Прочитал? Передай другому

Не брата, а вещи его я привезу деде…

В тот день впервые в жизни я попытался напиться. И не смог: душа категорически отказывалась принимать водку.

И вовсе скрючило деду, когда я рассказал ему о смерти Дмитрия и бережно положил на кровать его обмундирование. Потом, во время своего месячного отпуска, я не раз видел, как деда, разложив на обеденном столе или на своей узкой и жесткой лежанке фланелевку Дмитрия, гладил ее иссохшей рукой и беззвучно шевелил губами.

Может быть, молился? Упрашивал Бога быть помилостивее хотя бы ко мне?

Деда умер в ноябре этого же года. Похоронили его без меня: пока извещение о смерти деды дошло до училища, необходимость моего приезда на похороны отпала сама собой.

Деда умер в ноябре, а в первых числах декабря (вскоре после начала войны с Финляндией) на имя начальника училища я написал рапорт с просьбой об отправке меня добровольцем на фронт. Откровенно говоря, без деды и Дмитрия постылой казалась мне жизнь вообще, вот и оформил ту бумагу.

В порядке исключения, как уральца и хорошего лыжника, меня зачислили в лыжный батальон.

Когда в марте 1940 года я вернулся в училище, на моей фланелевке поблескивала медаль «За отвагу». Тогда у нас было еще очень мало воинов, отмеченных правительственными наградами. Потому мне сразу же присвоили звание помкомвзвода и сказали, что поскольку я воевал, а не сгребал клешем пыль на Невском проспекте, мне предоставляется право самому сделать выбор: с осени снова начать учебный год на этом же курсе или поднатужиться и сдавать государственные экзамены вместе со своим классом.

Я выбрал последнее. И уже в июне 1940 года мне было присвоено звание лейтенанта.

Назначение я получил на подводную лодку, где и прослужил до 1941 года, в мае которого получил назначение помощником уже на более мощную лодку; она достраивалась на одном из заводов Ленинграда.

Мой новый плавучий дом оказался готов лишь процентов на шестьдесят. А многие лодки, находившиеся в боевом строю, срочно нуждались в пополнении личного состава. Людей для этой цели брали со строящихся кораблей, преимущественно с тех, кому до выхода в море оставались многие месяцы. Наша подводная лодка была именно такой. Потому уже скоро от нас забрали даже командира. Тогда и остались на нашей подводной лодке лишь механик, семь матросов и я, ставший временно исполнять обязанности командира. А если к этому добавить, что многие рабочие завода сразу после начала войны были призваны на военную службу или добровольно ушли в ополчение, то и вовсе станет ясно, что у нас не было ни малейшей надежды на быстрое вступление нашей лодки в строй боевых кораблей.

Командование тоже прекрасно понимало это. Потому уже в середине июля, когда для отступавшего фронта понадобилось срочно сформировать еще один батальон морской пехоты, я в нем оказался командиром взвода. Как свидетельствует статистика, «Ваньки взводные» на фронте долго не задерживались. Случалось, еще и фамилию своего взводного не успеют запомнить бойцы, а его уже ранило или убило. Меня судьба миловала около месяца, лишь потом вражеская пуля уловила в тот момент, когда мы поднялись в атаку. Конечно, я упал. Это было немедленно замечено моими связными. Они и доставили меня в медсанбат, а уже оттуда я был переадресован в больницу имени Мечникова. Так сказать, усиленное лечение проходил на пороге печально известного Пискаревского кладбища.

ТЕТРАДКА ЧЕТВЕРТАЯ

Выписали меня из госпиталя в первых числах ноября. К этому времени фронт уже сравнительно стабилизировался, и я без особого труда нашел свою бригаду и вновь стал командиром родного взвода. Правда, всего на несколько дней. Дело в том, что тогда мой взвод одним флангом соприкасался с ротой дивизии народного ополчения. Так плотно соприкасался, вернее — слился с ней, что во многие атаки мы бросались единой цепью. Да и по степени подготовленности для войны на суше мы были почти на одном уровне, так что и потери в личном составе у нас оказывались почти одинаковыми; значит, и нехватка командиров была нашим общим бедствием. Потому матросы нашей роты и ополченцы прислали ко мне ходоков. Мол, принимай всех нас под свою командирскую руку. И я принял: куда денешься, если жизнь иного выхода не обозначила?

