Помоги проекту - поделись книгой:
– Как вы сказали? — переспросил пожилой культуртрегер. — Повторите еще раз.
– Улица Леонардо да Винчи, — терпеливо повторила Леночка. И как-то машинально пояснила: — Ну, в честь Леонардо да Винчи, вы же знаете…
– Уж извините, — чуть растерянно сказал старик, — я всего полгода как приехал…
А одного из авторов наметил в собеседники по этому жгучему вопросу его сосед по тихому району Неве Яаков. Сосед был стариком словоохотливым, а уклониться от него на маленьком дворе было трудно. Так, однажды плелся он за мной по этому двору — засыпанному, кстати, старыми и рваными газетами, — и говорил, и говорил о бескультурье марокканцев, обильно населявших наш район. Как иллюстрацию их варварского сознания он приводил в пример как раз газеты эти, которые кидали, до помойки не дойдя, неряшливые марокканские евреи. Я выдержал минуты три (для пущего эффекта) и обратил его внимание на то, что эти марокканские евреи — очень и злокозненны к тому же: все газеты, что валялись на дворе, были на чистом русском языке. Старик обиделся и пару месяцев меня не замечал…
Но что же все-таки объединяет всех этих евреев, таких непохожих и таких разных? Что делает из них израильтян?
Два раза в году звучит сирена. Два раза в году останавливаются на улицах автомобили, замирают пешеходы, и две минуты стоят люди под палящим солнцем или в домах — там, где застал их тоскливый вой.
Два раза в году граждане Израиля отдают честь памяти погибших. В День Катастрофы и героизма европейского еврейства и в День памяти солдат, погибших, защищая страну. Обычай этот, как правило, не соблюдается не только арабскими гражданами (что вряд ли может вызвать удивление), но и многими ортодоксальными евреями. Причины, по которым они нарушают высокую национальную традицию, для нашего повествования (по крайней мере — в этой его части) не суть важны. А важно совсем другое: ни в какой иной стране, ни при каких обстоятельствах и ни по каким причинам не посмели бы они (да и не смеют) бросать вызов подавляющему большинству населения, так же как не посмели бы сжигать флаг этой страны, как они регулярно делают в День независимости Израиля. Почему же они позволяют себе это в Израиле? Ответ на этот вопрос совпадает с ответом на вопрос, заданный выше. И ответ до крайности простой: так по-хамски ведут себя только дома.
История Израиля включает в себя множество достойных (и недостойных) имен, которые известны людям разных стран, разных национальностей и, как говорится, различного культурного уровня и материального достатка. Короче — всем.
Но все эти замечательные люди — Давид, Соломон, Вирсавия, Бен-Гурион и другие — остались бы нам неизвестны, если бы не один странный человек, живший во времена оные черт знает где, а точнее — в городе Уре Халдейском. Было это приблизительно веков за семнадцать до новой эры.
Библия, со свойственной ей лаконичностью, мало что сообщает об этом человеке, тем не менее мы беремся утверждать, что все, кто писал об Аврааме (а о нем разве ленивый не писал), довольно сильно искажали его облик. Старательно анализируя его поступки, они, как водится, больше заботились о нахождении глубоких и оригинальных философских концепций. Меж тем достаточно прочитать страницы Библии, посвященные нашему герою, как делается очевидным, что перед нами человек доверчивый и малодушный, незлобливый и сострадательный, склонный к мечтаниям, видениям и более того — принимающий их за правду. То есть человек, для которого грань между реальностью и фантазией если и существует, то изрядно размыта. А теперь, скажите нам, люди разумные, как называется такой человек? Да! Совершенно правильно! Такой человек называется поэтом. Все мы знаем — кто на личном опыте, а кто из вторых рук, — что «пока не требует поэта к священной жертве Аполлон… и меж детей ничтожных мира, быть может, всех ничтожней он». Ну, ничтожней не ничтожней, но поступки Авраама, прямо скажем, симпатии не вызывают.
Жену свою со страху объявляет он сестрой и своими руками, можно сказать, сдает в постель фараону. Такое неблаговидное поведение вошло у него в норму: чуть что объявлять Сарру сестрой и отдавать очередному царю — Авимелеху, например. А Сарра противиться мужу не смеет, и Богу каждый раз приходится вмешиваться лично, чтобы уберечь ее достоинство и честь. Это еще самые скандальные случаи — а о скольких написать забыли или умолчали?
