Пароль - Балтика

— Как только полегчает, заберу тебя, верь слову…

Он не разлучался раньше с матерью ни на один день, а тут, может быть, придется расстаться навсегда. Сидел перед ней Ваня такой худой, только выделялись на лице черные глаза, и казались они такими большими, что в них можно было увидеть все переживания мальчика. Ваня боялся детдома, но не расплакался — расстроится мать.

Год провел в сокольническом детдоме. Все здесь было непривычно, но Ваня обладал, как сейчас называют, коммуникабельностью и скоро освоился. Здесь он начал и учиться в первом классе начальной школы. Мать и сестренка навещали Ваню, привозили гостинцы, и Ваня тут же раздавал их друзьям — обязательно поровну. Не этот ли первый урок коллективизма заставил Борзова в годы ленинградской блокады отдавать ленинградским детям и шоколад, и консервы, и хлеб!..

Прошел год. В очередное последнее воскресенье месяца, день посещения детдома, мать пришла веселая, красивая, празднично одетая.

— Меня на большой завод приняли, — сказала Надежда Васильевна, собирайся домой. Ваня стоял, как вкопанный.

— Ты что, не рад?

Он очень обрадовался, но и расстаться с новыми друзьями было трудно. Это сохранилось у Вани на всю жизнь: подружившись, он тяжело расставался с товарищами. А побывать ему довелось в разных концах страны — от Тихого океана до северо-западных границ Родины, и всюду окружали его настоящие друзья-товарищи.

Ваня учился хорошо, стараясь радовать мать. Теперь она делала галоши на "Красном богатыре". Круг ее интересов расширился. В комнатке появился репродуктор, часто Надежда Васильевна покупала газету и просила Ваню почитать.

В мире царило беспокойство. Какой-то лорд Керзон угрожал Советскому Союзу. Комсомольцы построили эскадрилью самолетов и назвали ее "Наш ответ Керзону". "Комсомольская правда" призывала: "Стройте модели! От модели — к планеру, от планера — к самолету".

В школьном кружке Ваня увлекался авиамоделированием, поступил в авиационный техникум и одновременно в аэроклуб Осоавиахима. Призывы "Комсомольской правды" — "Комсомолец — на самолет!", "Даешь небо!" захватили комсомольца Борзова, как и сотни тысяч других юношей, среди которых во время Отечественной прославятся имена бесстрашных летчиков Александра Покрышкина, Ивана Кожедуба, Бориса Сафонова, Ивана Борзова.

Удивительно, что решение Вани стать летчиком не вызвало возражений у Надежды Васильевны, которая впервые увидела летящий аэроплан лишь в Москве. Надежда Васильевна только посоветовала сыну учиться обстоятельно.

Логическим завершением юности Борзова была путевка ЦК ВЛКСМ в Ейское училище летчиков Военно-Морского Флота. Здесь он узнал, что воспитанниками Ейского училища являются четыре первых Героя Советского Союза, в том числе Анатолий Ляпидевский, награжденный Золотой Звездой Героя № 1. В этих же классах Анатолий Ляпидевский, Сигизмунд Леваневский, Василий Молоков и Иван Доронин, первые Герои Советского Союза, овладевали теорией, на училищном аэродроме оттачивали летное мастерство.

Борзов дал себе слово учиться хорошо, обстоятельно, как требовала мать, и скоро смог написать ей о первых успехах.

И вот досрочный выпуск, назначение на Черноморский флот, месячный отпуск, радость встречи с матерью.

За годы учебы Иван вытянулся, форма шла высокому, худощавому офицеру. В белоснежном кителе, на левом рукаве которого — крылья, символ принадлежности к воздушным силам Военно-Морского Флота, Борзов пришел в авиационный техникум, в котором учился, наведался в аэроклуб — стартовую площадку в боевую авиацию, чтобы сказать преподавателям и инструкторам искреннее спасибо.

