Шок-рок

Его дверь была выбита.

Джон Хемли выкатился из кровати и успел поднять глаза на накатывающуюся на него тьму.

— Ты был прав, — прошипела тьма. — В твоей душонке дерьма было больше, но музыкант он лучший, чем ты. Есть с чем развернуться. Порастрясти можно любую душу, но подходящий музыкант — его не всегда просто найти. Ты помог мне найти его. Ты дал меня ему. Как, черт побери, мило с твоей стороны. Я, мать твою, намерен отблагодарить тебя.

Джон начал было вставать. Попытался найти слова. Мгновение спустя он не мог даже найти свои мозги, когда гитара взметнулась, и полетели топор и кровь, и череп.

Когда Нил проснулся следующим утром, в голове его был туман, спина затекла, а уши терзал грохот MTV. Он так и остался лежать в дымке ступора, даже не помня, как и когда включил телевизор.

Потом начались рок-новости — с рассказом о вдове Вернона Паники, она была жестоко изнасилована и убита.

Нил сел, слушая новости лишь краем уха… а потом увидел кровь у себя на руках…

На своих руках…

Руках, казавшихся крупнее, чем были. Он списывал это, ну на… ну не знаю… Упражнение или что-то столь же нелепое, что в тот момент казалось вполне логичным объяснением.

И татуировка. Черный, оттененный кровью топор.

Вот она, татуировка, у него на руке, а где-то в закоулках сознания…

Он бросился к шкафу, где держал свою коллекцию пластинок. Бормоча что-то себе под нос, Нил принялся рыться в огромной стопке долгоиграющих. Он впервые заметил, как воняет у него изо рта и от тела. Пластинку он нашел в груде винила, поскольку подпольная запись еще не вышла на диске…

Альбом Вернона Паники "Горение", а на обложке — сам Верной, оттягивающий струну на самом верху грифа черной '59 "Гибсон Лес Пол Кастем". Обе руки, окруженные пламенем руки, прямо в самом фокусе, и вот она, татуировка, на тыльной стороне правой ладони.

Он круто повернулся, от чего пластинки полетели в разные стороны, и схватил гитару. '59 сверкала, на ней не было ни единого пятнышка, но мысленным взором Нил видел запекшуюся кровь на днище деки. И седьмая струна… Господи, здесь же кровь на седьмой струне.

Руки, казавшиеся чужими, ударили по струнам, и вызванный ими звук заполнил квартиру. Не подхваченный усилителями звук обрушился на Нила оглушительным громом. Звук. Звуки. Звук кричащей женщины и звук мужчины, хрипящего, вроде как Джон Хемли, голос, как будто издающий панический вой, молящий его выпустить, и все это смешивается в омерзительную какофонию, а поверх накладывается глубокий и низкий бас-аккорд смеха, отвратительного смеха, служащего бэк-ритмом.

С криком Нил бросился к камину. Пробегая мимо зеркала, он даже не взглянул в него, не желая — пусть даже это один на миллион шанс — увидеть в нем чужое отражение. Нажав на кнопку, поджигающую газовые рожки, он швырнул гитару прямо в огонь.

Не горит.

Гриф торчит из камина, по твердой деке танцует пламя, а она не горит, мужик, не горит! А когда он выдергивает гитару из огня, она холодна как лед.

Подняв инструмент над головой, Нил ударил им о стену, об пол. Не ломается.

Не сломалась и тогда, когда он, выскочив во двор, переехал гитаре гриф джипом.

Швырнув инструмент на заднее сиденье, Нил как сумасшедший погнал темно-синий джип на самый верх Малхолленд-драйв. Выскочив из машины с гитарой в руках, он остановился на краю скалы, глядя в уходящий на сотни миль вниз скалистый каньон, будто Сатана, озирающий адские бездны, готовый бросить лакомство проклятым душам. Гитара у него над головой…

И внезапно Нил Колмик исчез, и вот Верной Паника обнимает черную '59 и воет, задрав голову в небеса. Он ударяет пальцами, своими пальцами по струнам и упивается в стоне, поднимающемся от них.