Опять же сына своего первородного и его мать наш Авраам, устав от семейных скандалов, попросту в пустыню выгнал. Правда, добрая душа, дал «хлеба и мех воды». После такого обращения чего уж удивляться, что потомки этого мальчика терпеть не могут потомков его сводного брата. Но самое ужасное, что он послушно приготовился собственноручно угробить родного сына! Несчастному безответному ребенку собственной рукой собрался перерезать горло! А это не по-божески и не по-человечески. Написано, что Бог таким образом испытывал Авраама (в русском переводе — «искушал», но это очень уж неточно). Да, Бог действительно испытывал его. Но не покорства ожидал Господь, а несогласия и бунта!
Одно из основных положений иудаизма гласит: «Все предопределено, но есть свобода выбора». Мы не помним, где мы это вычитали, ибо читаем широко и беспорядочно, всего не упомнишь. Но эта мысль (идея, наставление) — исключительно правильного свойства.
Если Господь создал человека свободным, то не слепого послушания Он ожидает от него, а мужества, достоинства и чести. Умения, когда надо, сказать «нет» — самому Господу Богу. Как умели это делать хасидские мудрецы, не только вызывавшие Бога на суд, но и признававшие Его виновным. И думается нам, что до сегодняшнего дня тяжело расплачивается еврейский народ за малодушие своего прародителя. Кстати, происходило это событие на горе Мориа, которая находится в Иерусалиме и часто называется Храмовой горой, ибо спустя много лет царь Соломон выстроил на этом месте Храм, а теперь там стоит здоровущее здание с золотым куполом, которое так и называют — Купол-на-Скале. С этого места Господь начал строить мир, отчего та скала называется Краеугольным Камнем. Это на него Авраам положил бедного Исаака. А сейчас в первый, но не в последний раз мы со значением скажем: «Видите эту гору? Слышали, что мы вам только что рассказали? Так знайте: это было здесь!»
*
Еврей - не худшее создание
меж Божьих творческих работ,
он и загадка мироздания,
и миф его, и анекдот.
Теперь давайте поговорим о более приятных чертах праотца Авраама. Начнем с того, что он ведь был кочевник. И не то чтобы на одном месте ему не сиделось, но для скота нужны были свежие пастбища. Сперва из Ура Халдейского он перебрался в Харран. Тоже не Париж, сами понимаете, но все-таки минимально цивилизованное место. (Кстати, если кто не знает, — все это вблизи Персидского залива, где черт-те что сейчас творится — впрочем, вы газеты и сами читаете.) Канализация. Водопровод. Клинописные таблички. И вот тут наш Авраам слышит голос: «Пойди из земли своей…» — и так далее. Ну прямо как Жанна д'Арк какая. Она тоже голоса слышала. И ведь вот что интересно: люди, слышавшие голоса, потом такое творили, что диву даешься. Композитор Тартини, тот сонату написал. Правда, ему не Бог являлся, а Дьявол. Данте его строки Муза диктовала. Кому-то из математиков формулу наговорили. В общем, везет людям. Но с другой стороны, мы думаем, что говорят со всеми, только слышат далеко не все. А большинство — и слышать не хотят. И правильно, по сути, делают. С ума ведь можно посходить, если все начнут что-нибудь слышать и сообразно действовать.
Вот тут и проявилась поэтическая натура Авраама. Услышав голос, он немедленно пустился в путь. И за собою потянул, естественно, жену, племянника Лота уговорил, и всех людей своих подбил, и поднялись они, и двинулись по местам незнакомым и диким: через пустыни в сторону Ханаанской земли — той самой, которая потом была названа страной Израиля и частью которой сегодня является государство Израиль. По дороге они пересекли Сирийско-Африканский разлом. Этот самый разлом, к сожалению, разломался не до конца, иначе Израиль от его соседей отделяло бы сейчас изрядное пространство. От Ливана можно было бы отделиться каналом и… помните роман Жюля Верна «Плавучий остров»? Увы… увы.
Однако вернемся к суровой действительности. Как известно, первые люди появились в Африке, в районе озера Чад. (Во всяком случае, именно это утверждает современная наука.) Однако осознав, где именно они появились, наиболее развитые древние люди немедленно дали из Африки деру. И бежали они через Ханаан, где самые ленивые и сообразительные (очень недурное сочетание) остались. И почему б им было не остаться? По саванне, которой тогда была эта страна, бегало полно всяких бифштексов, шашлыков и отбивных, а вокруг был — только нагнись — кремень, при помощи которого их можно было оприходовать. Примером жизни этих людей могут служить пещеры Танур и Гамаль недалеко от Хайфы, где все осталось, как было этак сто пятьдесят тысяч лет назад, разве что добавили световых эффектов и кино крутят. Кстати, буквально только что на севере страны возле местечка Кфар ха-Хореш обнаружили кладбище VIII или VII века до н. э. Таким образом, пальма первенства, ранее принадлежавшая кладбищу на Масличной горе, им утрачена. Интересно, что возраст покойников на этом кладбище — не более тридцати лет, и останки их окружены фаллическими и вагинальными символами. Ах, молодость, молодость…
В древние времена флора Израиля была на редкость разнообразна (в нашей собственной коллекции есть, к примеру, ожелезненный папоротник, которому два с половиной миллиона лет). Помимо обычной для Средиземноморья растительности, как то сосны, кипарисы, тут водились еще дубы самых разных сортов, рябиновые деревья и много чего другого (честно говоря, ботаники мы очень липовые).