Долгими и душевными были разговоры с матерью, понимавшей, что сын уже навсегда уходит в большую жизнь. Иван сказал, что будет ежемесячно высылать деньги — может быть, ей стоит уйти с работы, отдохнуть? Надежда Васильевна покачала головой:

— За помощь спасибо, а уходить с работы нельзя. Работа для меня не только зарплата. Я живу ею.

Больше никогда Иван не говорил Надежде Васильевне об отдыхе. Понял: как для него полеты — жизнь, так для нее жизнь — цех "Красного богатыря".

На Черном море Борзов освоил боевое применение авиации в бою с кораблями, полетал на нескольких типах самолетов, в том числе морском боевом разведчике, он встречался с корабельными офицерами, постигал корабельную науку. Тогда делал это из любознательности, но как впоследствии пригодилось знание морской техники и тактики, когда он взаимодействовал с кораблями Балт-флота и сражался против фашистских кораблей.

А потом назначение на Тихоокеанский флот, где участились провокации японских милитаристов, наконец, полет с Тихого океана на Балтику — на советско-финляндскую войну.

Обо всем этом рассказал Иван на партийном собрании. Что касается боевых качеств Борзова, то однополчане успели оценить их и в финскую, и теперь. Ивана Ивановича приняли кандидатом в члены партии.

Огненный июль подходил к концу. Летчики выполняли боевые задачи так, как требовала присяга. Они закалились, приобрели опыт. Ежедневно нанося удары по рвущимся к Ленинграду фашистским мотомехчастям, они втайне мечтали о бомбардировках глубинных районов гитлеровской Германии. Сердце требовало возмездия за налеты "юнкерсов", "хейнкелей" на Ленинград и Москву. Преображенский однажды так и сказал штурману:

— Мы могли бы ударить по Берлину!

Обычно спокойного, уравновешенного Хохлова захватила мысль командира. Взяв лежавшие без дела листы карты моря и Германии, Петр Ильич вначале просто проложил маршрут, затем разобрал его в деталях, так, как делал всегда. Конечно, он не знал, что в эти самые дни о том же маршруте думает в Москве руководство Военно-Морским Флотом.

В сорок первом — на Берлин

Командующий авиацией Военно-Морского Флота Семен Федорович Жаворонков пришел к наркому Военно-морского Флота Николаю Герасимовичу Кузнецову с докладом о действиях ВВС Балтийского флота. Генерал-лейтенант авиации Жаворонков всего несколько дней назад вернулся с Балтики. Рассказал об ударах балтийских летчиков по военным объектам Данцига, Мемеля, Гдыни, по ряду баз Финляндии.

— Атаки эффективны? — спросил Кузнецов. Жаворонков разложил на столе фотографии, сделанные во время бомбардировок. Кузнецов внимательно рассматривал каждый снимок. Вот взрыв на пирсе, рядом с подъемными кранами… Развороченный нос транспорта, стоявшего у причальной стенки… Горящие портовые склады… За каждой фотографией — опасный рейд, полет-подвиг. В штабах об этом не говорят. Не принято. Все и так. само собой понятно: и как трудно летчикам, и как опасно.

— В дальних полетах проблема навигации, пожалуй, самая важная, — думая о чем-то своем, проговорил нарком. — Не так ли?

— Да, конечно.

— Никаких ЧП не было в дальних рейсах?

— Не обошлось, Николай Герасимович,

— А именно?

Жаворонков рассказал.

Большая группа бомбардировщиков Первого минно-торпедного полка во главе с командиром полка Преображенским наносила удар по Данцигу и Мемелю. В рейде участвовали летчики Борзов, Пятков, Ефремов, Плоткин, Гречишников, Трычков, Победкин. Возвращались в сложной метеорологической обстановке, и штурман из экипажа Трычкова ошибся в прокладке курса. Когда по времени впереди должен был находиться свой аэродром, Трычков пробил облака. Сразу открылось летное поле. Летчик уже выпустил "ноги". Моторы работали на малых оборотах, самолет снижался. Вот-вот он коснется колесами земли. И вдруг Трычков понял: аэродром вражеский! Мгновенно пришло решение: полный газ — и в облака. Но с того момента, как бомбардировщик появился из белой пелены, за ним следила зенитная батарея. Она тут же открыла огонь. С большим трудом удалось Трычкову вывести самолет из зоны зенитного обстрела и добраться до своего аэродрома…

— Что у балтийцев по плану на ближайшее время? — спросил Кузнецов. Пиллау?