Стоне на три голоса…

Вскочив в джип, Верной рванул с места, оставив по себе следы шин и вонь паленой резины. Он погнал вниз с холма, на головокружительной скорости проходя повороты. Он проскочил боковую улочку, вошел в поворот, прибавил газу.

Прямо перед собой он увидел бебика, маленькую девочку с рыжими волосами, сбежавшую из-под бдительного ока матери. Размахивая пухлыми ручонками, она вышла прямо на середину узкой улочки.

Верной вдавил педаль газа, подпевая воющему джипу, несущемуся прямо на ребенка, чтобы стереть ее, размазать в маленькое красное пятнышко прежде, чем она вырастет и превратится в одну из этих сук, этих кастрирующих сук, которые…

Тут раздался женский крик, и из ниоткуда выпрыгнула мамаша девочки, подхватила малышку как футбольный мяч и рванула на дальний тротуар. Она упала в живую изгородь, лицо и руки ей исцарапали ветки, и все же она теперь отчаянно прижимала к груди орущую во всю мочь дочь.

Джип Пронесся мимо через долю секунды после этого падения, исчез прежде, чем она смогла заметить номерной знак. Но смех — этого смеха она никогда не забудет.

В своей мастерской в гараже Пэм Салливан, гениальный столяр-краснодеревщик, отступила на шаг от стационарной циркулярной пилы. Сдвинув на лоб очки-маску, наметанным взором она принялась изучать доску, чтобы удостовериться, что та достаточно ровная.

Пэм скорее почувствовала, чем увидела, что кто-то стоит у нее за спиной. И круто повернулась.

Он улыбался ей сверху вниз, перебирая блюзовый рифф на своей черной '59.

Пэм было собралась вздохнуть с облегчением, но сам вздох застрял у нее в горле.

— Нил? Нил, с тобой все в порядке?

— Нил терзает струны в других краях, — отозвался Вернон, делая шаг вперед, и Пэм инстинктивно отступила.

— Нил? — Голос ее прозвучал тихо и встревоженно. — Нил, что-то не так. Что с тобой такое? — уже требовательно спросила она.

— Суки, — прорычал Верной. — Вечно спрашивают, в чем дело. Вечно хотят помочь. — Руки его начали в предвкушении сжиматься.

Пэм отступила еще на несколько быстрых шагов, непроизвольно поднимая только что оструганную доску..

— Уходи, Нил, — приказал она.

Верной обходил столярный станок.

— Суки вечно командуют. Суки сосут тебя как пиявки, втираются между мною и музыкой. — Он ударил по верстаку рукой, и Пэм увидела топор на ладони, которая была слишком большой, чтобы принадлежать Нилу. — Они хотят утащить тебя за собой в болота! Хотят отрезать тебе яйца и тебе же их скормить, только чтобы показать, что они на это способны!

Слова "Ты меня пугаешь" замерли у нее в горле, поскольку к этому он, очевидно, и стремился. Дверь была в дальней стене гаража. Швырнув в него доской, Пэм бросилась к выходу.

Отмахнувшись от доски, Паника метнулся за ней вокруг верстака. В прыжке он схватил Пэм за колени, отчего она рухнула на пол. И взвыла. Как же он любит, когда они воют.

Он рывком перевернул ее на спину, поскольку хотел, чтобы она это видела, черт, он хотел, чтобы она, мать ее, все видела.

Крепкая для суки, надо отдать ей должное. Она хочет быть такой же крутой, как мужик. Вот этого все, чего они все хотят, показать, что могут быть крутыми, как мужики. Он им покажет. Он всем этим сукам покажет, что к чему.

Его большие пальцы забрались на самый верх, прямо в складки кожи под ее нижней челюстью. Она вырывалась, но он надежно прижал ей коленом ноги, а что до ее рук, молотивших по его плечам, то — а, ладно — на них можно просто не обращать внимания. Его грязные ногти впились ей в кожу, и он рассмеялся этим омерзительным ужасающим смехом.

Она задыхается, издает дурацкие ("о-юк, о-юк") звуки, какие издавала Кристина, какие они все будут издавать, поскольку Верной Паника вернулся, мать их раз так, он вернулся, и он жилистый, он жадный, он…

Глаза у нее стали закатываться. Эти глаза, которые когда-то глядели на Нила с восхищением. Глаза, в которых были любовь и прощение, красота и свет.

