островной базы Кагул в открытое море, к побережью Германии и дальше — к Берлину. Потом обсуждали предстоящий рейд в деталях. Говорили о бомбах, о том, в каком порядке будут стартовать, о подготовке самолетов, об опасностях, подстерегающих в пути. Ведь все понимали, что рейд на Берлин — на грани возможностей и людей, и техники.

Жаворонков был доволен разговором. Открытым текстом дал в Москву телеграмму: "Настроение боевое". Николай Герасимович Кузнецов, прочитав эту телеграмму, понял: балтийцы готовы нанести удар по Берлину.

Теперь необходимо было обезопасить авиаторов и боевую технику от возможных диверсионных актов на земле. Летный и технический состав получил стрелковое оружие, установили круглосуточное усиленное дежурство. Караульная служба велась в полном соответствии с требованиями Устава. Для большинства летчиков и техников это было — в новинку, так как в Беззаботном, как и на других базах, охрану вели специальные подразделения. Важно было, чтобы каждый понял обязательность и необходимость проведенных мероприятий. Главный вклад в создание "дисциплины переднего края" внесли комиссар Оганезов и чекист полка Иван Трофимович Шевченко-третий. Третьим Ивана Трофимовича называли потому, что в группе Преображенского уже были штурманы-однофамильцы Евгений и Андрей Шевченко.

Иван Трофимович и комиссар поговорили с каждым авиатором, помогли проверить и пристрелять оружие, провели тренировки по метанию гранат. И, главное, смогли убедить, что бдительность на земле так же важна, как в воздухе. Шевченко рассказал о свежем факте проникновения диверсанта на наш аэродром. Враг не смог вывести из строя ангар — он был сражен выстрелом младшего авиационного специалиста, находившегося на вахте. Не скрывал от летно-технического состава чекист и положение на острове. Отдыхать летчикам приходилось, держа под рукой оружие…

Начальник метеорологической службы Военно-Воздушных Сил Балтфлота Каспин ошибался реже своих коллег, и его прогнозы принимались с доверием. Он и сам не раз летал, чтобы уточнить погоду. Жаворонков счел необходимым провести пробный полет. Экипажи Плоткина, Ефремова, Дроздова, получившие это задание, уже в начале рейда оказались в сложных метеорологических условиях. Самолеты попали в грозовую облачность. Жестокая болтанка измотала летчиков. Шквальный ветер сбивал с курса. Летчики доложили: погода на всем пути плохая.

Если погода не зависела от желаний и усилий летчиков, то другие обстоятельства, связанные с предстоящими полетами на Берлин, требовали от них немалых хлопот.

До 4 августа на острове базировались только истребители и эскадрилья МБР-2 — морских ближних разведчиков. Прилет ДБ-3 не мог долго оставаться незамеченным. Первая же воздушная разведка, если не принять чрезвычайных мер маскировки, обнаружит бомбардировщики. Помочь ей в этом может вражеская агентура, о существовании которой Преображенский узнал не только от командования береговой обороны, но и от местных жителей — эстонцев.

К тому же посты наблюдения, призванные предупреждать о появлении вражеской авиации, находились всего в 10–20 километрах от Кагула, а это делало почти невозможным своевременное принятие мер. Ведь немецкие бомбардировщики "Юнкерс-88", обладая скоростью примерно 450 километров в час, могли пролететь расстояние от постов наблюдения до Кагула за две-три минуты.

Как же разместить самолеты, чтобы они были в безопасности? Как организовать их охрану, чтобы диверсанты не могли вывести машины из строя?

Жаворонков вместе с Преображенским, Оганезовым, командирами эскадрилий и командиром обслуживающего подразделения провел своеобразную рекогносцировку на аэродроме и близ него.

— Давайте поразмышляем за противника, — сказал генерал. — Как бы мы провели удар по такому аэродрому? Ваше мнение?

Евгений Николаевич бросил взгляд на поле. На Кагуле нет бетонированных взлетно-посадочных полос, а вывести из строя все поле не может и сотня "юнкерсов". Значит, этот вариант отпадает. Но есть другой, хорошо испытанный. Балтийцы сами так действовали, атакуя фашистские аэродромы. Вспомнилась недавняя бомбардировка фашистского аэродрома, произведенная Плоткиным, Гречишниковым, Борзовым и Пятковым. Они по рулежным дорожкам находили стоянки "юнкерсов" и "мессершмиттов" и обрушивали на них бомбы. Поэтому Преображенский, не задумываясь, показал, с какого направления и по каким именно участкам нанес бы он удар.