— Да, — подтвердил Жаворонков. — Предполагается бомбардировка кораблей.

— Пиллау — достойная цель, — откликнулся нарком.

— Но есть и другая…

— Берлин?

— Да, Николай Герасимович, Берлин. Мне эта мысль покоя не дает. А мы смогли бы с Балтики. Должны же мы ответить на бомбардировки Москвы и Ленинграда!

Нарком молчал. Перед самым приходом Жаворонкова он знакомился со сводками. Германская авиация за неделю — с 20 по 26 июля — совершила двенадцать массированных налетов на Ленинград. За одну неделю фашисты потеряли на подходах к городу более сорока "юнкерсов", но упрямо вновь и вновь пытались прорваться к центру. А Москва? За первым налетом на столицу, совершенным фашистами ровно через месяц после начала войны, последовал второй…

Жаворонков развернул перед Кузнецовым картину задуманной операции. Шестьдесят-семьдесят бомбардировщиков с экипажами, способными летать в сложных условиях погоды, нанесут удар по Берлину, обрушат на него десятки тонн бомб. Откуда лететь и на чем? Видимо, с острова Эзель, а точнее — с аэродромов у селений Кагул и Асте. Лететь надо на ДБ-3, машина надежная.

Они долго обсуждали план операции: чтобы докладывать Ставке, Кузнецову надо было вникнуть во все детали. С чисто "ведомственной" точки зрения, бомбардировка Пиллау, где находилось много фашистских кораблей, может быть, была ближе сердцу наркома Военно-Морского Флота. Но Кузнецов думал не о "чести мундира". Сказал:

— Будьте готовы, Семен Федорович, снова лететь на Балтику. А я доложу Ставке.

Отпустив Жаворонкова, нарком сел за документы, оставленные командующим авиацией Военно-Морского Флота. Ночью доложил в Ставке. Долго доказывать важность задуманного не пришлось — там сразу оценили. предложение. Решение было принято.

Вернувшись в наркомат, Кузнецов пригласил Жаворонкова. Рассказал о встрече с Верховным главнокомандующим, передал слова Сталина: "Поскольку Жаворонков внес это предложение, пошлите его и командовать этой операцией".

Сталин разрешил выделить для бомбардировки Берлина две эскадрильи самолетов ВВС Балтийского флота с летчиками, наиболее подготовленными для ночных полетов.

— Только две? — Жаворонков мечтал о более мощном ударе.

— Пока только две, — подтвердил Кузнецов. — Но при первой возможности Ставка усилит вашу группу двумя-тремя эскадрильями дальнебомбардировочной авиации. А возможно, кроме этой группы будет действовать еще одна…

На следующий день Семен Федорович Жаворонков уже был на Балтике. Встретившему его командующему ВВС Балтийского флота генерал-майору авиации Михаилу Ивановичу Самохину он рассказал о цели своего приезда и отпустил со словами:

— У вас, Михаил Иванович, своих забот полон рот, так что занимайтесь ими. А я полечу в бомбардировочную бригаду.

Через час после встречи с Самохиным Жаворонков был в штабе соединения и приказал вызвать командира и комиссара Первого минно-торпедного полка.

Захватив с собой стрелков-радистов Кротенко и Рудакова, полковник Преображенский направился на "эмке" в штаб, куда уже прибыл находившийся в политическом отделе комиссар полка Г.3. Оганезов.

Приехали в штаб. Стрелки-радисты остались у оперативного дежурного. Преображенский открыл дверь кабинета.