Теперь у меня в подчинении бойцов оказалось побольше, чем в ином батальоне. Бригадное командование будто и не заметило этого. Зато армейское взяло на заметку. Потому когда наша бригада настолько поредела в постоянных неравных боях, что большое начальство пошло на расформирование ее, я неожиданно для себя узнал, что являюсь старшим лейтенантом и командиром роты в том самом стрелковом полку, куда влились остатки дивизии народного ополчения. Вот и пришлось снять флотское обмундирование, спрятать его в вещевой мешок и напялить на себя армейское. Не скажу, что обрадовался, но и печали особой не было: ведь воевать, а не в отпуск ехать предстояло.

Вернулись силы — черт понес меня «за языком». Нет, никто не приказывал мне захватывать его, поспорил я с командиром полковой разведки, что сегодня же ночью сделаю это, непосильное его бойцам дело, — вот и вся причина.

Не любил я того капитана. За чрезмерное бахвальство, за то, что голенища его хромовых сапог были гармошкой, за неизменный запах тройного одеколона, исходящий, казалось, даже от его широченных галифе.

В тот вечер он незваным приперся ко мне в землянку и в присутствии моих командиров взводов опять начал нахваливать своих разведчиков. Соловьем пел! Не одному мне, и другим тошно стало от его пустословия, ну кто-то ехидно и бросил, мол, распрекрасные у тебя разведчики, если, конечно, верить тебе, а вот уже более недели «языка» взять не могут, хотя на то есть приказ самого командира полка.

Капитан, разумеется, возмутился, потом предложил мне как человеку, который еще и с финнами воевал, подтвердить, что командование его разведчикам на этот раз подсунуло вообще неразрешимую задачу. Сегодня неразрешимую.

Я не поддержал его ложь, а при моих командирах взводов заявил, что уже сегодня ночью готов притащить «языка». Капитан скривился в усмешке, посоветовал мне поменьше безответственно молоть языком. А потом… Потом мы поспорили на коробку флаконов тройного одеколона.

Вроде бы без какой-либо подготовки и в гордом одиночестве пополз я к немецким окопам, вроде бы слепо надеясь на свое счастье. Да, я верил в свое счастье. Да, я вроде бы без какой-либо подготовки пошел за «языком». Так казалось другим. Но я действовал по плану, мгновенно народившемуся и окрепшему в моей голове. За считанные минуты народившемуся и окрепшему. И основывался он на том, что немцы — аккуратисты, они в любом окопе чуть ли не в первую очередь оборудуют отхожее место. А то и не одно. Значит, если ночью немецкий солдат из своей землянки выберется, то куда он немедленно засеменит?

Мой замысел оправдался полностью.

Когда вернулся с «языком», были, конечно, восторженные ахи и охи, была и откровенная зависть моему фронтовому фарту; кое-кто даже вспомнил, что я невредимым и с советско-финляндской войны вернулся, в то время как многие… Таким тоном все это было обронено, будто подозревался я в чем-то.

Но больше всего меня удивило командование дивизии: по его ходатайству мне было присвоено звание капитан-лейтенанта, ее командир прилюдно вручил мне орден Красной Звезды. Для сорок первого года, поверьте, это была очень высокая награда.

А прошло еще недели две, — подчиняясь приказу, вступил в командование батальоном.

Итак, в июне 1940 года, окончив училище, я получил звание лейтенанта. За полтора года, промелькнувших мгновением, стал и капитан-лейтенантом, и командиром батальона, и… орденоносцем!

