Старик Мазунин

— У-мм… Вывихнул. Или сломал, — корчился офицер.

— Может, дернуть?

— Ну, дергай.

Мазунин рванул капитанов сапог. Капитан дико закричал, бледнея, — лицо мгновенно усеялось потом. В это время захрипел Никифорук — ноги его, торчавшие перед лицом Мазунина, потянулись вверх, и, подняв голову, тот увидел, как в смертной тоске старшина медленно переворачивался на спину.

— Митька! — выдохнул Мазунин. — Помер ведь ты, Мить…

Теперь, когда стрельба притихла, фашисты решились на атаку. Несколько одетых в маскхалаты человек выскочили из леса и, прижав к бедрам автоматы, кинулись к дороге. Мазунин выстрелил — бегущий посередине рыжий с откинутым капюшоном споткнулся и грохнулся навзничь. Остальные залегли. «Сейчас поползут, — подумал Мазунин. И вдруг испугался. — Да ить это передовой дозор! — стукнуло в голове. — Десант или… прорвались? Вот твою мать-ту!»

И почти зрительно представилось, как немцы (сколько их — батальон, полк, дивизия?) — перерезают дорогу, движутся к боевым порядкам и ураганом проносятся по ним сзади, открывая путь своим частям для наступления и охвата.

Что же делать? Когда его окликнул капитан, Мазунин вздрогнул и отозвался не сразу. Выстрелил еще несколько раз, отцепил от ремня фляжку и протянул, обернувшись, лежащему на спине офицеру. Тот глотнул, захлебнулся, закашлялся.

— Ну, теперь все, — негромко сказал Мазунин. — Наган ваш заряженный? Хоть пару фрицев снимете, как окружать начнут. Эхма, гранаты нету, а то рванул бы я…

— Нельзя! — произнес капитан. — Ну, рванешь, не станет нас с тобой и пары гадов, а толку? Вот их боевую задачу на нет свести — это другое дело.

— Это как же? — усомнился старшина. Он даже позволил себе усмехнуться: дрогнул рот, полез вверх кончик рыжего прокуренного уха. — С карабином и наганишком рази мы их всех истребим? Одно осталось — помереть с честью!

— Дурак! — хрипло выкрикнул капитан. — Дурак ты! А если они в тылы выйдут да нападут врасплох, сзади? Подумай, что говоришь!

Мазунин перевалился на живот, приладил карабин; выстрелил два раза, тщательно целясь. Снова обернулся, сказал тускло:

— Не вижу выхода…

— Уходи! — Капитан с трудом подтянулся ближе. — Слушай приказ: добраться до своих, сообщить о десанте! Иди! Я прикрою. И сумку мою возьми — там бланки партбилетов, протоколы собраний.

— А вы-то как же? — растерялся старшина.

— А! Чего я! — капитан махнул рукой и замолк, трудно дыша. — Иди давай.

— Не пойдет такое дело. — Мазунин снова приник к карабину. — Не пойдет такое дело…

Капитан завозился, снимая сумку. Снял, перевалился на бок, расстегнул кобуру. Деловито оттянул затвор, отпустил и вдруг быстрым движением сунул ТТ к виску. Мазунин рванулся к офицеру, но не успел. Хлопнул выстрел — капитан дернулся, вытянулся. Зарычав, старшина схватил карабин и наугад выпустил по кустам всю обойму. Опомнился, ощупал карманы свои и Никифорука. Патронов больше не было. Тогда вытащил из нагрудного кармана старшины документы. Затем, ползая между трупами, собрал документы остальных, сунул их в сумку капитана и, подхватив карабин, пригибаясь, бросился к лесу.

Что случилось, гитлеровцы поняли не сразу. Во всяком случае, автоматы затарахтели, когда он пробежал уже метров пятьдесят. Но он не упал, а продолжал бежать, чуть петляя; когда уже добежал почти до кустов, что-то больно дернуло левое плечо, отдалось в кисти. «Ах, собака!» — подумал Мазунин. Упал на живот и по-пластунски, загребая правой рукой, пополз к деревьям. Пули резали ветки на кустах, ветки эти осыпали Мазунина. Он принял чуть вбок, вправо. Дополз да первой ели, перевалился через корни, прерывисто дыша. Затем еще отполз в глубину и пристроился за поваленным деревом. Осмотрелся.