— Разрешите?

— Входите, товарищ Преображенский. — Жаворонков поднялся навстречу полковнику. — Ждем вас.

В комнате кроме генерала было несколько человек, среди них Оганезов. Преображенский кивнул комиссару, сел рядом и ткнул его локтем в бок, как бы спрашивая:

"Зачем вызвали?" Но Оганезов не успел ничего ответить Жаворонков потребовал доложить о боевых действиях полка.

Преображенскому было о чем рассказать. В Ирбенском проливе полк минировал важнейшие фарватеры. Бомбил фашистские конвои в море. Наносил удары по моторизованным, танковым колоннам и войскам врага в районах Пскова, Порхова, Гдова. Чтобы сорвать фашистское наступление на Ленинград, летчики Первого минно-торпедного полка, как и других частей балтийской авиации и авиации фронта, совершали по несколько вылетов в день. Среди отличившихся Преображенский назвал Борзова и Фокина.

— Мы обрели опыт, который позволяет полку выполнить любую задачу, сделал вывод полковник Преображенский, почему-то уже уверенный в том, что Жаворонков даст новое, и притом необычное, задание.

— Скажи о настроении людей, — шепнул Преображенскому Оганезов.

Жаворонков посмотрел на комиссара:

— Ваше слово, товарищ Оганезов!

— После напряженных вылетов мы предоставляем экипажам возможность отдохнуть. Но люди отказываются от отдыха, требуют снова послать их в бой. Привел случай с Борзовым: летчик обгорел, однако наотрез отказался ложиться в госпиталь и продолжает воевать.

Что ж, и Преображенский и Оганезов докладывали верно. Правда, они ничего не сказали об износе моторов, но Жаворонков и не спрашивал о состоянии техники. Это он выяснит сам. Главное, что боевой дух полка высок. Генерал встал. Участник гражданской войны, старый коммунист, он высоко ценил то, что называют моральным фактором.

— Товарищи! Верховное командование поставило перед вашим полком особо важную задачу. — Генералу словно не хватало воздуха. Он помолчал, переводя дыхание, и продолжал:

— В ответ на разрушение наших городов и бомбардировку Москвы Верховное командование приказало бомбить военные объекты в столице фашистской Германии Берлине!

Преображенский и Оганезов, как по команде, встали.

Командир полка произнес, как клятву:

— Мы выполним эту задачу!

— Не сомневайтесь, товарищ генерал! — сказал комиссар.

— Другого ответа от вас, товарищи, не ждал! — Жаворонков крепко пожал им руки.

Они стояли, смотрели на генерала, понимая, что не-все еще сказано. Жаворонков разгадал состояние летчи — ~ ков:

— Вы хотели бы, конечно, знать подробности. Но это позднее. Скажу лишь, что пока в операции будет занято двадцать экипажей. Какие именно? Это должно предложить командование полка, затем вместе обсудим. Помните только, что с полка не снимается ответственность и за выполнение задач, которые вы решаете сейчас. Из этого надо исходить…

— Откуда будем работать? — спросил Преображенский.

— Работать будем с острова Эзель, с аэродрома Кагул. — Генерал улыбнулся: ему понравилось любимое слово полковника — "работать". — Надеюсь, понятно, почему выбран именно Эзель. — Жаворонков подошел к карте. — Видите, сегодня ближе к Берлину нет ни одного нашего аэродрома.

Преображенский молча кивнул.

— Сколько времени потребуется вам на перебазирование? — спросил генерал.

— Четвертого августа на рассвете будем на Кагуле, — твердо сказал Преображенский.

— Хорошо. — И, обращаясь ко всем, Семен Федорович напомнил:

— До прибытия на Эзель об операции никому ни слова!

