Зеркальное время

— Не так быстро, — сказал Рогер. — Я должен тебе кое-что объяснить. — Он указал на серебристое зеркало в центре лабиринта, такое обязательно имеется в центре любого стеклянного лабиринта. Это зеркало было повыше человеческого роста, но неправильной формы — почти осколок, правда, огромный, отбитый от еще более гро­мадного куска. Очень странно... — Видишь? Это особенное зеркало: оно показывает истинное отражение. Иди и посмотрись в него, если хватит смелости, и тогда сможешь стать таким, каким захочешь. Но будь осторожен. Не смотрись ни в какое другое зеркало, тебе может не понравиться то, что ты в них увидишь.

— Но ты разве не пойдешь со мной? — спросил Юлиан.

— Я уже был там, разве ты не помнишь? Я уже заглядывал в него. Ну, давай же, иди.

Он нетерпеливо подтолкнул мальчика, и того снова охватил страх. Этот громадный осколок в центре зала внушал ему ужас.

Однако соблазн был слишком велик. Он медленно двинулся вперед, вытянув руки, уже наученный первым опытом в этом лабиринте, и вскоре наткнулся на препятствие. Юлиан двигался на ощупь, вслепую, потому что преграды были абсолютно невидимы. Лишь изредка он видел что-то вроде блеснувшего отражения, но руки его не нащупывали на месте этого отражения ничего.

И потом случилось что-то ужасное. Он услышал, как Рогер сделал какое-то движение, и обернулся. Рогер поднял руку к старомодному выключателю возле двери и повернул его. Под потолком вспыхнуло несколько дополнительных прожекторов.

Юлиан удивленно ахнул: ничего подобного ему не приходилось видеть. Прожекторы были расположены так, что некоторые из стеклянных перегородок превращались в зеркала, когда на них падал свет.

Прожекторы вращались, поочередно превращая в зер­кало то одно, то другое стекло, все это происходило в сумасшедшем ритме. Вокруг Юлиана все вспыхивало и сверкало, и у него закружилась голова.

Невзирая ни на что, он двинулся вперед и шел быстрее, чем ожидал. Как будто его вел неслышимый голос, который всякий раз окликал его в нужную сторону. Юлиан помнил о предостережении Рогера и старался избегать других зеркал. Но это ему не всегда удавалось. Иногда он замечал некую тень, что-то вроде силуэта, подающего ему знаки, — видимо, то были собственные его отражения, многократно искаженные в стеклянных стенах лабиринта.

Раз или два он оглянулся в сторону Рогера. Тот по-прежнему стоял у двери и внимательно наблюдал за ним.

Юлиан медленно приближался к центру. Он потерял всякое ощущение времени, но предполагал, что уже до­вольно давно находится в пути. Пляска теней и зеркальных отражений участилась. Юлиану все чаще чудилось, что перед ним из ничего возникают и затем снова исчезают фигуры. Некоторые подмигивали ему, другие неистово жестикулировали, как будто хотели его... удержать?

Одно такое привидение особенно упорствовало. Оно снова и снова возникало перед Юлианом, раз от разу становясь все отчетливее, пока окончательно не обрело человеческий облик.

Но это не было зеркальное отражение Юлиана. Силуэт был меньше ростом, и от него исходило что-то... убеди­тельное. Юлиан не смог бы это выразить точно, но чувство было совершенно явственное.

Он оглянулся. Рогер шагнул к лабиринту, но так и не вступил в него. Он стал очень внимателен, даже встревожен.

— Иди же! — сказал он. — Ты уже почти добрался!

Что-то было тут неладно. Это чувство усиливалось с каждой секундой. Юлиан с отчаянием взглянул на Рогера, потом на силуэт впереди. Силуэт стал еще отчетливее, можно было различить отдельные подроб­ности.

— Не смотри на него! — крикнул Рогер. — Беги! Уже недалеко!

Однако мальчик уже не мог оторвать взгляд от фигуры, которая возникла перед ним в стекле.

Это было зеркальное отражение девочки примерно тех же лет, что и Юлиан. Гладкие темные волосы ниспадали на простенькое платье с белым воротником. Более пре­красного лица он в жизни не встречал.