Что уж совсем удивительно для здешнего климата — тут, судя по всему, даже выращивали рис, хотя и не во время патриархов, а позже. Свидетельство этому мы находим в трудах Саши Черного, где непосредственно сказано: «Царь Соломон сидел под кипарисом и ел индюшку с рисом» (sic!). Насколько нам было известно (а мы и орнитологи никудышные), индейка по тем временам водилась исключительно в Америке, где ее было принято есть в День благодарения (или на Рождество — мы точно не помним). Появление этой птицы в Израиле, по-видимому, следует отнести на счет того широко известного факта, что царь Соломон хорошо знал язык птиц и, вероятно, исхитрился уболтать индейку прилететь в Эрец-Исраэль.
После безвременной кончины Соломона (память праведника благословенна) вплоть до XX века упоминаний ни о рисе, ни об индейке не встречается, из чего авторы делают очевидный вывод, что и рис, и индейки исчезли вскоре после безвременной кончины царя. Похоже, что у его наследников (быстро передравшихся друг с другом) были другие интересы, нежели разведение риса в засушливых зонах и охрана редких птиц. Вместо этого благодарного занятия они развалили Соломоново царство на два — Израиль и Иудею. Но все это было потом, а сейчас вернемся во времена патриархов и попытаемся представить себе, как ощущал себя праотец Авраам, и хоть чуть-чуть понять его. На самом деле это гораздо проще, чем кажется. Всего лишь надобно поехать в место, которое называется Шахарут…
Расположено оно в Негеве, в пустыне. Населяет его очень специальная публика, и часть этих людей занимается пустынным туризмом. Здесь, забравшись на верблюда, вы (в сопровождении гида) можете уйти в пустыню на срок, который выберете сами, от пяти часов до восьми дней.
Все это затеял симпатичный человек, сегодня лет пятидесяти, которого зовут Сэфи Анегби (что значит Негевский).
Сэфи, родившийся в городе Холоне и поначалу бывший обычным израильским мальчиком, изучал географию и геологию в Иерусалимском университете и, до того как неожиданно проснулись в нем беспокойные гены далекого предка, носил фамилию Гильдерман. А когда они зашевелились, то сменил Сэфи пристойную еврейскую фамилию на Анегби и пустился странствовать. В конечном итоге он основал Шахарут и фирму «Погонщики верблюдов».
Итак, к вечеру вы приезжаете в Шахарут и ночуете в хане — большом шатре, точь-в-точь как это делали тысячи лет тому назад Авраам со своей командой. И не исключено, что в этот вечер вы будете несколько взволнованы, ибо назавтра вам предстоит встреча с пустыней. В нашем сознании слово «пустыня» обладает отрицательным оттенком: пустыня духа, человеческая пустыня, голос вопиющего в пустыне…
Нам неизвестна эта дата, но это место " вне сомнения:
*
Нам неизвестна эта дата,
Но это место – вне сомненья:
земля и небо тут когда-то
соприкоснулись на мгновение
Но довелось ли вам заметить, что три великие религии зародились на краю пустыни и отчасти — в ней самой?
Пустыня. Само это слово заставляет человека почувствовать себя по-другому. Жизнь в пустыне, даже недолгое пребывание в ней, ставит перед человеком основные вопросы бытия. Как добыть воду? Как сберечь пищу? В пустыне человек находится в постоянном противодействии стихии, будь то песчаная буря, жара днем и стужа ночью; пустыня — это вечный вызов, ибо человек должен постоянно принимать решения, каждое из которых касается собственного выживания, у человека нет права на ошибку. Но ответы, которые он находит, способствуют не только выживанию — они формируют мировоззрение человека, ежедневно борющегося за существование.