Некоторое время было тихо. Потом от кустов на другой стороне отделился человек в маскхалате, бросился вперед, петляя и строча на бегу. Упал. Снова стихло. Секунд через двадцать из кустов выскользнула еще одна фигура. Этот уже не бежал и не прятался. Чуть согнувшись, держа оружие наготове, он направился к дороге. За ним гуськом потянулись остальные. «Девять штук», — сосчитал Мазунин. Он осторожно вытащил из сумки пакет, разорвал бумагу и крепко прижал бинт к ране под гимнастеркой. Болело не сильно, но бинт сразу намок, разбух. Вся рука зудела, как будто он ее отлежал.

Фашисты осторожно подошли к телеге, обшарили убитых, стали совещаться. Доносились слова, обрывки фраз. Особенно громко говорил, почти кричал, черноватый, щуплый, — маскхалат висел на нем, как мешок. «Фир! Фир!» — несколько раз повторил он, растопырив пальцы, и что-то быстро лопотал, показывая на лес. Хоть счет по-немецки Мазунин и знал немного, но и без перевода было ясно: один из четверых ушел, и он требовал его догнать. Долгий, с белесыми усиками — старший, видимо, — недоверчиво качал головой, отвечал коротко.

Старшина лежал ни жив ни мертв. Стоило им чуть-чуть углубиться в лес… Троих бы он снял — в карабине осталось три патрона, но остальные взяли бы его. И он пожалел еще раз, что нет ни гранаты, ни, на худой случай, кинжала — живым попадаться нельзя, это ясно. О забрызганном кровью пистолете, так и оставшемся в окостеневшей рук офицера, он даже не вспомнил. Так. Что же делать? Мазунин уже понял свою ошибку в оценке противника: перед ним был никакой не передовой отряд, а обыкновенная поисковая группа, шныряющая по тылам в поисках «языков», документов, иных сведений. Непонятен был только странный способ перехвата — не вплотную, наверняка, а издали, с боя — это-то и ввело поначалу в заблуждение. Видимо, разведчики подошли к окраине леса, когда телега уже подъезжала к створу, и, не успев составить какого-либо плана, соблазнившись сугубо мирным видом подводы, с ходу решили захватить сидящего на ней офицера.

Неизвестно, сколько бы еще продолжался спор возле телеги и чем закончился, если бы издалека не послышался гул мотора. По характерному рыканью дизеля Мазунин догадался, что со стороны фронта по дороге идет танк или самоходка. Гитлеровцы насторожились. Затем, по короткой команде старшего, кинулись к леску — в ту сторону, откуда только что вышли. Но, не добежав до него, цепью залегли за кустами. Вскоре на дороге показался одинокий танк.

У Мазунина вдруг страшно заныло сердце. Он задышал тяжко и болезненно. По всей вероятности, какой-нибудь механик-водитель отгонял машину на ремонт с передовой в армейские мастерские. Что он будет делать при виде опрокинутой телеги и трех убитых? Предупредить его или дать знак старшина никак не мог: стоило подняться — немцы срезали бы сразу. Единственный шанс — это если танкист при остановке заглушит мотор. Тогда можно выстрелить по броне. В танке наверняка был один водитель: остальным отгонять его, а потом добираться на попутных обратно резону не было. А для разведгруппы — одиночный танк, одиночный солдат — все добыча.

Пока старшина так думал, танк догромыхал до подводы и остановился. Постоял немного, то взревывая мотором, то приглушая его. У Мазунина от напряжения задергалось веко. Вдруг смотровой лючок захлопнулся, танк дал заднюю скорость, развернулся, перевалил через кювет и, объехав место боя, снова вывалился на дорогу. Запылил, лязгая траками.

13

Сразу после ухода танка фашисты ушли в лес. Мазунин видел их спины, исчезающие за негустой порослью. Старшина выждал немного, хоть и понимал, что оставаться здесь дальше разведчикам просто опасно, и вышел на дорогу. Перевернул трупы на спины, сложил им руки (пистолета в руке капитана уже не было, его прибрали гитлеровцы), закрыл глаза; наскоро перевязал плечо бинтами, найденными в Ефимовой торбе. Подхватил карабин и, мягко ступая по примятой разведчиками траве, вошел в лес. Можно, конечно, добраться до своих, рассказать, что к чему, но время будет упущено: на дорогу, на неизбежные расспросы-допросы, ахи-охи, дознания… А терять его, время, нельзя было никак. И он, осторожно ступая, пригибаясь за деревьями, заскользил по лесу, отыскивая оставленную разведгруппой тропочку.

