Возвращение в Итаку

Они вошли в палату с единственным окном у потолка. Через зеленые стекла в комнату проникал мягкий полусвет.

Денисов лежал на кровати. Его тело было прикрыто одеялом, но руки и ноги высовывались из-под него. Они были схвачены в лодыжках и запястьях зажимами из эластичной резины.

Услышав шум, Денисов открыл глаза и в упор поглядел на вошедших. Капитану показалось, что Денисов осмысленно смотрит на него. В глазах моториста он прочитал укор, обращенный к нему, капитану.

Капитан повернулся к Флэннегену.

– Доктор, взгляните, ведь он совершенно пришел в себя!

– Нет, это вам показалось, капитан. К сожалению, наши возможности ограничены. Это тяжелый случай, нужны консультации опытных специалистов…

Капитан подошел к Денисову и положил руку ему на лоб. Моторист не шелохнулся. Он смотрел сквозь капитана, и тому стало не по себе.

– Идемте, доктор, – сказал капитан Флэннегену.

В этот день мистер Коллинз не появился. Не было его и назавтра.

Встревоженный капитан несколько раз справлялся у доктора о Коллинзе, но тот ничего определенного сказать не мог.

– Тогда я прошу вас достать мне какую-нибудь одежду и дать возможность самому телеграфировать в посольство.

– Попробую сделать это для вас, хотя выпускать русского капитана из больницы не велено.

– Разве я в тюрьме?

– Что вы, капитан? Вы наш гость и мой пациент. Я сейчас же иду за одеждой. А телеграмму Мы дадим вместе, я провожу вас…

Но доктор Флэннеген опоздал. Едва он ушел, как появился мистер Коллинз. Он шумно приветствовал капитана, сразу объяснил, что мотался по архипелагу, пытаясь узнать что-нибудь о судьбе остальных членов экипажа.

– И как?.. – робко спросил капитан.

– Увы, пока никаких результатов. Даже следов не осталось. Будем искать еще.

Капитан опустил голову.

– Будьте мужчиной, не поддавайтесь чувствам. Моряки – люди, привычные к потерям.

– Вы сообщили в наше посольство?

– Видите ли, капитан, мне кажется, что делать это преждевременно. Нам еще неясны обстоятельства катастрофы. Возможно, мы найдем кого-либо из ваших людей живыми или мертвыми, или еще какие следы будут обнаружены. В настоящее время меня интересует другой вопрос: что вы думаете делать дальше, капитан?

– Категорически настаиваю на моей просьбе помочь мне связаться с советским посольством и дать нам с Денисовым возможность уехать туда с сопровождающими или без них. Может быть, сюда прилетит кто-нибудь из наших товарищей из посольства…

– Не сомневаюсь, – сказал мистер Коллинз, – обязательно прилетит… Давайте условно считать, что мы уже сообщили в столицу и ваш представитель находится в дороге. А дальше?

– Дальше мы поблагодарим вас за помощь, гостеприимство, примем к оплате расходы и покинем Бриссен.

– Все это так, – сказал мистер Коллинз, – но вас арестуют на родине…

– Почему?

– Вы не сможете доказать, что это был несчастный случай.

– Но свидетели…

– Они находятся на дне морском. Это в лучшем случае. Моторист невменяем и, по-видимому, надежно. Он не может свидетельствовать ни в вашу пользу, ни против вас. Ваше собственное свидетельство ни один суд – ни наш, буржуазный, ни ваш, советский, не примет, так как капитан Волков – лицо заинтересованное… У вас есть возражения?

– Может быть, опросить местных жителей? – неуверенно начал капитан. – Возможно, они что-то видели… Или слышали взрыв мины, с которой мы, по всей вероятности, столкнулись…

– А вы сами слышали этот взрыв?

– Нет. Я же рассказывал вам, что меня сорвало с мостика, когда я спускался вниз, и швырнуло в море, Очевидно, воздушная волна опередила звук?..

– Очевидно, по всей вероятности… Наивные вы люди, русские. Ну подумайте сами, мистер капитан, какой следователь будет всерьез выслушивать ваши показания, если бы вы и тысячу раз были невиновны. Следствию и суду нужны факты, а их у вас, капитан, нет. И поверьте, здесь, на островах, никто не откроет рта, чтоб подтвердить вашу догадку относительно бродячей мины, хотя донесение о взрыве в ту ночь, написанное смотрителем маяка на мысе Норд-Унст, у меня в сейфе.

– Ну и что же? – спросил капитан.