Чем-то это напоминает противостояние человека морю. Но в пустыне в отличие от моря можно жить постоянно. И после двух недель в пустыне, глядя остановившимися глазами в бескрайние, уходящие к горизонту холмы, сказал нам немецкий моряк: «Это как пересечь океан…»
В отличие от расхожего мнения пребывание в пустыне — вовсе не одиночество, это постоянные встречи: с природой, с животным миром, с людьми. А настоящее одиночество, что хорошо известно всем нам, обитает там, где вокруг очень много народу…
Основной закон пустыни — гостеприимство. В Нью-Йорке, Москве, Париже, Тель-Авиве, если захочется попить-поесть, вам даже в голову не придет зайти в первый попавшийся дом. В пустыне без тени смущения ты войдешь в незнакомый шатер, ибо закон пустыни отличается от законов цивилизации больших городов. И ты поможешь незнакомцу, ибо однажды ты будешь на его месте. А когда ты войдешь в шатер — что бы с тобой ни было и в чем бы ты ни нуждался, прежде всего тебя угостят тремя чашками кофе, настоящего кофе, который (по словам знатоков) должен быть горьким, как семейная жизнь.
Первая чашка — после долгих ритуальных уговоров и отказов — пьется в честь гостя. Следующая чашка — для приятности — чашка кайфа. А третья чашка называется «меч» — ибо как меч рассекает она время, и с этой минуты трое суток остается пришелец под покровительством хозяина, отдыхая и набираясь сил. А кстати, знаете ли вы, откуда и как появился на свет кофе? Не знаете? Тогда послушайте. (Мы, странствующие патриархи, страсть как любим внимать историям заезжих путников, а при случае рады удивить их своей…)
…Это случилось давным-давно. Конечно, много позже, чем герой наш Авраам пустился во все тяжкие, но все-таки три тысячи (примерно) лет тому назад, во времена мудрейшего из людей, обладателя великих сокровищ, прекрасных жен и наложниц, знавшего языки людей, птиц и животных царя Соломона. И привиделось во сне престарелому царю, что через три дня и три ночи суждено ему оставить этот мир, и единственное, что может спасти его, — это волшебный напиток, бьющий ключом в горах далекого Йемена. Созвал наутро царь своих подданных, а также зверей и птиц, и рассказал им о своем видении. И возопил весь народ, и звери, и птицы, и вызвался могучий орел доставить волшебный напиток. Три дня и три ночи без отдыха бороздил он небесный океан и на исходе третьего дня приземлился во дворе царского дворца, держа в клюве флакон с волшебным напитком. И снова созвал царь своих подданных, а также зверей и птиц, и спросил: «Пить ли мне волшебный напиток?» И возопили все как один: «Пить, великий государь!» Обвел их взором царь и заметил, что не хватает фенька — маленького пустынного лиса. (Да-да, того самого — из «Маленького принца».) Послали за феньком, а когда тот явился, задал ему Соломон тот же вопрос.
– А что сказал буйвол? — поинтересовался лис.
– Буйвол сказал пить, — ответил царь.
– А слон?
– И слон.
– А лев?
– И лев.
– Ну тогда, конечно же, пить, — сказал фенек.
– Не бойся, лис, — ласково сказал Соломон. — И не утаивай от меня своих мыслей. Мне нужен совет.
– Не пей напиток, великий царь, — тихо промолвил лис. — Умри, пока ты на вершине. Лучше покинуть этот мир, когда все любят тебя и хотят, чтобы ты в нем остался, нежели дожить до того, чтобы стать обузой и от тебя хотели бы избавиться.
Помолчал Соломон, а потом закрыл флакон и вернул его орлу. И снова пустился орел в путь, но ослабевшая рука царя плохо закрыла сосуд, и по дороге капли драгоценного напитка падали на землю. И там, куда они упали, появлялись зеленые ростки кофе…
…Поначалу все идет замечательно: вас захватывает экзотика путешествия, предвкушение приключений, острое ощущение необычности. Проводники навьючивают верблюдов. Но вот все готово и можно пуститься в путь. Путешественники разбиваются на пары: один поедет на верблюде, другой поведет его. И вот первый сюрприз: забраться на верблюда не так-то просто. То есть сесть на него (поскольку верблюд лежит) трудности не составляет, но затем человек неожиданно летит вперед и вниз — это верблюд распрямил задние ноги и тут же вверх и назад — это верблюд распрямил ноги передние. Спасти может только лука седла, за которую судорожно цепляется всадник.
Караван выстроен и по сигналу проводника двигается в путь. Постепенно исчезает из виду хан, долина Шахарута, и вокруг — пустыня. Первые часа полтора проходят в этаком туристском веселье: крики, шутки, смех.
Но постепенно остроумные замечания и веселые шутки затихают, словно скукоживаются от сухого дыхания пустыни, становится тихо, ибо незаметно для вас самих пустыня уже прибрала вас к рукам. Вы постепенно проникаетесь серьезностью и значительностью места, в котором находитесь, и ощущаете, что лишь молчание приличествует человеку, оказавшемуся перед лицом того, что оказалось громаднее, значимее и непонятнее, чем представлялось.