У кромки леса он наткнулся на труп в грязно-зеленом маскхалате. Еще один лежал чуть поближе — солдат, в которого стрелял Мазунин. Халат его в левой части живота намок, потемнел от крови — но убили его сзади: под лопатку, мгновенно. «Своего же… от гады!» — сплюнул Мазунин. Он постоял, поежился и углубился в рощу.

Леса старшина не любил, хоть и родился и вырос в лесной деревеньке. Другие ребята, бывало, чуть встали — бегом в лес, а он — только по необходимости: по грибы, ягоды, на покос, за дровами. Не то чтобы Мазунин боялся леса а как-то… не понимал, что ли, — да черт его знает! Не любил, короче. Но здесь, в этом негустом прифронтовом лесу, он ориеинтировался и шел, как настоящий лесной житель, — легко, бесшумно, точно и безошибочно. Беспокоило только плечо — ныло, горело.

Вражеская группа шла быстро, но Мазунин, догнав ее через пару часов на отдыхе, уже не отставал: один человек редко отстанет от группы — люди там скованны и несвободны. Только под вечер они оторвались: Мазунина подвела рука, боль стала густой, мучительной, и старшина, задыхаясь, упал возле небольшого ручейка. Вполз в него, подставил горящее плечо, сполоснул лицо. Когда боль успокоилась немного, вылез из ручья и забылся тут же, под деревом, — не было, казалось, сил ни соображать, ни вставать.

… Во сне они с Левкой ходили за грибами. В лес, начинающийся сразу за их домом, — шумный такой, знакомый. Расходились, ныряя под деревья, снова сходились. Ухали, пугали друг друга. Когда подошли к маленькому пригорочку и хотели присесть, из-за него поднялся и встал напротив них разведчик, убитый Степаном три часа назад, — он узнал его сразу. Гитлеровец смеялся, скалился и водил стволом прижатого к животу автомата. Левка, тяжело отталкиваясь от земли, кинулся к нему и, остановившись поодаль, тоже стал смеяться, размахивая руками. Один Степан остался на месте, не двигался. Вдруг фашист повернулся к Левке и стал прошивать его длинными очередями. Пули стригли Левкино тело, но он был неуязвим — смеялся, махал руками. Затем Левка присел, взял из травы легкий кавалерийский карабин и одновременно с разведчиком повернулся в сторону Степана. Хохоча, они стали поводить стволами, словно нащупывая его тело. Это была игра, конечно, — они приглашали его поиграть, только и всего. Но Мазунин-то знал, что уязвим: стоит им нажать на спуски — и он умрет, умрет. Он хотел рухнуть в траву и заплакать, но ноги не сгибались, как в столбняке, и ими, негнущимися, он сделал первый шаг к Левке и немцу. Тотчас стволы остановились. Были они направлены пол углом друг к другу, и воображаемые траектории сходились в одной точке — его левом плече. Вдруг рвануло болью. Степан раскинул руки, прижался спиной к неведомо откуда взявшемуся бревенчатому строению — а он уж знал, что это был хлев, потому что слышал и видел, как сопит внутри теленок и серебряной ниточкой свисает с губ его прозрачная слюна… Закинул голову к небу — там было неспокойно, колыхалось что-то желтое, тяжело ворочалось и рокотало.

Когда он опустил голову, ни Левки, ни немца не было перед ним. По лугу, лежащему между их домом и лесом, шли и смеялись, указывая на него, отец с матерью, а позади их скакал, смешно взбрыкивая, жеребенок Воронок…

14

Проснулся от короткой автоматной очереди — она доносилась оттуда, куда ушли разведчики, приглушенная расстоянием. Мазунин дернулся, перевернулся и сел. Помотал головой, нашарил карабин. Осмыслились помутневшие глаза.