Было от чего закружиться головушке, но я выстоял, не поддался льстивым голосам. Ведь они настойчиво твердили, что мне уже пора полком командовать. Дивизией, к сожалению, чуть-чуть рановато, а вот полком в самый раз! До тех пор я старался не обращать внимания на этот откровенный подхалимаж, пока меня не вызвал к себе командир полка. Вызвал, предложил садиться, указав рукой на табуретку, жавшуюся к простому обеденному столу, и сразу же выпалил, что со временем, если опрометчивым поступком сам себя под откос не спущу, обязательно буду командовать и полком. Может быть, даже дивизией. Но лично он, старый служака, никогда не одобрял и не одобрит тех молодых командиров, которые к вершинам своего благополучия скользят подлыми тропами, подсиживая или пороча наговорами кого-то.

Я еще переваривал услышанное, а он уже закончил ультимативно:

— Для первого раза замнем, забудем это дело. А повторится — не обессудь: не служить нам вместе.

Он говорил вроде бы полностью владея собой. Зато у меня буквально полыхали не только уши, но и лицо, шея. Я был настолько возмущен услышанным, что боялся слово молвить в свое оправдание: казалось, вот-вот разревусь. Да и что я мог сказать такое, чтобы оно сразу обелило меня?

А назвать фамилии тех двух командиришек, за слова которых сейчас получил взбучку от командира полка, для меня было непосильно: еще деда вдолбил мне в голову, что нет ничего подлее предательства, выдачи товарища, который доверился тебе; в училище это закрепили намертво.

Впервые, опустив глаза, я вышел от начальства…

Помните, в начале своей исповеди я признался, что ненавижу кукушек вообще, а еще больше ненавистны мне… Там я ограничился многоточием. Зато сейчас скажу откровенно: еще больше я ненавижу людишек-подлецов, которые живут за счет доносов на товарищей, которые считают день пропавшим, если им не удалось напакостить хотя бы одному человеку!

В училище нас научили многому. Во всяком случае, я так считаю. Но почему даже не намекнули, что в повседневной жизни мы обязательно столкнемся со всей этой грязью? В меньшей или большей мере, но столкнемся.

Наконец нам удалось окончательно остановить немцев, они, как и мы, засели в глубокие окопы. И вот потянулись месяцы позиционной войны. Нудные от своего серого однообразия.

До февраля 1942 года жизнь ползла настолько однообразная — хуже невозможно. Думал, до лета она такой сволочной будет. И вдруг 14 февраля меня вызвал к себе командир полка. Встретил обычно. И если бы не излишняя суховатость голоса, мне бы вовек не догадаться, что он чем-то взволнован.

— Тебя требует командир дивизии, — сказал он, здороваясь со мной. — Зачем, не знаешь?

Я пожал плечами.

У командира дивизии пробыл тоже ровно столько времени, сколько тому потребовалось, чтобы переадресовать меня в штаб армии, к полковнику, который заворачивал всей разведывательной работой. Сказал это командир дивизии и сразу отвернулся от меня. Дескать, мне нисколечко не интересно, зачем тебя туда затребовали.

В штабе армии, куда прибыл около полуночи, меня без промедления приняли начальник «Смерш» и тот командир, который отвечал за всю разведывательную работу. Два полковника с одинаково холодными глазами приняли меня. Разговор начал (да и вообще вел его до конца) тот, который отвечал за всю армейскую разведку. После первых же его вопросов стало ясно: им, этим двум полковникам, известно буквально все, что зафиксировано в моем личном деле.

Первый экзамен я выдержал. К этому выводу пришел потому, что полковники вдруг многозначительно переглянулись, а затем на стол легла карта. Глядя исключительно на нее, полковник, отвечавший за всю разведывательную работу, и поведал мне, чего командование армии ждет от меня. Он именно так и сказал: «Командование армии…»

Сформулировать задание, полученное мной, очень легко: проникнуть в квадрат «Н», где и взорвать — полностью уничтожить! — то, что найду там.