Рогер снова крикнул, но Юлиан застыл на месте.

Притягательнее всего в этом лице были огромные глаза. Они сообщали всему ее облику нечто эльфоподобное и были полны печали.

— Иди дальше! — кричал Рогер. — Не смотри!

Но Юлиан уже не мог отвести глаз. Он попал в плен.

Внезапно что-то изменилось во взгляде девочки. Те­перь это не был отсутствующий взгляд в пустоту, она смотрела на него. Губы на ее бледном лице задрожали, и он услышал шепот как будто из бесконечного далека.

— Не ходи дальше, Юлиан, — шептал голос— Не смот­ри в зеркало!

— Не слушай ее! — кричал Рогер, почти срываясь на визг. — Иди дальше! Ты же почти дошел!

Юлиан и хотел бы идти дальше, он хотел бы добраться до середины лабиринта и заглянуть в магическое зеркало. Но как-нибудь потом, а сейчас ему хотелось просто стоять здесь и смотреть на это лицо.

Огромные глаза девочки неотрывно смотрели на него. Она подняла руки жестом мольбы и шагнула к Юлиану!

Послышался звон и треск лопающегося стекла. Юлиан отпрянул и прикрыл голову руками, защищаясь от ос­колков. Звон, треск и грохот не утихали. Пол вибрировал под ногами. Острые осколки летали по воздуху, как снаряды, со звоном ударялись в другие стекла, и те тоже лопались.

Из сверкающего стеклянного водопада выступила фи­гурка девочки!

Рогер вскрикнул. Девочка сделала неуверенный шаг и остановилась перед Юлианом.

— Беги! — воскликнула она со смешанным выраже­нием печали, боли и испуга. — Спасайся, Юлиан!

— Не слушай ее! — кричал Рогер срывающимся го­лосом. — Она врет!

Юлиан не поверил ему. Это лицо, эти глаза не могли обманывать!

Он снова ощутил нечто зловещее и мрачное, напол­нившее все пространство.

— Беги отсюда! — крикнула девочка. — Я тебе помогу!

Юлиан развернулся и побежал.

Он сам не знал куда. Голоса, который до сих пор вел его, больше не было слышно, зато отовсюду разда­вался разъяренный рык и шипение, будто дикий зверь увидел, как от него ускользает добыча, которую он уже считал верной.

Звон и треск стекла продолжался. Стеклянные осколки сыпались сверху, пол дрожал, как при землетрясении, лабиринт разрушался на глазах.

Но это не Юлиан разбивал стекла. Они лопались одно за другим, как от удара кулаком, за секунду до того, как Юлиан добегал до них, так что ему приходилось бежать под градом осколков.

Лопались не только те стекла, которые были на его пути, но и все остальные. А посреди этого разрушения стояла черноволосая девочка и махала ему рукой, торопя к выходу.

Рогер попытался поймать его, но Юлиан ловко увер­нулся, толкнул дверь и понесся по коридору. Рогер вопил ему вдогонку:

— Стой, идиот безмозглый!

Юлиан ускорил бег, оглянулся через плечо и увидел, что Рогер пустился в погоню. Но страх придал Юлиану такие силы, что расстояние между ним и Рогером даже увеличивалось.

— Остановись! — кричал Рогер. — Прошу тебя!

Юлиан мчался дальше. Коридор отеля быстро при­обретал нормальный вид, не являя собой мешанины из двух реальностей. И наконец Юлиан увидел в конце коридора лифт. Рогер уже догонял его, и Юлиану при­шлось собрать все силы для последнего рывка.

Лифт за это время тоже изменился, теперь это была кабина за двойной решеткой. Юлиан влетел в эту кабину и едва успел задвинуть за собой решетчатую наружную дверь.

— Подожди же! — кричал Рогер. — Я ничего тебе не сделаю! Только останься!

Он добежал до двери, когда Юлиан закрывал уже и внутреннюю решетку. Но вместо того, чтобы отодвинуть наружную дверь, Рогер принялся неистово трясти ее, вцепившись в прутья. Казалось, в панике он потерял рассудок. Лицо его было искажено. Но гримаса, которую Юлиан в первое мгновение приписал его ярости, на самом деле выражала отчаяние.