– А ничего. Не было этого донесения – и все. Видите ли, я предпочитаю играть в открытую, мистер Волков. После того как вы примете мое предложение, я подключу к этому делу прессу, опубликую рапорт смотрителя и реабилитирую вас перед соотечественниками.

– О каком предложении вы толкуете?

– Я предлагаю вам остаться… Стойте! Стойте, капитан! Не пытайтесь бросаться на меня с кулаками. Уверен, перевес будет на моей стороне. Выслушайте лучше внимательно.

– Вы берете наше подданство, получаете морской диплом Английского Ллойда, хороший корабль, субсидию, чтоб обжиться в первое время. Детей у вас нет, только жена… Матери у вас ведь тоже нет? Итак, никаких препятствий для того, чтобы начать новую жизнь. Вы ведь моряк и, следовательно, бродяга по натуре. А на родине вас ждет тюрьма. И надолго… Ну как? Имеете ко мне вопросы? Прошу вас, капитан, не стесняйтесь.

– Что же вы хотите получить взамен, мистер Коллинз? – с усмешкой спросил Волков.

– Ничего. Ровным счетом ничего. Вас, дорогой мистер Волков, так уж воспитали, что мы, акулы империализма, обязательно, как говорят русские, себе на уме, во всем ищем выгоду. Да, конечно, принцип частного предпринимательства, основанный на свободной конкуренции, обязательно предполагает наличие выгоды в финале любой коммерческой операции. Но бывают и категории высшего порядка. Не забывайте, капитан, о том, что мы исповедуем христианскую мораль, хотя можем и не верить при этом в существование господа бога. С вами именно тот случай, когда мы просто хотим спасти человека от решетки и позора, ожидающих его на родине. И никаких заявлений с вашей стороны. Понимаете – никаких! Кроме письменной просьбы предоставить подданство нашей страны. Правда, в графе «мотивы» придется написать: «Политические убеждения».

– Шито белыми нитками, – сказал капитан. – Надо тоньше работать… Мистер Коллинз, вы, видно, забыли, что я коммунист.

– Мой дорогой, – перебил его ласково Коллинз, – во-первых, вас исключат из партии, едва вы вступите на советский берег. А, во-вторых, слова «политические убеждения» вас ни к чему не обязывают. Нам же они дадут возможность защитить вас от притязаний советских властей, которые объявят вас преступником, капитаном, утопившим доверенный ему траулер вместе с командой. Власти заявят, что гражданин Волков подлежит суровому уголовному наказанию. И мы будем вынуждены возвратить вас, сэр.

– Вот и возвратите нас, – сказал капитан, – ведь вы же отлично знаете, что я ни в чем не виноват!

– Знаю. И вы знаете, хотя у вас нет никаких доказательств вашей невиновности… Правда, кое-кто на Фарлендских островах знает о взрыве в море, хотя и не связывает вместе этот факт и ваше появление здесь. А вот у вас на родине об этом ничего не знают. И не узнают. Никогда не узнают. Уж об этом позабочусь я, мистер Волков, если вы будете продолжать упрямиться. Подумайте.

Он поднялся со стула и направился к двери.

– Кстати, – сказал он, обернувшись. – Скажите, почему вы не пошли южным проливом, а проложили курс через острова Кардиган? Ведь лоция не рекомендует этот путь для ночного времени… Или в ваших лоциях нет такого указания?

– Есть, – сказал капитан. – Этот маршрут давал мне выигрыш во времени. А рекомендация лоции не есть запрещение.

– Ну да, понимаю, производственный план и прочее. А ведь этот вопрос вам зададут и на суде, капитан. Вы понимаете меня? Вас спасает только взрыв… А о нем знаю лишь я и те, кто будет молчать. Итак, я жду вашего решения, мистер Волков.

«Вот так, – подумал капитан. – Значит, так оно и бывает. А ведь у того, как его звали… Борис Стрекозов, кажется, по-другому было, говорили, что он сам этого захотел, никто не неволил…»

Волков не знал тогда фамилии Бориса, хотя в училище этот парень с радиотехнического был довольно приметен: здорово плясал чечетку на концертах. Ему даже вторую пару ботинок выдали, был такой приказ начальства. А фамилия его стала известна всем уже после того случая.

Борис окончил училище на год раньше. Волков проходил стажировку в Кронштадте, когда из училища приехал их командир роты. Быстро собрали выпускников и приняли резолюцию, клеймящую позором невозвращенца Стрекозова.