Он попытался прогнать эту мысль, но она вернулась снова. И руки, которые сейчас царапали и драли его, руки, которые когда-то ласкали его, дарили ему наслаждение. Волосы, теперь полные опилок, свисали ей на лицо, когда она томно двигалась на нем. Рот…

Изо рта у него вырвался визг, отчасти, его, отчасти чужой. Гитара, черная '59, ударила ему в спину, потянула за ремень. Гитара пульсировала жаром и мощью, и Нил, шатаясь, сделал несколько шагов по мастерской, воя голосом Паники. Его руки душили воздух, топор на правой был черен как ночь, а кровь на татуировке оттенена реальностью.

Пэм жадно втягивает ртом воздух, прижимая руку к горлу, кашляя и хрипя от древесной пыли на каждом вдохе.

— Я ее хочу! — воет Паника.

— Я тебе не дам! — кричит Нил.

— Она моя! Они все мои! Ты мой! — твердит ему Паника. — Твоя задница принадлежит мне, мальчик, твоя задница — моя. И я тебя сварю, и я тебя съем, потому что тебе меня не остановить! — Руки Паники поднимаются к лицу Нила. — В этих руках таланта больше, чем ты мечтал, мальчик! Больше знания! Больше всего! Прикончи ее! Ты же знаешь, что хочешь! Прикончи ее! Прикончи ее!

И Нил знает, чего он хочет. Помоги ему бог. Это пузырями вырывается на поверхность, и вот она — ненависть, разожженная Верноном Паникой, бьется и пульсирует жизнью, и вот сейчас… ее горло под его руками, его руками, вот он уже снова поворачивается к ней…

Нил метнулся к мирно жужжащей циркулярной пиле.

Панике потребовалось несколько секунд, чтобы сообразить, что сейчас произойдет. Даже когда Нил прыгнул, Паника ему не поверил.

Нил провел по пиле левым запястьем. Лезвие прорезало ткани без малейшей заминки, и кровь и осколки кости разлетелись по всему верстаку. Паника взвыл. А Нил нет. Он был за чертой крика, за чертой боли. Его Левая кисть бесполезным куском мяса шлепнулась на землю, но это не остановило Нила — будто в ударе карате он опустил правую руку. Лезвие прошло через кость, мышцы, сухожилия, и правая кисть плюхнулась на пол в какой-то паре дюймов от левой.

Черная '59 у него за спиной начала кипеть, с шипением пошла пузырями от жара. Нил заизвивался от ожога, наклонился вперед, не обращая внимания на кровь, фонтаном хлещущую ему на сапоги. Гитара соскользнула ему на шею, потом через голову вниз, чтобы со звоном упасть на землю. Прохладная поверхность деки накалилась, краска пузырилась. С резким звоном, будто стаккато автоматной очереди, рвались одна за другой струны. Черная '59 трепыхалась на полу, возле обрубленных кистей, которые на глазах чернели и съеживались, которые пытались, черт побери, доползти до инструмента, коснуться его, погладить струны, восстановить оборванную связь.

Нил пошатнулся, перед глазами у него плыло, но Пэм увидела ползущие к гитаре руки и метнулась вперед, пригнувшись, словно победитель на последних метрах спринтерского забега. Ее нога врезалась в черную '59, резким ударом отфутболила гитару прочь. Ударившись о стену, инструмент разлетелся на части, кожу и волосы Нилу опалило жаром взрыва.

Руки, теперь вне пределов досягаемости, сжимаются и разжимаются в судорогах, потом чернеют и сжимаются с вонью горелого мяса. Несколько секунд спустя они уже истончились, напоминают всего лишь маленькие кусочки пережаренной вырезки.

Он слышит крик, откуда-то извне и изнутри своей головы. Высокий, то поднимающийся, то затухающий вопль "Суки!", и что-то темное и омерзительное уходит прочь, засасываемое вниз и в отдаленную тьму, уходящую все дальше и дальше, пока она не исчезает совсем из его внутреннего взора.