Равномерно идут верблюды. Меняются местами путешественники: час на верблюде — час пешком. Жара обволакивает караван, вбирает его в себя. Куда мы движемся? Что спереди, что сбоку, что позади — всюду вокруг одно и то же. Первый привал. Вода.
Не сразу, очень нескоро пустыня начнет приоткрывать свои секреты. Для начала — в ней много растений. И возможность использования этих растений широка и разнообразна. Какие-то годятся в еду, из других заваривают чай — строго говоря, это не чай, ибо чая там нет — навар изумительной свежести и вкуса. Есть лекарственные растения и даже растение, которое используют вместо мыла. Есть в пустыне и животные — их трудно увидеть, но их много. Это и смешные жуки на длинных тонких ногах, чтобы жар земли не опалил их нежное пузо, это и забавные пустынные зайцы — людей они не боятся и, стоит вам разбить привал, появляются в ожидании еды. Лисы, волки, антилопы. Грифы, вороны. Вороны — птицы не просто умные, но обладающие чувством юмора: набирают в клюв камушки, роняют их на волков, а попав, дико веселятся.
Но конечно же, царь животного мира — верблюд. Характер этого животного не из лучших: упрямый, часто злобный, мрачный. Ни с собакой, ни с лошадью не сравнить. К людям он в лучшем случае равнодушен. Конечно, он узнаёт своего погонщика, но дружеское понимание, подобное отношениям между лошадью и ее хозяином, — крайне редко. И тем не менее к своему верблюду человек привязывается, чуть ли не влюбляется, расставание становится нелегкой задачей, и память о своем равнодушном гордом любимце человек хранит долго.
Он потрясающе устроен, этот корабль пустыни. Зимой может провести без воды три недели, а потом буквально в течение нескольких минут выпить сто пятьдесят литров. Как и среди людей, среди верблюдов есть врожденные лидеры — те, кто поведут караван, и те, кто ни при каких обстоятельствах не встанут во главе. Большой, с мозолями на коленях, он может двигаться легко и изящно, как балерина. Он аккуратно ставит ногу, проверяя поверхность, и только убедившись в безопасности, переносит на нее вес тела. Идя по пустыне, он время от времени срывает свою походную пищу — верблюжью колючку, но никогда не обдерет куст целиком, всегда оставляя растению возможность продолжать рост. Эта благородная черта — забота об экологии, разумное самоограничение, — как и всякие положительные черты, имеет свою оборотную сторону: у кормушки, поев из своей, он в силу привычки оставляет свой корм и лезет к соседу. Что, естественно, приводит к громким верблюжьим скандалам.
К середине первого дня, измучившись от жары, плохо видя мир вокруг — пот заливает глаза, — вы задаете себе резонный вопрос: какого дьявола вы за свои же деньги ввязались в эту авантюру?
Пешком идти трудно и утомительно. Ехать на верблюде —и того хуже. Пока хоть как-то пристроишься, весь зад отобьешь. На спусках приходится садиться задом наперед, иначе все свое мужское достоинство размозжишь о луку седла. А ехать задом наперед, наподобие Иванушки-дурачка, — странно, неприятно и унизительно. Вертеться же каждые несколько минут и того глупее. Затем раздражение нарастает: холм, еще один холм и еще один, и все они ничем не отличаются друг от друга. Ни тебе Парфенона какого, ни Лувра, ни Прадо, ни долины Луары с ее разнообразными замками, ни Ниагары с ее роскошными водопадами. Холм, еще один холм и еще, точь-в-точь как и те, что до него. И ни бара тебе, ни кафе, ни даже хоть какой-нибудь поганой забегаловки. С кондиционером, между прочим. Ничего, Кстати, о еде. Понятно, что на котлету по-киевски здесь рассчитывать не приходится. И на омара не приходится. И на осетрину. Но даже спагетти, каких-нибудь обычных, бесхитростных спагетти, и тех нету: ни под соусом карбонара, ни под соусом болонез, ни под соусом песто… Никаких нету. А меж тем, не полез бы ты за романтикой, сидел бы сейчас в баре, пил бы пиво. Холодное, бельгийское. А может быть, чешское. Но обязательно холодное. И мелочь какая-нибудь рядом. Сушка. Маслинки. Рыбка…
Да. Пройдет еще несколько часов мучительного раскаяния, которое затем сменится тупым безразличием, и только потом придет то, что никогда не приходило раньше. Необходимо время для того, чтобы увидеть пустыню. Чтобы очистились, промылись от привычной хмари глаза и удалось разглядеть то, что сравнимо лишь с величайшими достижениями человеческого гения, а может, и выше их…
Увидеть промытые зимними потоками, похожие на многоярусные итальянские оперные театры котлованы, откуда берут свое начало ущелья. Увидеть, как меняют свой цвет горы и холмы. Восхититься тем, с каким изяществом раскрывает свой зонтик акация, заметить похожую на молниеносную вспышку света газель… И тогда избалованные кулинарными изысками пупырышки языка впервые ощутят ни с чем не сравнимые роскошь и благородство вкуса воды, и соус из бедуинского сыра и оливкового масла окажется изысканнее соусов, которые делают прославленные шеф-повары знаменитых ресторанов, а вкус испеченной на огне лепешки затмит нежный благоуханный французский багет.