Чувствуете, какие обтекаемые слова? «Проникнуть», «что найду там»…

Для выполнения этого задания мне разрешалось взять до тридцати человек. Если есть желание, самому назвать каждого.

И только теперь, когда мне стало — известно главное, заговорил начальник «Смерш». Он сказал, четко выговаривая слова:

— Думаю, объяснять не надо, что это государственная тайна? Лично ответишь, если обнаружится утечка информации.

Заночевал я в избе, куда меня отвели. Поужинал плотно и вкусно, как уже давненько не едал, и улегся в горнице на широченную хозяйскую кровать. Мне для отдыха была отведена горница, а в кухне всю ночь смолили махру три автоматчика. Их посадили там будто бы для того, чтобы кто ненароком не потревожил меня, не спугнул мой сон.

Вроде бы все условия для сна были созданы, но заснул я лишь под утро. Все думал о задании, которое доверили мне. И пришел к выводу, Что та военная техника особой секретности, которую мне надлежало найти и уничтожить, утеряна именно нашей армией; тогда, когда это случилось, вероятнее всего, более высокому командованию не сообщили об этом. Может быть, и просто побоялись, что в горестной горячке общего отступления, очень смахивающего на самое заурядное повальное бегство, их бы расстреляли без суда и следствия. Все эти месяцы армейское командование черт знает на что надеялось, а теперь, когда уже попахивает весной, вдруг дошло до него, что скоро снега стают, что фашисты сейчас не прут оголтело вперед, а топчутся на месте, вкопавшись в землю по уши. Значит, спешить им теперь некуда, значит, теперь появилась у них возможность тщательно обшаривать все леса, лесочки и даже болота. Вот, чтобы опередить их, командование армии и посылало меня с товарищами в квадрат «Н»; оно намеревалось задним числом полностью уничтожить все следы своей прошлой беспечности.

Разгадал тайну командования армии, основательно подумал и пришел к выводу, что моим завтрашним подчиненным для их же спокойствия вовсе не обязательно знать задание в деталях, с них будет вполне достаточно и того, что нам приказано взорвать некий объект.

Только потому пришел к этому решению, что почему-то боялся, как бы соответствующие товарищи потом, когда задание нами будет выполнено, надежно не упрятали и последних свидетелей своего служебного преступления. Не знаю почему, но побаивался именно этого.

И еще пришел к выводу: командование армии и сейчас страхуется на тот случай, если что-то нежелательное для него все же просочится, доползет до Москвы; потому и уклонилось от разговора со мной, вместо себя подсунув двух этих полковников.

Двадцать человек я включил в свою группу, и уже следующей ночью ко мне прибыл последний из них.

Не буду описывать, как мы переходили фронт, как пробирались по вражескому тылу к своей цели, как долго и с каким огромным риском для себя отыскивали — и отыскали! — ее. Скажу лишь одно: именно отыскать то место, где было упрятано это ЧТО-ТО, и оказалось самым трудным. Невероятно трудным. Прежде всего потому, что снег надежно замаскировал многие приметы, которые должны были служить для нас ориентирами.

И еще скажу: не знаю, осилил бы я это задание или нет, если бы три месяца не пробарахтался в снегах Финляндии. В лютую стужу и многие сутки даже без подобия крыши над головой.

Встретили нас те же два полковника. Теперь говорил только начальник «Смерш». Он, от имени командования армии поблагодарив нас, без малейшей паузы объявил, что мы выполняли специальное задание. Понятно или еще раз повторить?.. Кто бы ни спросил, где были и что там делали, отвечать только так. Если, конечно, не хотим больших неприятностей…

Затем каждому из нас были выданы бутылка водки, половина буханки ржаного хлеба, банка язя в томате и маленькая шоколадка.