Поворачиваясь к Пэм, он заткнул обрубки рук под мышки и тут же насквозь промок от крови, а потом повалился вперед, тяжело рухнул ничком на пол мастерской. Опилки окрасились темно-красным.

Хотя Пэм вывезла кресло Нила с заднего выхода из больницы, ничего им эта уловка не дала. Газетчики обрушились на них — выкрикивали все разом вопросы, требовали рассказать о таинственном "несчастном случае" (который бульварная пресса уже объявила частью неудавшейся попытки совместного самоубийства), о предполагаемом мини-сериале на телевидении о его жизни, контрактах на книги, о том, что, черт побери, может делать музыкант, не способный больше играть.

— Твоей карьере конец, Нил! — выкрикнул телерепортер. — Что ты чувствуешь?

Нил еще искал, что сказать, а Пэм, шагнув к микрофону, говорила:

— Его карьера далеко не закончена. Если Бетховен мог писать музыку, оглохнув, Нил может делать музыку и без рук. У меня полно идей…

— У тебя? — поднимает глаза Нил.

Она улыбается.

— У нас полно идей. — Пальцы ее треплют чистые короткие волосы Нила. — И мы еще наведем шороху в мире музыки. Здесь речь о партнерстве на всю жизнь. — Она смотрит на него сверху вниз.

Глядя снизу вверх, Нил видит в ее глазах все. Они ни о чем не говорили, ничего не обсуждали, но им и не надо было. Она сама обо всем догадалась. Но молчала: ни ему не сказала ничего, ни знакомым, ни полиции. Она поняла. Она все понимает.

— Партнерство на всю жизнь, — повторяет она. — Не так ли, любовь моя?

Он смотрит на нее с требуемой нежностью, с "о-таким верным" выражением искренности и счастья, которые говорят, что они навсегда вместе и никогда не расстанутся…

Пульсируют культи.

И где-то…

Глубоко, глубоко, в самых темных глубинах души слабый голос. И голос шепчет: "Суки…"

Но он не слышит.

Пока.

Брайан Ходж

Реквием

Великие уходят из жизни, чтобы возродиться в мифах. Такие мысли бродили в моей голове, когда Дуг и я спускались по очередной отвесной стене. В полном альпинистском снаряжении, в рюкзаками на плечах, по веревкам, надежно закрепленным на вершине обрыва. Вокруг расстилалась Божья страна. Потому что никто, кроме Создателя, не мог приглядывать здесь за нами. Даже в августе в колорадской части Скалистых гор не бывало туристов, и уже на небольшой высоте температура падала до октябрьской. Когда утром мы покидали Форт Коллинз, теплые рубашки и куртки могли вызвать разве что смех. А ют теперь, на продуваемом всеми ветрами гранитном обрыве, они пришлись очень даже кстати.

Мы приземлились у подножия обрыва, стукнувшись о землю каблуками ботинок (каблуки Дуга ударились жестче). Я переносила горный маршрут гораздо легче, и мне оставалось только гадать, как относится он к тому, что над ним берет верх женщина на двадцать лет моложе его. Хотя речь шла только о физической форме и результат, по большому счету, был одинаков: оба внизу, оба целы и невредимы.

Приземлились мы целыми и невредимыми. Освободившись от веревок, ремней и блоков, необходимых для спуска, поправив рюкзаки (в них находилось звукозаписывающее оборудование весом в семьдесят фунтов и стоимостью в четыре "штуки"), мы двинулись на север, через широкое плато, меж качающихся сосен.

В погоню за призраками.

— Ты хоть задумывался над тем, что мы здесь делаем? Почему очутились здесь? — Эти вопросы давно уже рвались с моего языка. С тех самых пор, как Дуг проникся этой идеей и мы начали тренировки: без альпинистских навыков идти в горы не имело смысла. — Мы ведь исходим из бредней какого-то отшельника, который, возможно, в первый же день свалился в лихорадке, да так от нее и не оправился.

Дуг кивнул. Блеснув маленьким рубином в ухе. Улыбнулся, чем-то напомнив мне мужчину из страны Мальборо.

— Если бы мы остались дома, завтра у тебя возникло бы желание перерезать себе вены из-за того, что мы не решились проверить его слова.