Жаворонков отпустил всех, кроме командира полка" Предстояло решить, кто будет командовать бомбардировщиками в рейдах на Берлин. Жаворонков сам очень хотел бы оказаться за штурвалом ведущего самолета, но это было невозможно: в последние годы генералу не выпадало возможности должным образом потренироваться в пилотировании. К тому же ДБ-3 требовал особенно тщательной подготовки… Значит, ему, Жаворонкову, руководить операцией приходилось на земле и с земли. А кто будет командовать в воздухе? Для себя генерал еще в Москве решил, что группу возглавит Преображенский. Но что он сам думает об этом? Жаворонков спросил у командира полка:

— Кого, по вашему мнению, следует назначить командиром группы удара по Берлину?

— Доверьте мне, товарищ генерал! — ответ Преображенского прозвучал как твердо принятое решение. Семен Федорович сделал вид, будто не согласен:

— Но ведь большая часть полка останется в Беззаботном. Следовательно…

— Товарищ генерал, я прошу назначить меня командиром группы. Я должен быть с той частью полка, которая выполняет задание Ставки, — волнуясь, настаивал полковник. — И в Беззаботном я оставлю надежные силы…

— Быть по-вашему, Евгений Николаевич, — совсем не по-военному сказал Жаворонков. — А кого возьмете штурманом группы?

— Капитан Хохлов лучше, чем кто-либо другой, справится с заданием.

— С вами, Евгений Николаевич, и с Хохловым — решено. К исходу дня доложите состав всех двадцати экипажей для операции, — сказал на прощание Жаворонков…

Стрелок-радист Кротенке удивленно посмотрел на командира, вышедшего из штаба бригады. Час назад был хмур, как туча, а теперь улыбается загадочно и мурлычет что-то под нос.

Преображенским овладело тревожное и одновременно радостное состояние. Знал, что поведет в пекло, в ад, что один осколок в двигатель — и верная гибель, но был счастлив, что ему и его летчикам доверено столь ответственное дело…

А генерал Жаворонков, оставшись один, засел за формуляры, доставленные по его требованию из полка: его интересовало состояние самолетов и двигателей. Сведения оказались неутешительными: многие машины изранены, моторы выработали значительный процент моторесурса. Жаворонков послал наркому Военно-Морского Флота радиограмму о состоянии техники, просил срочно пополнить самолетный парк. Затем он выехал снова в Ленинград, к командующему ВВС фронта генералу Александру Александровичу Новикову.

Новиков ломал голову: зачем прибыл Жаворонков?

А Семен Федорович молчал, напряженно думая о своем, и это напряжение передавалось Новикову. Наконец Жаворонков сказал:

— Александр Александрович! Вы третий человек в Ленинграде, которому я это сообщаю. Больше знать не должен никто…

Генерал Новиков — впоследствии Главный маршал авиации — в своих воспоминаниях рассказывал, что сообщение Жаворонкова удивило его. Новиков где-то в глубине души не очень поверил сначала в успех операции: "Как они будут прорываться через мощную систему противовоздушной обороны Берлина?"

И еще он думал о гражданском мужестве Жаворонкова, не побоявшегося пойти на такой риск. Ведь в случае неудачи…

Генерал Новиков отогнал эти мысли. Он распорядился, чтобы балтийцам была оказана помощь.

Моонзундский архипелаг до войны называли воротами к Риге, Таллину и Ленинграду. С началом боевых действий архипелаг стал щитом на пути к этим портам и сразу привлек внимание гитлеровского командования. Уже в июне фашистская авиация бомбила Эзель — крупнейший из островов Моонзунда. Несколько раз фашисты пытались высадить здесь десант. Над подступами к островам архипелага шли непрерывные воздушные бои, в которых отличились лейтенанты Александр Мироненко и Петр Сгибнев, впоследствии Герои Советского Союза, мастера воздушного боя.

И Жаворонков и Преображенский знали, что жизнь на Эзеле будет беспокойной и опасной. 4 августа перед самым вылетом командир полка предупредил командиров эскадрилий, чтобы экипажи проявляли особую бдительность в воздухе. Радиообмен он запретил.