После собрания долго не расходились, курсанты говорили о судьбе тех, кто решает покинуть родину.

Разговор был трудным, но откровенным. Пожалуй, впервые будущие мореходы задумались над понятием «родина», «отечество»… Ведь родная земля и жизнь каждого на ней настолько естественны, что в обыденной действительности никто не думает об этом, как не думает о механизме дыхания или кровообращения. Но вот что-то нарушилось в этом сложном единстве, возникла угроза утратить связь с родной землей – и тогда вдруг человек понимает, чем была для него родина.

«Родина, – подумал капитан и оглядел палату портового госпиталя города Бриссен, – никогда мы не думаем о тебе отвлеченно… Ты самая суть наша, и мысли, подобные моим, теперешним, приходят, когда тебя намереваются отнять».

И еще он вспомнил, что и в минуты смертельной опасности не думал так, как сейчас. А вот теперь…

«Это страшнее цунами, бродячих мин и подводных рифов. Мне многое довелось видеть, но лучше бы еще раз встретиться, например, с тем проклятым льдом, что едва не одолел нас у острова Бруней».

Случилось это в его первый рейс на «Кальмаре» за два года до катастрофы.

…Оставался час с небольшим до полуночи, когда с «Кальмаром» прервалась радиосвязь.

Начальник промысла Егор Яковлевич Крохайцев, разместивший штаб-квартиру на плавбазе, время от времени опускал руку на плечо радиста и гудел басом:

– Ты, милок, это самое, еще попробуй…

«Милок» вздыхал, пытался дернуть плечом, рука Крохайцева припечатывала его к креслу, радист поправлял наушники, включал передатчик и в который раз начинал мотать двумя пальцами ключ-пилу, повторяя комбинацию букв, составляющих позывные «Кальмара».

Крохайцев снимал руку с плеча радиста и сопел у него за спиной, потом выходил на мостик, где ждал его капитан плавбазы. Капитан тревожно заглядывал старику в глаза, но Крохайцев молчал. Он подходил к термометру, что едва угадывался снаружи за стеклом рубки, согнутым пальцем подзывал штурмана – у него глаза молодые, лучше рассмотрит, – штурман называл температуру, она медленно понижалась, воздух становился холоднее, ветер усиливался, и начальник промысла уходил в радиорубку, где измотанный радист онемевшими пальцами все звал исчезнувший траулер.

…Целую неделю флотилия промысловых судов пыталась взять рыбу в квадратах, рекомендованных промразведкой. Десятки траулеров щупали воду лучами эхолотов, отдавали тралы по мало-мальски приличным показаниям и поднимали на борт такие крохи, что о них стыдно было говорить на перекличке капитанов.

Рыбы не было.

Начали ворчать матросы, нервничали капитаны, с далекого берега мчались на имя начальника промысла грозные радиограммы.

И Крохайцев решил организовать собственную разведку. Он чувствовал, что рыба есть, должна быть, но ушла из этого района. И Крохайцев послал на разведку «Кальмар».

Через сутки капитан Волков сообщил, что эхолот дает хорошие показания на рыбу. Но Крохайцев не спешил перебрасывать флотилию на север. Он хотел точных, надежных данных и оставил Волкова еще на сутки.

И тогда пришла «Нора». У этого урагана оказался коварный характер. «Нора» мчалась, будоража океан и сметая все на побережье; мчалась без теплого фронта впереди – обычной «визитной» карточки ураганов.

«Нора» захватила траулер далеко на севере. Волков сообщил, что лег в дрейф с подветренной стороны острова Бруней. Это спасло траулер от шторма, но не могло спасти от обледенения. Налетевший ураган резко понизил температуру воздуха, и Волков передал Крохайцеву, что команда борется со льдом. Первая радиограмма об этом была принята в двадцать ноль-ноль. Последняя – за час до полуночи. «Обледенение увеличивается, – радировал Волков, – теряем остойчивость, люди…»

На этом радиосвязь с «Кальмаром» прервалась.

…Их было двадцать два – обычный экипаж на СРТ. Разные люди, каждый с собственными заботами, и свели их на эту «коробку» разные судьбы. Они уходили в море на три-четыре месяца, окунались в опасный труд, временами кляли капитанов, не умеющих «взять рыбу», некоторые из них божились, что это-де в последний раз – уж лучше слесарить в цехе; веселели, когда обуздывали тяжелый план.