ТЕТРАДКА ПЯТАЯ

Уже завтра утром мой отряд стал распадаться так дружно, что обедал я в гордом одиночестве. Сидел один во враз опустевшей горнице и никак не мог понять, к чему такая спешка? Или без этих двадцати солдат наш фронт больше и дня прожить не мог?

За мной явились к вечеру, когда сумерки сгустились ощутимо. Два автоматчика явились. Они, словно конвоируя, и доставили меня на командный пункт родного полка.

И опять вопрос: неужели армейское командование могло предположить, что я не вернусь в свою часть, если меня отпустить одного? Это же дико! Подумать так про меня, который ничем самым малым даже мысленно не погрешил против присяги и уставов!

Но я знал: автоматчики лишь выполнили то, что им было приказано. Потому спрятал обиду в глубине души и каждому из них вполне доброжелательно пожал руку.

Ушли автоматчики — как-то чрезвычайно быстро на столе, где еще недавно блаженствовала топографическая карта, изрезанная красными и синими стрелами, обосновались две фляги, скромно кутавшиеся в серые чехлы, и неизменные солдатские котелки, как я догадался — с запоздалым ужином. Значит, из штаба армии все же предупредили, что я приду к такому-то часу!

Эта мысль нежнейшей бархоткой прошлась по моей душе. И я, когда мне было предложено, даже очень охотно сел за стол, сел по левую руку самого командира полка.

За столом кроме командира полка были его замы и начальник штаба. Так сказать, в самом первом командном эшелоне полка я оказался. Это льстило, заставляло невольно думать, что ты, Василий, вон уж докуда дотянулся. Молодчага!

Разговор за столом был общим и — я бы сказал — несколько искусственно радостным. А потом я заметил и то, что он ни разу даже вскользь не коснулся самого главного для меня: куда, зачем и как сходил я по приказу командования? И стало ясно, что в этом виновна не врожденная или приобретенная деликатность, что здесь без строгого внушения армейского командования явно не обошлось.

Настроение сразу скисло.

Суток трое я был объектом усиленного внимания всего полка. Многие ждали, когда же начну рассказывать о главном. Не дождались. Ну и отвалили в сторону, почти потеряв ко мне какой-либо интерес.

Отхлынули от меня любопытные — наконец-то смог полностью отдаться заботам о батальоне. Именно в эти дни совершенно случайно и услышал, что ни один из тех солдат, что были со мной на задании, не вернулся в свою часть. Дескать, всех их в такие подразделения и части сунули, где о них вообще и слыхом не слыхивали.

Я обиделся, даже возмутился. Но, основательно подумав, пришел к выводу, что так, пожалуй, даже лучше: если нет рядом дружков, боями проверенных, то ни за что не станет солдат распахивать свою душу. До тех пор даже одобрял это решение командования армии, пока и вовсе случайно не узнал, что те подразделения и части, в которых теперь служили мои недавние товарищи по опасной работе, стояли на самых кровавых участках нашей обороны. Вывод родился, казалось, без малейших усилий: командование армии и сегодня было намерено свято оберегать свою тайну.

Интересно, какие страхующие меры им по отношению ко мне будут приняты?

Недели мелькали, а обо мне словно забыли. И прежде всего Военно-Морской Флот: всех подводников — и командиров, и старшин, и рядовых, что оказались в окопах, — потребовали немедленно откомандировать в Ленинград.

Меня не было в списке тех, кого отзывали с пешего фронта.

Какое-то время, конечно, ходил в обиженных. А потом мне вдруг открылась истина, простая и великая, как колесо, изобретенное кем-то в давние времена: ведь еще осенью прошлого года я был ранен пулей в грудь. Легкие мои та пуля продырявила, чем навсегда и лишила права на избранную мной профессию.

Нашел отгадку! Но все равно еще какое-то время упрямо твердил себе, что все просто забыли о моем существовании.