Насчет вен он, конечно, перегнул палку, но я понимала, что в принципе он прав. Больше всего на свете мне хотелось узнать, правда это или вымысел. Но и прагматизм брал свое. Не хотелось чувствовать себя полной дурой, если бы этот поход подарил нам лишь роскошный закат и высвеченное миллиардами звезд ночное небо.

— Знаешь, что мог слышать этот парень? Возможно, сюда каждый год приходит какой-нибудь страстный поклонник и включает магнитофон.

— И голограмму?

Пришлось признать, что крыть мне нечем. Откуда брался видовой ряд, я объяснить не могла.

У каждого из нас были причины для марш-броска в горы. У меня духовные, у Дуга — меркантильные. Я видела в нем "дитя цветов" конца шестидесятых, лишенное присущей хиппи сентиментальности. Поэтому он прекрасно вписался в восьмидесятые и последующие годы. Высокий, подтянутый, с грубоватым, но симпатичным лицом, он никогда не переставал подсчитывать расходы и доходы, с тем чтобы неизменно оставаться в плюсе. Сфера его деятельности накрывала Денвер и окрестности. Он был агентом музыкальных групп и отдельных исполнителей, организовывал клубные концерты, не брезговал и "бутлеггерством".

Если появлялась возможность заработать бакс-другой незаконной записью и ее продажей, Дуг ее не упускал. Приносил специальное оборудование в концертный зал, устанавливал в зоне наилучшей слышимости. Подкупал звукоинженера и подключался к микширующему пульту. Продавал незаконные дубликаты мастер-кассет студиям от Лос-Анджелеса до Лондона. Дуг Рис вел дела едва ли не со всеми производителями пиратских альбомов и дисков, не только в США, но даже в Австралии.

Я знала, что ему плевать едва ли не на все, что я полагала святым. И тем не менее иногда работала с ним, а то и спала. Почему нет, многие продают душу ради рок-н-ролла.

Я успокаивала себя тем, что он никогда не подводил друзей. И действительно, Дуг лез из кожи вон, обеспечивая мне и моей "Овации" выступления в Денвере, Болдере, Форте Коллинз. Да, случалось, что глядя на свое отражение в зеркале, я видела двадцатичетырехлетнее клише — высокую гибкую женщину с длинными волосами, поющую о горькой обиде и детской надежде. Что с того, это была честная работа.

В отличие от пособничества бутлеггеру. Только не надо спрашивать, что оплачивалось лучше. И это приходилось принимать в расчет, если ставилась цель покорить Лос-Анджелес. Тут требовался не только характер, но и деньги. Те самые грязные деньги. Я успокаивала себя тем, что в какой- то момент останется одно творчество.

Мы все продаем свои души. Только иногда не хотим в это верить.

Согнувшись под тяжестью рюкзаков, Дуг и я шагали к далеким пикам, покрытым шапками никогда не тающего снега. И музыку здесь творил только ветер.

Ближе к вечеру мы вышли на цель. Увидели перед собой естественный амфитеатр, огромную нишу подковообразной формы, словно вырубленную на горном склоне. Высившиеся вокруг сосны и ели всем своим видом показывали: да, в этом идеальном месте и случилась трагедия. Здесь для меня умерла музыка. Я увидела деревья, вершины которых, как ножом, срезало самолетное крыло.

Память услужливо подсказала имена. Теренс Доббинс. Дилан Прайс. Йен Смит-Тейлор. Джон Уэйкфилд. Гении, все и каждый в отдельности. Мне недоставало их, как братьев, как возлюбленных, как отцов, как закадычных друзей. Они были для меня всем, и даже больше.

"Грендели", думала я. Покойтесь с миром.

Дуг поставил рюкзак на огромный валун размером с "фольксваген", зарывшийся колесами в землю. Уголком глаза я видела, что он смотрит на меня, наблюдает, как я это все воспринимаю. Я же буквально окаменела. Он подошел ко мне, словно отец — к ленивой дочери, снял с меня рюкзак, откинул с шеи волосы и, совершенно неожиданно для меня, нежно поцеловал узенькую полоску кожи над воротником.