*
Я много съел восточных блюд,
и вид пустыни мне привычен,
я стал задумчив, как верблюд,
и как осел меланхоличен.
К ночлегу начинают готовиться часа за два до захода солнца. Стреноживают верблюдов, распаковывают седельные сумки.
Обрыв, под которым разбит лагерь, весь состоит из ракушек — когда-то здесь было море (не случайно их всегда сравнивают — пустыню и океан…). На песке — окаменевшие аммониты и прочие древние твари, повезет — отыщете окаменевшую рыбу. Гид сурово наставляет: после отправления большой нужды бумажку сжечь — пустыня должна быть чистой. На ночь свяжите шнурки башмаков: феньки очень любопытны — один башмак они запросто уволокут, а два — им не под силу.
На небе появляются звезды. И тогда, впервые за весь день, ты испытаешь чувство благодарности. Человек остается наедине с собой. Не одиноким — как там, откуда пришел, а наедине с собой и с Ним. Ибо в пустыне, под этим бескрайним звездным ковром, в этой звенящей тишине, мысль о Боге — самая естественная мысль на свете. И здесь, среди тех самых холмов, под теми самыми звездами, на которые смотрел праотец Авраам, вы, как и он, удостоитесь откровения. Скорее всего, оно будет другим — каждому по его мере, но после этого Авраам перестанет быть абстрактным персонажем из старинной книги и станет живым и близким, ибо теперь вас с ним объединяет общее переживание.
Наутро — снова в путь. Интересная вещь происходит со временем. С одной стороны, ты всецело от него зависишь: встаешь с солнцем, в полдень ищешь убежище от жары, к вечеру готовишься к ночлегу, ночью — спишь. А с другой — оно теряет свой смысл, утрачивает свою ценность, такую значимую в той жизни, где время — деньги. Поначалу, по выходе из Шахарута, начинается ажиотаж: а давайте за день пройдем пятнадцать километров! Нет — двадцать! Нет — двадцать пять! Но уже назавтра человек начинает понимать, что абсолютно неважно, пройдет он за день десять километров или тридцать. Как здоровый человек не чувствует своего тела, так в пустыне ты не ощущаешь времени: день — вечность, вечность — день…
Но зато огромное значение приобретают мелочи: малейшее изменение оттенков песка, неба, следы животных… Попав в пустыню, постепенно человек осознает, что давно уже живет жизнью замусоренной, жизнью, которой управляют другие, жизнью, которую он тратит, в сущности, совершенно бессмысленно, и потому все его достижения в ней — очень эфемерны и сомнительны.
Только выйдя из пустыни, человек соображает, что прожил несколько дней без радио, газет, телевидения, компьютера и мобильного телефона, чего даже не заметил. И быть может… впрочем, для нашей книги это не суть важно. Важно то, что эпоха патриархов, да и они сами, гораздо ближе к нам, чем это кажется. Просто для того, чтобы в этом убедиться, надо побывать в пустыне…
Итак, Авраам странствует по стране, время от времени разговаривая с Господом.
Во время одного из таких разговоров Господь пообещал Аврааму все на свете и еще столько же, а взамен потребовал самую малость — крайнюю плоть. Авраам прикинул, что сделка выгодная, и обрезал себя (это в девяносто девять лет!) и всех вокруг. С тех пор евреи только и делают, что обрезаются, но Господь не торопится исполнять свои обетования. Грустно, конечно, но само обрезание — оно, надо признать, человеку только на пользу. И кстати, не только еврею. Как выяснилось, даже СПИД (не говоря уже о других заразах) на обрезанный конец липнет гораздо реже, чем на необрезанный. Выяснили это с тщательной доскональностью в Африке. Вопрос сейчас состоит не в том, обрезать или не обрезать, ежу понятно, что обрезать, а в том, обрезать ли обезьян — ведь СПИД пошел от них. Ученые, теологи и политики пока еще не пришли к однозначному ответу.
Места, по которым Авраам бродил, более или менее известны, но по нынешним временам не все они доступны для посещения. Точнее, для посещения доступны, но вернуться — уже проблема.