Внутренняя решетка наконец сомкнулась с громким щелчком, и Юлиан нажал кнопку первого этажа. Высоко над его головой тяжело заработал мощный электромотор.

— Останься! — кричал Рогер. Он так бешено тряс решетку, что даже кабина содрогалась. — Останься, Юлиан!

Лифт заскользил вниз, и через несколько мгновений Рогер исчез из виду.

Глава третья ЛЮДИ И ДРУГИЕ МОНСТРЫ

Хотя радиобудильник у кровати Юлиана с электрон­ным упорством настаивал на том, что время перевалило за одиннадцать, он, проснувшись, чувствовал себя как колесованный. Шевельнувшись, он обнаружил, что у него сильнейший мышечный спазм. Он лежал в постели одетый и теперь припомнил, что действительно оделся вчера перед тем, как выйти из комнаты.

Он сел в постели и с недоумением взглянул на свои руки. Они были усеяны сотнями мелких порезов и ца­рапин. А на измятой постели поблескивало бесчисленное множество мелких стеклянных осколков.

Юлиан в смятении потянулся рукой к простыне, но внезапно ему стало страшно прикасаться к стеклам, как будто можно было считать их несуществующими, если не притрагиваться к ним. Но стеклянные шипы запутались и в волосах и в одежде. Если все, что он мог припомнить, только приснилось ему, тогда откуда здесь эти стекла?

Он прошел через ванную комнату в гостиную, держась подальше от раковины — вернее, от зеркала над рако­виной. Процедуру утреннего умывания он решил в этот день пропустить.

На столе в гостиной он нашел записку от отца и оставленную им денежную купюру. В записке говорилось, что в два часа отец ждет его в варьете, что портье предупрежден и впустит его. Деньги были предназначены для такси. Юлиан и намеревался потратить их на такси, но не для того, чтобы ехать в варьете. Он далеко не был уверен, что вообще явится на условленную встречу.

В ванную он все-таки вернулся, вычесал из волос микроскопические стеклянные иглы и освободил от них, как мог, лицо и руки. Он был так исцарапан, будто целовался с кактусом. Но надеялся, что это не привлечет внимания.

Когда двери лифта разъезжались в стороны, он заметил в холле знакомую долговязую фигуру в мятом плаще. Но как раз в этот момент Рефельс отвернулся, чтобы перекинуться словом со служащим отеля, и Юлиан вы­скользнул незамеченным. Поскольку прямой путь к вы­ходу ему был заказан, он свернул налево и прошел в зал для завтраков, хотя вовсе не был голоден.

Несмотря на поздний час, в буфете все еще царило оживление, но Юлиану это было только на руку. Лучшего укрытия, чем в толпе, и придумать нельзя, а поскольку он мог через стеклянную перегородку видеть все, что происходит в холле, рано или поздно он улучит момент, чтобы улизнуть от Рефельса. Пока же он взял себе из стопки подогретую тарелку и принялся накладывать на нее все подряд со шведского стола, включая и то, чего он вовсе не любил.

Он как раз подцепил вилкой кусочек камбалы и тут услышал за спиной:

— Рыбу я бы не стал брать. Подозреваю, что она вчерашняя.

Юлиан закрыл глаза, мысленно сосчитал до пяти и потом медленно повернулся. Рядом стоял Рефельс. Вид у него был такой, будто он не только не спал всю ночь, но даже не раздевался. Правда, его изжеванная одежда и такое же помятое лицо отнюдь не мешали ему улыбаться до ушей. Он лоснился, как масленый блин. Охотнее всего Юлиан влепил бы в этот блин свою наполненную тарелку, но пожалел еду.

— Что? — сказал он с неприязнью, на какую только был способен.

Однако эта подчеркнутая неприязнь не нанесла улыбке Рефельса ни малейшего ущерба.

— Насколько я понимаю, это сокращенная форма от вопроса: «Какого черта этому парню опять от меня надо?» — сказал он.

Юлиан не удостоил его ответом и подложил на свою переполненную тарелку — исключительно из стропти­вости — еще целых два кусочка камбалы. После чего попытался протиснуться мимо Рефельса, но репортер и не подумал посторониться, а нагнулся и с любопытством заглянул в его тарелку:

— Выглядит аппетитно. Думаю, я тоже могу позволить себе что-нибудь съесть. Тем более что время завтрака еще не прошло.