— Ох ты! — прохрипел старшина. — Вот лешак! Отпустил ведь я их…

Он легко, как будто не было ранения, усталости, поднялся и пошел снова по протоптанной разведгруппой тропе.

Километра через полтора вышел на неширокую лесную дорогу, скорее тропку, по которой не пройдет ни машина, ни танк. Но пешие и верховые ею пользовались довольно часто: конский помет, окурки, бумага… Добравшись до дороги, Мазунин залег за деревом, огляделся. Затем, согнувшись, перебежал на другую сторону и снова вошел в лес. Здесь прилег, облокотился на пригорок. «Черт-те что! Али мне померещилось? — думал старшина. — Да нет, стреляли, точно. Что-то было, значит»

Трава на расстоянии метров десяти — пятнадцати от обочины была смята и загажена — видно, проходили здесь и большие соединения, — поэтому следы немцев терялись еще на той стороне. Мазунин заметался. Потом, все так же пригибаясь, направился к видневшемуся поодаль овражку. Еще не доходя до него, наткнулся на неширокий след волочения. Какие-то масляные пятна… Упал на живот и, еле сдерживаясь, чтобы не застонать, пополз к оврагу. У края его приподнял голову, глянул. На дне лежал мотоцикл. Был он разбит, искорежен, переднее колесо погнуто. Поодаль распростерся человек в комбинезоне. Мазунин встал, уже не прячась, спустился в овраг и склонился над красноармейцем.

Убит он был наповал: автоматчик насквозь прошил его сбоку. Вдобавок мотоцикл врезался в дерево — разбиты были лицо, руки. «Зачем они? — недоумевал Мазунин. — Сперва на нас, потом здесь. Дураки, ей-бо…».

Но просто так, бессмысленно убить мотоциклиста, да потом еще тащить его и искореженный мотоцикл в овраг, — нет, тут неладно. И старшина решил осмотреть местность. Внимательно вглядываясь в траву, смятую волочением машины и трупа, он пошел обратно и метрах в двадцати от обочины обнаружил то, что искал, — смятую офицерскую фуражку с бархатным черным околышем. Подобрал ее, медленно пошел обратно к оврагу. Взяли, значит! «Языка» взяли! Ну, напасть…

Мотоциклист мог и не быть связным, да для немцев это, в конце концов, не было главным. Главное — пленный. А тут — офицер, не шутка. «Ишь, как ловко мотоциклиста сняли — а главную добычу уберегли небось!» — думал Мазунин. И вдруг мысль, что захваченный немцами офицер жив и скоро попадет в их расположение, словно ошпарила его.

— Твою мать-ту! — выругался старшина. — Хожу тут, зеваю. А присягу-то кто сполнит?

Однако сразу продолжать преследоваие не стал — надо было сначала крепко подумать. «Сполнить присягу» теперь, когда разведчики взяли офицера, стало совсем не просто. Как солдат, Мазунин понимал исполнение присяги в военное время четко, однозначно, и смысл видел в одном: истреблении как можно большего числа врагов. Но чутье подсказывало, что в данной ситуации простое уничтожение солдат противника не есть лучший выход. Он и не стал стрелять в них из леска возле дороги, где укрылся после ранения, потому что понимал: простой арифметикой — один за троих — здесь не обойдешься. Тебя убьют, но останется несделанным что-то главное, основное. Слова капитана: «Так действовать, чтобы всю их боевую задачу на нет свести», — он теперь воспринимал и как приказ, и как завещание.

Мазунин предполагал, что обязательно должен наступить момент, когда будет самое время нанести разведгруппе четкий, наверняка, удар — такой, чтобы свести на нет всякий результат пребывания гитлеровцев в нашем тылу. Теперь такой момент настал, и надо было решать, что же делать конкретно, чтобы добиться своей цели. Это оказалось самым трудным и мучительным. «Надо до передовой добраться, — думал старшина. — Там, если оборона хорошая, можно к ним внимание привлечь — очень прекрасно может получиться. Хотя они волки битые — в хорошую оборону не полезут. Если настигнуть да шлепнуть одного-другого — тоже толку мало, данные-то все равно уйдут. А этого-то мне никак нельзя допустить. Да, одно остается… охо-хо…»

Он как-то не думал раньше, совсем не представлял себе, какой он — офицер, захваченный в плен: нельзя представить лица, характера человека, которого никогда не видал, не знал, не слыхал о нем. Выполняя приказ, солдат не больно-то думает о других, попадающих под действие этого приказа. Но Мазунин думал о пленном с жалостью — она появилась, лишь только он увидел в траве фуражку. Тоже ведь человек, и у него есть что-то свое, как и у любого. «Ну что ж, если такая выпала судьба! Пускай хоть бесчестья не примет». И Мазунин впервые подумал о себе, как об избавителе.