Робкие, отчаянные и смелые встречались на СРТ, но никто из них никогда не говорил о смерти. Это была запретная тема, и только порой в лихую минуту «срывался» измученный штормом парень и кричал капитану, что в гробу он видел эту рыбу, что хочет парень пожить, и пусть капитан уходит стоять под берег. Такое случалось нечасто, но капитаны могут припомнить и это.

Шел третий месяц рейса, когда «Кальмар» отправили на север. Команда не взяла еще плана полностью, но оставалось совсем немного, и времени тоже хватало.

Выловленную рыбу сдали на плавбазу, новой набрать не успели, разве что три десятка центнеровых бочек. Эту рыбу они взяли в последние сутки. Топливо на исходе, пресной воды оставалось в обрез. Капитану Волкову было над чем задуматься.

Он стоял на мостике «Кальмара» и смотрел вниз. Там, на палубе, люди готовились к схватке с «Норой».

«Я совсем пустой, – подумал Волков. – Танки запрессовать, что ли…»

Он повернулся и, чтобы сохранить равновесие, ухватился за переговорную трубу. Подтянув к ней лицо, свистнул в машину.

Голос, донесшийся снизу, казался далеким, словно из другого мира.

Капитан сказал механику про балластные цистерны и спросил штурмана, на сколько градусов упала температура. Было минус семь.

Волков ощущал, как ветер срывает с гребней холодные брызги, как летят брызги на палубу и снасти, ударяются о них и, не успев упасть, застывают на поверхности льдистой коркой. И как растет эта корка, капитан чувствовал тоже.

Прошло полтора часа. Ветер усилился. Температура понизилась до минус десяти.

Лед был повсюду. На планшире и вантах, брашпиле и фокштагах, на мачтах, лебедках, палубе – она скользила под ногами – и в шпигатах, на стрелах и на одежде.

Люди кромсали его ломами, обивали со снастей, падали скользкие куски, с ними падали люди, но поднимались и снова кромсали этот проклятый лед.

А его становилось все больше. Матросы работали с остервенением, от соленой ледяной воды трескалась кожа на пальцах, и брезентовые рукавицы впитывали в себя кровь из-под ногтей.

Вот штурман поднял тяжелый лом и ударил по толстой ледяной «колбасе», охватившей один из штагов. «Колбаса» не поддавалась. Штурман снова поднял лом, он выскользнул у него из рук, траулер качнуло, штурман упал и покатился к накренившемуся борту.

За ним ринулся боцман Задорожный, не удержался на скользкой палубе и грохнулся навзничь. Остальные, как по команде, бросились помогать штурману и боцману. А лед все рос и рос, и люди опять принялись за него. Капитан вызвал с палубы кока и приказал приготовить кофе для всех. Сам он оставался в рубке, стоял вместо матроса за штурвалом.

Люди работали молча. Может быть, кто-то из них и кричал или ругался… Но все перекрывал пронзительный визг ветра, он загонял слова обратно в глотки, и удары ломов, и скрежет лопат о палубу, и шум падавших с вант кусков льда – все растворялось и исчезало в его оглушающем реве. Белыми змеями уходили от спин людей спасательные концы к рубке.

Высота волн не увеличивалась, но капитан, поворачивая штурвал, чтоб удержать траулер, чувствовал, как тяжелеет «Кальмар» и, накренившись, все с большим и с большим трудом поднимается обратно.

Траулер терял остойчивость.

В довершение ко всему нарушилась связь «Кальмара» с плавбазой; лед «заземлил» антенну – рация замолчала.

С палубы поднялся старпом и сказал Волкову, что люди валятся с ног.

– Может, спиртику им, Олег Васильевич, а? – спросил старпом капитана.

– Не стоит, – ответил тот. – Он обманщик, этот спиртик… Останься здесь, я пройду по судну.

Волков обходил грузнеющий «Кальмар» и думал сейчас о нем, как о двадцать третьем члене своего экипажа. Он жалел свой обледеневший траулер – железного работягу с дизельным сердцем и тремя сотнями тонн водоизмещения. Оставив за себя в рубке старпома, он взял лом и работал вместе со всеми остервенело.

Потом Волков поставил на руль опытного матроса первого класса, а сам опять втиснулся в закуток радиста и пытался помочь тому наладить связь по аварийной антенне.

И тогда взбесившаяся «Нора», почувствовав, что нет капитана на месте, побила его последнюю верную карту. Старпом позвал Волкова на мостик, сказал ему:

– Ветер заходит, Олег Васильевич.

Капитан вышел на крыло и задохнулся от ветра. Вернувшись в рубку, он увидел, как сдвинулась влево картушка компаса.