— Особенно рекомендую рыбу, — прорычал Юлиан и, грубо протиснувшись мимо Рефельса, направился к ма­ленькому столику с единственным стулом. Он хорошо знал, что ему вообще не следовало разговаривать с ре­портером. Неужто Рефельс действительно всю ночь про­болтался в холле отеля только для того, чтобы подкараулить его или отца?

Не успел Юлиан как следует устроиться за столиком, как Рефельс подошел к нему с наполненной тарелкой. Юлиан подумал: интересно, знает ли Рефельс, сколько стоит это удовольствие? По виду он не был похож на человека, который может позволить себе завтрак в «Хил­тоне».

Отсутствие второго стула не смутило Рефельса. Он просто прихватил стул по пути и тащил его за собой, игнорируя недовольные взгляды официантов. Не спросив разрешения, он подсел к столику Юлиана, облизнулся, но не приступил к еде, а сперва подозвал кельнера, чтобы заказать себе пива.

— Как тебе спалось? — начал он.

Судя по твоему виду, гораздо лучше, чем тебе, — до­думал Юлиан, но сдержался. Ведь когда-нибудь Рефельсу надоест, и он отвяжется. Может быть, уже скоро.

— Эй, ты что, не разговариваешь со мной? — спросил Рефельс.

Юлиан кивнул.

— Ты обиделся. На весь мир, на всех репортеров в целом и на меня в частности?

Вопреки голосу рассудка Юлиан сказал:

— А разве у меня нет для этого оснований?

— Я не знаю, — ответил Рефельс. — Я, по крайней мере, их тебе не давал.

Юлиан от такой беззастенчивой наглости аж задох­нулся:

— Что? И это после всего, что вы там понаписали? Мой отец чуть не взорвался, когда прочитал вашу заметку. Ни слова из того, что вы напечатали, я не говорил!

Рефельс неожиданно посерьезнел:

— Ну уж нет, говорил, — сказал он. — Мне что, про­крутить тебе пленку? Я не присочинил от себя ни единого слова.

— Зато убрали необходимые, — гневно произнес Юлиан. — А те, что остались, перевернули с ног на голову. Я никогда не говорил, что мой отец показывает дешевые фокусы, и я не говорил, что мне это все неинтересно!

Рефельс положил на стол кассету:

— Хочешь прослушать?

— Я имел в виду совсем не то! — запротестовал Юлиан. И, как он ни старался сдержаться, слезы ярости снова заблестели у него на глазах.

Рефельс вздохнул:

— Старая история. Ты представить себе не можешь, сколько раз это уже повторялось. Люди впадают, в бе­шенство, как только прочитают в газете то, что сами же и наговорили. И всегда уверяют, что имели в виду совсем не то. А почему бы просто не сказать то, что они имеют в виду, вместо того чтобы говорить то, чего они вовсе в виду не имеют, а?

Юлиан чувствовал, что Рефельс ловко подталкивает его в нужном направлении. Лучше всего было бы не вступать в дебаты. Но он гневно ответил:

— Да я даже понятия не имел, что даю интервью!

Рефельс, как показалось, искренне удивился:

— А чего же еще ты ожидал, если журналист заговаривает с тобой и угощает мороженым? — Он покачал головой и с коротким смешком добавил: — Возможно, я был не вполне добросовестным. Но можешь мне по­верить, многие из моих коллег обошлись бы с тобой еще хуже. Считай, что ты заплатил за науку, впредь это спасет тебя от гораздо большего ущерба.

— Но и вы ничем не лучше остальных, — сказал Юлиан.

Рефельс печально покачал головой:

— Ты несправедлив ко мне, Юлиан. Будь я таким, как ты думаешь, я бы сейчас вместе с коллегами осаждал дом пропавшего мальчишки, чтобы заполучить фото пла­чущей матери.

— Почему же вы не там? — враждебно спросил Юлиан.

— Не «вы», а «ты», — ответил Рефельс— Меня зовут Франк, ты не забыл? И я не верю, что твой отец причастен к исчезновению.