Это придало ему силы, и он снова пошел за группой. Шел теперь не скоро, задыхался, пошатывался, глухо стонал. Но и немцы прежних темпов уже не держали, медлили и осторожничали — иначе чем объяснить то, что он догнал их на рассвете, в четвертом часу утра, на передовых позициях первого эшелона?

Часть, видно, была обескровлена недавним наступлением — усталая, некомплектная. Во всяком случае, в передней траншее Мазунин увидал только лежащего навзничь часового с остекляневшими глазами, да еще один убитый солдат лежал на бруствере поодаль, метрах в двадцати левее. Проскочили!

Мазунин лег на бруствер и уловил движение чуть дальше сторожевого поста — в утренней дымке, поблескивая мокрыми от росы маскхалатами, фашисты ползком уходили к своим. Ползущий впереди дал ракету, и тотчас на той стороне заработал пулемет. Пули свистели над головой, впивались в насыпь. «По-го-ди-и!» — подумал старшина. Лег, поудобнее пристроил карабин и стал целиться. Пленного офицера он нашел быстро — тот находился в середине маленькой змейки, которая то пропадала, то появлялась в высокой луговой траве. Нашел, прицелился и выстрелил. Змейка моментально свернулась: попал!

— Получили, гады? Га-ды-ы! — радостно хрипел Мазунин, валясь набок. В глазах замельтешило, завспыхивало. Но он, поднявшись, снова приложил карабин. Змейка уже распрямилась, офицера взвалили кому-то на спину; но ползли трудно, медленно. Старшина передернул затвор, снова выстрелил, но в момент выстрела дыхание пресеклось, ствол отклонился, и пуля ушла вверх, мимо цели. Оставался последний патрон. Карабин ходил в руках, вырывался из непослушных пальцев, но Мазунин, страшным усилием задержав мушку на вынырнувшей из травы офицерской гимнастерке, нажал на спуск. Приклад резко ударил в плечо, боль разорвала голову — и старшина, тихо ахнув, свалился на дно траншеи.

15

Очнулся, увидел над собой взметнувшийся на тоненьких жердочках куполок двухместной палаточки, удивился: «Что за черт?» Прислушался. Рядом было неспокойно: ржали лошади, урчали моторы, слышались голоса людей, их шаги — быстрые или неторопливые. Мазунин уловил обрывки разговоров, большей частью нервных, на высокой ноте — возбуждение людей брало верх над усталостью в сумерках длинного июньского дня. Кто-то хрипло выругался, и старшина успокоился окончательно: слава Богу, у своих. Он постонал негромко. Не услыхав ответа, застонал громче. Полог откинулся, заглянул солдат, спросил почему-то шепотом:

— Чего шумишь? Оклемался, что ли?

— Эй, служивый! — радостно отозвался Мазунин. — Скажи на милость: проснулся это я, а кругом — шум, возня, палатка какая-то. Гдей-то я — никак признать не могу.

— А чем плохо? — хохотнул солдат. — Лежишь тут, как генерал, — с караулом, все честь по чести. Может, тебе по нужде надо — так я помогу, смотри.

— Обожду! — зло скрипнул Мазунин. — А ты мне тут брось, товарищ рядовой, загадки загадывать! Не можешь сказать — не надо! Начальство давай зови.

Солдат помолчал, затем сказал:

— Ну, ладно. — Закрыл полог и окликнул кого-то.

Мазунин тем временем, хватаясь за жердочки и отталкиваясь здоровой рукой от земли, встал и вышел из палатки. Солдат стоял у входа, курил, опустив одну ладонь на цевье автомата. Старшина смерил его взглядом, усмехнулся:

— Караулишь, значит? Хорошая служба, я бы не отказался.