Однако сразу после майских праздников командир полка перед строем офицеров зачитал приказ, в котором говорилось, что отныне Василию Сергеевичу Мышкину надлежит именоваться капитаном третьего ранга!

Сразу все печали и сомнения попрятались в самых глухих тайниках моей души; даже вроде бы и в землянке теплее стало, хотя на полу по-прежнему копилась холоднущая вода.

А в октябре, в самый разгар Сталинградской битвы, свершилось то, о чем я осмеливался только мечтать: меня по боевой рекомендации приняли в партию. Для начала, разумеется, кандидатом. Не по принуждению, по собственной воле я вступил в партию. Потому вступил, что тоже, как и коммунисты, очень хотел, чтобы на земле все люди были равны и главное — счастливы.

Тогда я еще верил в возможность построения «светлого коммунистического завтра».

Самое же приятное для меня — на войне и вообще в жизни, выходит, я вел себя настолько достойно, что меня, сына колчаковского офицера и дворянки, даже не заподозрив этого, приняли в партию!

Как видите, у меня вроде бы и не было оснований жаловаться на свою судьбу. Но все равно в душе я сам себя уверял, что кто-то из сильных мира сего управляет моей карьерой, вернее — нарочно втискивает ее в жесткую рамку. Воспринимал это как возмездие высокого начальства за боевую технику особой секретности, которую оно сначала посеяло, а потом мне приказало найти и взорвать. Эти мысли свои подкреплял историческими примерами. Ведь до нас дошло изрядно доказательств того, как поступали цари, короли и другие владыки с теми, кто (даже повинуясь их приказу!) соприкасался с большой тайной или невольно становился свидетелем чего-то такого, о чем высокое должностное лицо само очень хотело забыть.

Может быть, я и ошибался. Но чем тогда объяснить, что до 2 мая 1945 года я пробыл в должности комбата и в одном и том же полку? Правда, когда очень прижимало, командование вспоминало обо мне, просило «тряхнуть стариной»: с разведкой по вражескому тылу прошмыгнуть, чтобы помочь командованию разобраться, что там и к чему, или «языка» притащить.

Подчеркиваю: не приказывало, а просило. Очень уважительно. К тому времени я уже не был восторженным юнцом, который больше всего жаждал подвигов и славы, к тому времени я уже прекрасно знал, чем для меня могла закончиться любая из этих операций. Но… Видимо, уж так устроен человек, что любит, когда ему почтительно кланяются, его натуре, похоже, свойственно и желание иногда рискнуть, что называется, «поиграть в жмурки со смертью». Вот и я, имея полное право отказаться от любого сделанного мне подобного предложения, за эти годы притащил пять «языков» и восемь раз возглавлял дивизионную или армейскую разведку. Причем, во время этих боевых операций я не раз добрым словом помянул и деду за то, что вырастил не белоручкой, и тех старших по возрасту ребят, которые пристрастили меня не к водке или картам, а к физкультуре. С огромной благодарностью и множество раз вспоминал и командование лыжного батальона. Уверен: не будь их общих усилий, потраченных на становление меня как воина, — давно бы гнить мне в сырой земле.

Не будем забывать и того, что я не уклонялся и от боев, которые выпадали на долю моего батальона. Потому к осени 1944 года у меня было четыре ранения, пять орденов и две медали — «За отвагу» и «За оборону Ленинграда».

Как видите, звезд с неба я не хватал, но в то же время и в числе последних на войне не был. Одним словом, как победитель, с высоко поднятой головой мог входить хоть в мой городок, затерявшийся в отрогах Урала, хоть в Ленинград или в Москву. Стыдиться мне было нечего.

Из учебников, газетных статей и даже художественных произведений вы знаете, каким хлопотным и победным для Советской Армии было лето 1944 года. Взломав прочнейшую оборону врага, мы громили его до тех пор, пока были на это силы. Наша дивизия, например, свое победное движение на запад закончила только в Польше, севернее города Сероцка и на правом берегу реки Нарев.