— Все ясно, — сказал Жаворонков. — Вариант рассредоточения самолетов по границам летного поля отпадает. Давайте искать иное решение.

Было много предложений, но ни одно не гарантировало безопасности боевых машин. В который раз оглядывая окрестности, Преображенский вдруг сказал:

— А если поставить самолеты к сараям около хуторов и накрыть маскировочной сетью?

— Как же мы будем рулить? Через заборы? — раздались возражения. — И как будет с охраной?

Предложение казалось малореальным и Жаворонко-ву. Но он не спешил отвергнуть мысль командира полка. Что-то в ней привлекало генерала. Еще не зная, как ответить на многочисленные возражения, Семен Федорович думал именно об этом. Черт возьми, это было бы совсем неплохо — разместить все ДБ "на постой" по хуторам! Кому придет в голову бомбить опустевшие, оставленные жителями хутора, когда рядом аэродром? Гитлеровцы ударят по границам поля. Обязательно по границам!

— Как же, в самом деле, быть тогда с охраной машин? — повторил Жаворонков.

— Может быть, у машин разместим технический состав? — предложил Оганезов.

— Правильно, — поддержал Преображенский. — Будут ближе к материальной части. И винтовку выдадим каждому матросу на случай боя с десантом.

— А рулежные дорожки? — напомнил генерал.

Хутора были опоясаны изгородями, канавами, поля пересекали глубокие борозды. О дорогах к хуторам и думать не приходилось — они послужили бы ориентиром для фашистской авиации. Даже трамбовать грунт не стали. Балтийцы засыпали рвы по ширине колеи самолета, разобрали изгороди. Там, где была свежая земля, проложили дерн. Работали все — от мотористов до летчиков. Затем Преображенский поднялся в воздух и облетал аэродром и хутора. Ни самолетов, ни рулежных дорожек экипаж не обнаружил.

— Ну? — спросил на земле Жаворонков. — Не найдут немцы. — Не найдут? Попробую я поискать.

Тридцать минут самолет "утюжил" небо над Кагулом. Генерал искал самолеты. Но безуспешно. Только после этого оценил проделанную работу:

— Маскировка отменная.

Вечером перед первым рейдом на Берлин командир полка пригласил генерала Жаворонкова отужинать с летным составом. Семен Федорович принял приглашение. Когда он вместе с Преображенским вошел в столовую, балтийцы стояли группами у окон, беседовали.

— Разрешите приглашать к столу? — спросил полковник.

Генерал кивнул.

— Прошу к столу, товарищи, — улыбаясь, сказал Преображенский.

В армии такого правила нет, это флотский обычай. В корабельной кают-компании никто не сядет за стол, пока не услышит приглашения командира или его старшего помощника. И, закончив трапезу, никто не поднимется без разрешения. Встанет командир и скажет:

— Вы свободны, товарищи!

Это означает, что каждый волен решать, посидеть ли еще за столом или покинуть кают-компанию.

Полк, которым командовал Преображенский, — боевая единица флота. Многие летчики, штурманы, стрелки-радисты, офицеры штаба окончили и военно-морские учебные заведения. Полк входил в авангард ударных сил флота и вместе с ним громил врага.

Советское войсковое товарищество — главное, что сплачивало балтийских моряков и летчиков. Но и флотский порядок, обычаи значили много. Флотские летчики не без гордости называли комнату — кубриком, табуретку — банкой, кухню — камбузом, а столовую — кают-компанией. Наконец, летчиков роднила с флотом и форма: они носили те же кители и фуражки, ту же эмблему. Их грудь облегала тельняшка — гордость военных моряков, символ их храбрости и отваги.

Первые минуты ужина прошли в необычном молчании.

Официантка принесла графин с водкой — вечером, после боевых вылетов, летчикам полагалось по сто граммов. Но Преображенский положил руку на плечо — девушки:

— Завтра, дочка. Сегодня мы еще поработаем. А вот чайку налей, пожалуйста, да заварку покрепче!

— Машенька, наполни термос, — попросил Ефремов. — С собой возьму.

— Московский водохлеб, — засмеялся Преображенский.

Ни намека на тревогу. Или нервов не было у балтийцев? В чем же дело? Да в том, что все — и Ставка, и нарком, и командующий авиацией Военно-Морского Флота — считали: летчики совершают подвиг, а Преображенский, Ефремов, Плоткин, Гречишников и другие этого не думали. Они готовились к боевому вылету.