Часовой медленно повернулся к нему — Мазунин увидал три аккуратно вшитые в гимнастерку нашивки за ранения, сказал примирительно:

— Ладно, отдыхай, чего там, дело солдатское. Закурить дашь?

Солдат отрицательно махнул головой.

— Ну вот, обиделся, — вздохнул Мазунин.

К палатке быстрым шагом подходил старший лейтенант — с кавалерийским чубом, в ладно подогнанной гимнастерке, в начищенных хромачах. Подошел, сверкнул стальным зубом, спросил:

— Ну и как?

— Чего — как?

— Да ты не сердись. Вот, ей-Богу. Рука как, спрашиваю?

— Вроде полегшее. — Мазунин помял раненое плечо. Боль и вправду поутихла, успокоилась. — Только это, шатает маненько!

— Из-за потери крови, — объяснил офицер. — Это тебе уж здесь пульку из плеча выколупнули. И перевязали как следует — чувствуешь?

— Перевязка хорошая, — старшина подвигал плечами. — Спасибо на добром деле. И ответьте мне, товарищ старший лейтенант, на законный мой вопрос: как это взводный Мазунин до такой жизни дошел, что к нему караул надо ставить? А?

— Ну, что уж ты так, — офицер закосил глазами. — Караул — он, брат, и почетный бывает. Разве ж здесь хуже, чем в общей-то палате? — Он кивнул на огромный, раскинувшийся метрах в ста шатер медсанбата.

— Не темни, — скривился Мазунин.

— Давай отойдем в сторонку, — предложил старший лейтенант. — Кстати, будем знакомы: Кузовихин моя фамилия.

Мазунин кивнул.

Они отошли немного, спустились в лощинку. Она, видно, служила местом встреч выздоравливающих ранбольных с навещающими их сослуживцами: в траве лежали ящики, валялись окурки. Присев на ящик, Кузовихин протянул Мазунину пачку «Пушек»:

— Кури!

Тот взял папиросу, прикурил, затянулся с наслаждением.

— А-ахх… — Повернулся к офицеру. — Слушаю теперь.

— Лучше ты рассказывай, — старший лейтенант положил Мазунину руку на плечо. — Я потом. Потом!

— А я думал — вы мне вопросы будете задавать, чтобы я ответил.

— Буду, буду задавать, — серьезно сказал офицер. — Если что не пойму — обязательно задам.

16

Когда Мазунин кончил рассказывать, было же темно, около полуночи; часовой несколько раз откликал их от палатки, затем пришел и стал ходить по краю лощины, посвечивая фонариком.

Выслушав старшину, Кузовихин сказал задумчиво:

— Ну, ясно. Теперь мне все ясно.

— Что ясно-то? — буркнул Мазунин.

— Тут вот какое дело получилось: нужно было установить обстоятельства вашего боя, и особенно гибели капитана Стрельцова из поарма. Ты танк на дороге видел, говоришь?

— Видел.

— Вот по докладу этого танкиста мы и прибыли на место — часа три спустя. И что ты скажешь? — трое убитых, причем один в упор из отечественного пистолета, — а тебя и след простыл. И нет сумки с партийными документами. Пришлось заинтересоваться, сам понимаешь.

— Ну, и долго еще интересоваться думаете?

— Думаю, больше не будем. Документы нашли при тебе, действия твои ясные — я снимаю дознание. Сивоконь! — крикнул Кузовихин солдату. — Ты свободен. Ступай, скажи, чтобы убрали этот пост. Холодно чего-то, — поежился он. — Пойдем к палатке.

По дороге старший лейтенант вдруг спросил тихо:

— Слушай, старшина. Вот что мне хочется для себя выяснить: из каких побуждений ты офицера-то своего застрелил?

— Застрелил и застрелил. Там бы ему тоже жизни не было, одно бесчестье.

— И это верно.

Они постояли возле палатки, покурили. Затем Кузовихин поймал в темноте запястье мазунинской руки, сжал легонько:

— Ну, я пойду. Выздоравливай. Можешь в общую палату перебраться, можешь здесь, я скажу начальнику санбата. Да! Во еще что: скажи, когда тебе эта мысль стрельнула — офицера ликвидировать? Когда ты его на нейтралке увидел или раньше еще?

— Раньше.

— Ага. Ну, ясно. Отдыхай.