Как стало уже привычным, прежде всего мы вырыли окопы полного профиля, соединили их ходами сообщений. Словом, сделали все необходимое для того, чтобы выдержать любой самый отчаянный натиск врага.

Наступления немцев не последовало. Ни через неделю, ни через две. И вообще они вели себя так, словно сегодняшняя обстановка на фронтах их вполне удовлетворяла. Это насторожило. Сначала солдат-окопников: ведь именно им всегда первым выпадало на своей шкуре испытывать новые задумки противника. Потом это хорошее волнение доползло и до штабов полков и дивизий. А вот армейский штаб по-прежнему без спешки, основательно принимал пополнение, распределял его между частями, поторапливал несколько поотставшие тылы и создавал запасы снарядов, мин, патронов, горючего всех видов и вообще всего прочего, что обязательно пригодится в скорых боях.

А знать (хотя бы приблизительно), что творится в ближайшем вражеском тылу, очень хотелось. Ну командование дивизии в очередной раз и вспомнило обо мне.

Явившись в штаб дивизии, командира ее застал за вовсе не генеральским занятием: расстегнув пуговицы кителя и чуть подогнув его рукава, он осторожно, даже любовно перебирал грибы. Маслята. Плотные, с влажными бурыми шляпками.

Маслята лежали в двух касках, крутой горкой возвышались над их краями. Будто старались получше рассмотреть все вокруг, чтобы поскорее и ненадежнее удрать отсюда.

Маслята еще предстояло обработать, но я настолько явственно уловил запах добротной жарехи, что невольно покосился на повара, стоявшего чуть в сторонке за спиной генерала.

— Как, Василий Сергеевич, оцениваешь мои трофеи? Сам насобирал! Вон в том лесочке! За какой-нибудь час! — торжествовал генерал, по-прежнему пропуская маслята меж пальцев. — Сам собирал, сам и вычищу! — выпалил генерал свое главнейшее сиюминутное желание. И сразу же спохватился: — Конечно, если тебе тоже охота с ними повозиться…

Я не заставил себя упрашивать.

Интересно, сколько лет минуло с тех пор, когда под приглядом деды мы с Дмитрием разбирали грибы?..

Грибы чистили только мы с генералом, а вот попробовать жареху пожелали почти все работники штаба. Наш генерал никогда не был замечен в скупости, потому и досталась мне лишь столовая ложка жареных маслят. Пахучих, исходящих живительными соками.

Расправились с маслятами — генерал и повел разговор, ловя мой ускользающий взгляд. Он говорил, что было бы очень хорошо, даже распрекрасно, если бы я согласился… Нет, он вовсе не настаивает, чтобы группу разведчиков возглавил именно я; он только очень хочет, чтобы было так: моя везучесть всем известна.

Наконец был пущен в ход и самый последний аргумент, под огромнейшей тяжестью которого я обычно прекращал сопротивление. Генерал, многозначительно помолчав, вдруг сказал, что, если, конечно, у меня в душе гнездится боязнь, если там шевелится черное предчувствие, то он, командир дивизии, как воин, много повидавший в жизни, настаивать не станет, он попытается отыскать другого человека, который окажется без комплексов.

У меня не было черного предчувствия. И этот погожий осенний день, и жареха из молоденьких маслят, напомнившая навечно убежавшее детство, сделали меня чрезвычайно сговорчивым. Как следствие — уже этой же ночью я повел во вражеский тыл пятнадцать разведчиков. Добротно обученных, побывавших со мной и без меня во многих невообразимых передрягах.

Все было обычно, даже привычно, за исключением одного: почему-то я был настолько благодушен и беспечен, что даже не снял с гимнастерки орденов и медалей; просто набросил на плечи солдатскую плащ-палатку и ушел в тыл врага.

Но я твердо знал, что одна ошибка сама по себе никогда не живет, что она обязательно порождает или находит вторую, иногда — третью.