Сами посудите: охота вам у дуба Мамре, где Авраама известили о будущем рождении Исаака, вместо трех благостных ангелов встретить пару-другую доблестных бойцов Палестины, которые несут всему миру, и вам в том числе, совершенно иную благую весть?..
Зато есть возможность посетить города Содом и Гоморру, благо они на территории Израиля. То есть возможность есть, но самих городов нету. Ежели Господь берется за дело, он его доводит до конца. А дело в том, что в тех городах жили — как бы это правильно выразиться — ну, в общем, большинство там составляли сексуальные меньшинства, кроме Авраамова племянника Лота с семейством. Господь же придерживался очень старомодных нравов, Он считал, как и наш покойный президент Вейцман, что «мужчина должен быть мужчиной, а женщина — женщиной». За это кошмарное заявление президента чуть живьем не съели, поскольку политическая корректность требует совершенно иного утверждения: что мужчина может не быть… или быть не должен… в общем, мы запутались… Одним словом, если в случае с Вейцманом сексуальные меньшинства одержали верх и он, бедняга, долго объяснял, что он не то имел в виду и вообще, то в истории с Содомом все было ровным счетом наоборот. Все-таки Господь есть Господь, и от грешивших поселений не осталось вовсе ничего, даже туристического объекта. Кстати, в этой истории Авраам наконец проявил мужество и пустился с Богом если не в спор, то в торг, в ходе которого Господь цену за пощаду означенных городов с пятидесяти праведников спустил аж до десяти (увы, и стольких не нашлось). Кстати, торгуясь на арабском базаре и в еврейской лавке, не забывайте о примере патриарха. В пять раз цену вам сбить вряд ли удастся, но вполовину (если хотите уважать себя и чтобы вас другие уважали) вы просто обязаны!
Короче говоря, Содом и Гоморру истребил Господь серой и огнем вместе со всем населением и пощадил при этом только Лота с его семейством, присоветовав уносить ноги как можно быстрее, что тот и сделал. Однако при этом Господь устами ангела своего заявил: «Не оглядывайся назад».
Но разве женщина послушается, особенно ангела? В результате жена Лота стала туристическим объектом, который являет собой соляной столп, очень похожий на женщину и находящийся в массиве горы Содом (у Мертвого моря). Мы хотим заметить, что видели точно такой же поблизости от шоссе, куда он, очевидно, перебрался для удобства туристической публики. Да, пострадала Лотова жена, а если поразмыслить, то совсем не случайно, ибо последнее это дело — оглядываться назад. Какой в этом смысл? Как говорится, что было, то было и быльем поросло. А любая попытка оглянуться и остаться в прошлом приводит к тому, что весь состав ваш становится соленым (а на засоленной почве прорасти ничего не может), и мертвым становится человек, чьи глаза и сердце устремлены назад.
История эта так подействовала на Авраама, что он опять пустился в путь и добрался после разных приключений к месту, которое называлось Беэр-Шева, что переводится как Семь колодцев. Один из этих колодцев можно видеть прямо в центре города при очень среднем ресторане, который так и называется: «Колодец Авраама». Что с несомненностью дает нам основание сказать: это было здесь!
По непонятной нам причине Господь ужасно возлюбил вещать именно в Беэр-Шеве. Ладно бы только Аврааму, но и Исааку, так что будучи в Беэр-Шеве держите уши открытыми — поди знай…
В общем, все шло путем, но тут Сарра умерла. Авраам откупил пещеру, именуемую Махпела, в Хевроне и превратил ее в семейную усыпальницу. Здесь похоронены все три патриарха — Авраам, Исаак, Иаков и все три праматери — Сарра, Реввека, Лия. Рахиль же упокоилась недалеко от южной окраины Иерусалима, по дороге в Вифлеем. Хевронская пещера, в отличие от многих других посещаемых туристами мест, сомнений ни у кого не вызывает, что позволяет нам уверенно заявить: это здесь! Впоследствии царь Ирод с размахом и шиком обустроил это место. Далее оно расширялось как физически, так и во всех прочих смыслах. С византийских времен туда приписали и гробницу Иосифа, например. Мусульмане, которые по праву младшей религии присвоили всех предыдущих святых иудаизма и христианства, тоже неравнодушны к этому месту (в конце концов, им Авраам совсем не чужой).