Кончился ужин. Но никто не покидал кают-компанию. Ефремов попросил Андрея Шевченко:

— Сыграй.

Шевченко взял гитару, запел:

— "В далекий край товарищ улетает…"

Потом Преображенский развернул мехи баяна. Загляни сюда человек со стороны — ему в голову не пришло бы, что всего через несколько часов эти спокойные веселые люди поведут корабли в рейд, который потом назовут историческим.

…В августе на Балтике ночи короткие. Настолько короткие, что совершить удар по Берлину в пределах ночи не представлялось возможным. Расстояние Эзель — Берлин — Эзель составляет почти 1800 километров, из них 1300 — над морем. Семь часов требовалось, чтобы долететь до гитлеровской столицы, отбомбиться и вер нуться на островную базу. Это было почти пределом для изношенных ДБ. Любая задержка, бой с истребителями, попытка обойти грозовой фронт — и падай в море: ближе Эзеля к Берлину в те дни сорок первого года уже не было ни одного нашего аэродрома. А днем встреч с противником не избежать: целых два часа бомбардировщикам предстояло находиться над территорией врага.

Как быть?

Чтобы избежать столкновения с германскими истребителями, дежурившими на аэродромах прибрежной полосы Эстонии, Латвии и Литвы, решили вылетать засветло, когда сумерки еще не наступили, на бреющем выходить в море и лишь в отдалении от острова набирать высоту. Правда, бреющий полет требует большего расхода горючего и его резерв сокращается буквально до нескольких минут, но иного выхода нет.

Рейд на Берлин прорабатывался в школе, в обычном классе. На ученической доске, хранившей следы мела и теплых ребячьих рук, полковой оператор повесил большую карту. Командир полка вызывал то одного, то другого летчика.

— Материальная часть проверена?

— Проверена.

— Кислородное оборудование?

— Проверено.

— Карта отработана?

— Отработана.

— Прошу к карте.

Под перекрестными вопросами командира и его помощников экипажи "летали" в бой.

Каждый летчик и штурман получил карту, испещренную условными знаками, плод круглосуточной работы штурманов ВВС, бригады и полка. Маршрут проходил через зоны сплошного зенитного огня, густую сеть аэродромов, на которых базировались фашистские истребители. Члены экипажей за последние дни перечитали все разведданные, пересмотрели все карты. Они изучили характерные ориентиры Берлина, его главные военные объекты, вокзалы, хранилища горючего, предприятия военного комплекса.

— Если самолет перед бомбометанием получил повреждение, если разбит один двигатель, — спрашивал Преображенский, — ваши действия?

— Наношу удар на одном моторе, — ответил Гречишников.

— Правильно? — спросил командир полка, обращаясь теперь уже ко всем.

— Правильно, — сказал Ефремов.

— Только так, — кивнул Плоткин.

Собственно, только так и поступали летчики Первого минно-торпедного полка.

Побеждать во что бы то ни стало — полковая традиция, и эту традицию брали с собой балтийцы в рейд на Берлин.

Рейды на Берлин предварялись воздушной разведкой. Ее осуществляла группа капитана Ф.А. Усачева. Выполняла она свою опасную работу основательно и как-то незаметно, хотя каждый полет был сопряжен со смертельным риском. Командир группы даже в своей морской форме был похож больше на рабочего, чем на военного. Спокойно, тихо отвечал "есть", когда получал боевое задание. И так же спокойно, никогда не повышая голоса, сам давал приказания подчиненным. За несколько часов до вылета бомбардировщиков Усачев провел свой самолет над морем почти до Штеттина, именно тем курсом, которым должны были лететь Преображенский и его однополчане. Он разведывал погоду.

Плохие сведения сообщать всегда неприятно. Такое положение было у разведчика: густая облачность, местами грозовые тучи. Сравнили его сведения с данными "бога погоды", как в шутку называли метеоролога балтийской авиации Каспина. Тот заверил:

— Дальше условия полета будут лучше.

Операция возмездия

7 августа 1941 года наши войска вели, упорные бои на Смоленском, Белоцерковском направлениях и на Эстонском участке фронта.

Фашисты в хвастливом сообщении о первых итогах войны, не замечая, что блицкриг уже дал трещину, называли астрономические цифры наших потерь. По их словам, мы потеряли 9082 самолета. Авиация СССР в который раз объявлялась уничтоженной.