Что творится в самой пещере (народ имеет доступ только к кенотафам), не знает никто, кроме генерала Моше Даяна. Он в 1967 году, когда в ходе Шестидневной войны израильские войска захватили Хеврон, спустился в пещеру, чего раньше не осмелился сделать ни один человек, — на то он и был легендарный генерал. Но поднявшись — ничего никому не сказал. Как будто в рот воды набрал. И сколько ни допытывались дружки-генералы, как только ни соблазняли отборные военнослужащие женских батальонов, какое только виски ему ни наливали, стоило речь завести о пещере, как генерал замыкался и молчал, как древний Муций Сцевола под пыткой. Этот факт (весьма удивительный — поскольку нет тайны, которую не раскрыл бы израильский генерал хоть кому-нибудь) заставляет нас прийти к двум умозаключениям.
Первое — в пещере не было ничего вообще, иначе Даян непременно хоть что-нибудь, да упер. (Его отличала горячая любовь к археологии, но вовсе не для пользы государства.) А может быть, он просто ничего не разглядел: темно, и глаз-то у Даяна был всего один.
Эта история не помешает нам с уверенностью утверждать, что как праматери, так и праотцы похоронены именно здесь!
И добавим, что по смерти Сарры и до своей безвременной кончины (сто семьдесят пять ему было) Авраам взыграл и народил еще аж шесть детей. Это от новой жены Хеттуры. Кроме того, в Библии упоминаются «сыны наложниц», но количество их не сообщается, а это, учитывая обычную дотошность цитируемого текста, дает нам основания думать, что сосчитать их было попросту невозможно. Седина в бороду — бес в ребро. Но где именно все это происходило, нам, увы, неизвестно. Не обессудьте.
Теперь наше внимание переносится на сына Авраама, на Исаака (того самого, травмированного в юности — и кем! — родным отцом), уже немолодого женатого человека.
Надо сказать, что довольно многие качества папаши передались сынку.
В частности, сомнительная привычка выдавать жену за сестру. Что поделать: ген, как говорится, не вода. Пожив немного в окружении чужих племен, он добрался до Беэр-Шевы, где Господь с ним немедленно заговорил. К сожалению, точное местоположение беседы нам установить не удалось, но это было здесь.
Меж тем у Исаака народились дети, и старший из них, Исав, за чечевичную похлебку продал свое первородство младшему, Иакову. Было это между Хавелой и Суррой, что «пред Египтом, как идешь к Ассирии». Сами понимаете, адрес довольно размытый, и точно указать место, где произошло это событие, мы не можем.
Чечевичная похлебка — уже третье упомянутое в Библии блюдо. Первое, как известно, — плод древа познания добра и зла, произраставшего в раю, который, по некоторым сведениям, располагался тогда (теперь он в Америке) в районе киббуца Афиким, что рядом с озером Кинерет. Относительно того, какой именно плод это был, — мнения расходятся. Христиане называют яблоко, хотя, по логике вещей, откуда тогда в Афикиме яблоки? С другой стороны — всякое может быть. Евреи (лучше осведомленные о возможностях сельского хозяйства в Эрец-Исраэль) колеблются между инжиром и гранатом. Свежий инжир очень вкусен и красив. Гранат тоже.
Второе блюдо упомянуто в связи с трапезой, которую устроил Авраам для трех ангелов под дубом Мамре. Состояла она из хлеба, телятины, масла и молока — сочетание, ставшее впоследствии запретным для религиозных евреев. Впрочем, что позволено Аврааму… А вот рецепт чечевичной похлебки мы с удовольствием предлагаем вашему вниманию. Он с тех пор совершенно не изменился.
Итак. Замочить 300 г чечевицы на ночь. Поутру измельчить 2 луковицы, 1 морковь, 2 зубчика чеснока, чабрец, 1 корень сельдерея, все это смешать с чечевицей и варить в двух литрах воды на среднем огне до готовности. Сварить вкрутую 4 яйца. Когда варево будет готово, процедить через сито. Спассеровать в 4 столовых ложках оливкового масла 2 столовые ложки муки, затем развести это в чечевичной похлебке, добавить соль, молотый черный перец, молодую красную паприку, довести до кипения, снять и подать старшему брату в керамических плошках с мелко нарубленными яйцами. Наслаждаясь этим блюдом, подумайте, стоило оно первородства или нет.
Затем Исаак благословил Иакова и умер. На этом история Исаака как созидателя туристических объектов заканчивается, и мы подходим к его сыну Иакову.
Как вам хорошо известно, благословление это Иаков получил опять же (ну и семейство!) обманным путем и, не без основания опасаясь семейного скандала, удрал из дому и отправился в Месопотамию жениться. По дороге он остановился на ночлег в «одном месте», а поскольку подушку он второпях забыл дома, положил под голову «один из камней». Там ему привиделся сон с лестницей, по которой ангелы шныряли туда-сюда, и Господь, хоть это и не Беэр-Шева, все-таки с ним поговорил.
Поделиться книгой: