Империя очень зла!

– Вызывайте. Как придет – сразу зови, вместе с министрами. А до того пусть подождут.

– Слушаюсь, Ваше Императорское Величество, – козырнул секретарь, продолжая дико смотреть на своего монарха. И, не дождавшись новых указаний, вышел.

Беспорядки в царстве Польском были предсказуемы чуть более чем полностью. Ведь Император распространил парламентскую реформу только на территорию России. А Польшу и Финляндию, равно как и некоторые удаленные южные регионы, не стал ею затрагивать.

Полякам и не требовалось много, чтобы полыхнуть. Достаточно было демонстративно ущемить их права. После восстания 1863–1864 годов уже народилось и подросло молодое поколение, воспитанное любопытным образом. И оно желало своего места под солнцем. Что любопытно, интегрироваться в империю оно не желало. Им было по душе только одно – учинить свое казино с black-jack и гетерами. Доходило до удивительного. Запрет на получение образования на польском языке привел к созданию целой сети подпольных школ, где учили язык и историю Польши в адаптированном, националистическом ключе. То есть там уже все варилось и бурлило потихоньку. И каких-либо серьезных усилий и не потребовалось, дабы в царстве Польском начались стихийные беспорядки. Болевая, горячая точка.

А вот Финляндия терпела. У нее ведь было особое положение. И административно, и финансово, и в плане таможенных пошлин. До смешного. Даже своя денежная единица использовалась – финляндская марка. И много других удивительных вещей. Из-за которых Император посчитал ситуацию крайне опасной и кое-что изменил в финансовой политике Финляндии.

Так, таможенные пошлины на все товары, ввозимые не из России, были увеличены вдвое. Серьезно? Очень. Ведь то же зерно финны покупали у немцев. Но и это еще не все. Все таможенные пошлины, взимаемые со всех товаров, не оставлялись в Великом княжестве Финляндском, а отчислялись ее монарху – Николаю II. То есть вывозились в Санкт-Петербург и поступали в его личную кассу.

Однако финны пока не поднимали кипиш. Видимо, думая о том, чем все это закончится для поляков. Ну а раз они наблюдают, требуется показать им правильный пример…

Пока вызывали Гурко, Император перекусил и сел за рояль. Немного поиграть. Там, в будущем, наш герой ни минуты не занимался музыкой. Слушать слушал и слух имел очень неплохой. Но так сложилось, что эта стезя прошла мимо него. Дел слишком много всегда оказывалось. А тут… внезапно так получилось, что оригинальный Николай Александрович имел прекрасное музыкальное образование и свободно умел «на клавиши давить».

Так что теперь, оказавшись в этом теле и получив в наследство массу знаний и навыков безвременно почившего оригинала, наш герой нередко наслаждался музыкой в своем исполнении. Более того, даже потихоньку пытался подбирать на слух отдельные композиции из будущего. Хотя бы кусочки, которые он помнил. Благо что выучки его предшественника вполне хватало.

Это и породило курьез. Обдумывая ситуацию в Польше, Император волей-неволей начал наигрывать «Марш Домбровского»[2]. За этим занятием его и застал секретарь с топчущимися за его спиной министрами.

– А? Проходите. Присаживайтесь. М-да. Странная музыка. Они бы еще менуэт себе в гимн выбрали.

А потом остановился. На секунду задумался. И начал играть «Марсельезу»[3], приговаривая.

– Сколько жизни… Сколько энергии… Сколько страсти… Эх. Не сравнить с нашим скулежом побитой собаки. «Боже, царя храни…», твою дивизию! Императора же! Да и почему только его? А его империю? А его народ? Что за вздорная песня! И настолько поганая, что ничего, кроме как желания поставить свечку за упокой души, и не вызывает. Хм. Что думаете, господа? Может, нам и самим что приличное сочинить? Чтобы не краснеть перед соседями?

– Ваше Императорское Величество! – воскликнул Милютин. – Мы нисколько не краснеем за гимн империи.

– Гимн? Империи? Да вы, верно, шутите? Эта песня звучит как заупокойная молитва бродяжки, но никак не как гимн, – произнес он и начал играть «Прощание славянки»[4] в некотором приближении и упрощении. Ибо точнее по памяти подобрать не смог.

Доиграл. Встал. Опустил крышку рояля. И, обернувшись к гостям, произнес:

– Ну что же вы стоите? Присаживайтесь. Разговор предстоит непростой. Я слишком увлекся. Прошу, – указал он им на «посадочные места».

– Ваше Императорское Величество, – выступив вперед, спросил генерал Гурко. – А кто автор этой музыки?

– Зачем вам?

– Понравилась. Если ее переложить на духовой оркестр… сильно зазвучит. Я хотел бы пообщаться с ее сочинителем.

– Да, очень удачная мелодия, – охотно согласился военный министр. – Было бы неплохо привлечь автора к музыкальным делам по военному ведомству.

– Почему только военному? – возмутился великий князь Константин Николаевич, продолжавший стоять перед морским министром.

– Господа. Не о том вы думаете. Мелодию считайте народной. Если потребуется, ноты я вам пришлю. Не побрезгуйте, записал как мог. Но это – потом. Сейчас давайте поговорим о делах. Как вы все, я надеюсь, знаете, наши добрые друзья из Австро-Венгрии уже несколько десятилетий работают над тем, чтобы волновались поляки и малороссы. В 1863 году это привело к крупному бунту. Сейчас, как мне докладывали, подросло новое поколение, воспитанное в антироссийских настроениях. Я не верил. Однако решил проверить. Чуть колыхнул – и полыхнуло. Значит, было чему. И очень хорошо, что сейчас, а не в тылу армии во время серьезной войны.

– Ваше Императорское Величество, – осторожно спросил Милютин, – мы сейчас не готовы к войне с Австро-Венгрией. Тем более что она держится военного союза с Германией.

– Не о войне речь. О восстании. Я вас, Иосиф Владимирович, вызвал из Варшавы не просто так. Вынужден был заставить ждать, но тут уж – извините, отбить телеграмму и заставить поляков восстать не в моих силах. Еще бы неделю тишины – и посчитал бы, что обошлось, что сведения неверные. А так… вы в столице и можете сразу получить приказ.

– Ваше Императорское Величество, я бы хотел подать в отставку. Понимаю, что недосмотрел, но служить с этим…

– С чем «с этим»? – внезапно очень зло и холодно поинтересовался Николай Александрович. – Бунтовщик – худший враг! Ибо открытый враг прост. Вышел в поле. Вот он, вот ты и наше дело правое. А бунтовщик может с тобой здороваться каждый день, о детях спрашивать и вести самые задушевные беседы. А потом, в самый тяжелый для тебя момент, вонзить нож в спину. Не потому что он такой плохой. Нет. Потому что он всегда был твоим врагом и всегда хотел это сделать. Но слаб и вынужден был притворяться. Этакий волк в овечьей шкуре. Поэтому, Иосиф Владимирович, офицер и генерал в таких делах только и проверяется. Способен ли он переступить через личные отношения ради дела, или он сопля и ничтожество. Готов ли он сохранить верность империи и Императору, или у него кишка тонка. И от вас я таких слов услышать не ожидал…

– Вы не так меня поняли…

– А как я вас должен был понять? Что это за гнилую тему развели в России? Жандарму руки не подают, полицейскому в спину плюют. Зато бунтовщик и разбойник – герои! Что за вздор? Откуда эта грязь поселилась в наших сердцах? Вот вы, Иосиф Владимирович, почему не хотите подавлять восстание? Только честно. Как на духу.

– Они же борцы за правду… – нехотя промямлил Гурко, совершенно не готовый к такому повороту разговора.

– За правду? В самом деле? И что это за правда?

– Их обделили в ходе парламентской реформы.

– Обделил? Какая незадача? А почему вместо делегаций, вместо прошений и писем они бунт затеяли? Что это? Особая польская водица с примесью кокаина и еще черт знает какой дурости на них так действует? Бунтовать-то зачем?

– Как могут…

– Они бы еще скакать начали, – раздраженно фыркнул Император, – схватившись за руки, и скандировать какие-нибудь глупые лозунги. Разруха, Иосиф Владимирович, всегда не в клозетах, а в головах. Но это совсем не отрицает того факта, что Родина начинается с сортира, как бы это пошло ни звучало. Ибо если в сортире нагажено мимо, то это прекрасно демонстрирует, что у людей в головах тоже, простите, насрано. И какими бы оправданиями они ни пользовались, они ровным счетом ничего не меняют и менять не будут. Ибо светлое будущее начинается с каждого из нас. С каждого нашего поступка как на людях, так и в интимной обстановке. С того, исходят ли наша праведность, чистоплотность и справедливость от ума и сердца или от, простите, жопы. А вы говорите «борцы за правду». Какую правду? Вы разве не понимаете, что в этих тезисах нет связки?

– Никак нет, Ваше Императорское Величество, – насупился Гурко. – Какая-то связь есть.

– Какая-то связь есть везде. Даже между головой и жопой. В Польше же мы имеем большой гнойник, который раз в двадцать-тридцать лет прорывается.

– Так, может, России и не нужны эти земли, раз они доставляют столько хлопот? – поинтересовался великий князь Константин Николаевич. Тот самый, который был инициатором продажи Аляски в 1860-е годы.

– Тут есть два момента. Первый. Даже если отпускать их, делать это нужно в спокойной обстановке, подготовив общество. Если мы сейчас их отпустим, нас посчитают слабыми. Более того – все вокруг посчитают, будто бы бунтом можно от нас добиваться важных решений. Поэтому со стратегической точки зрения, какими бы добрыми, славными, светлыми и справедливыми требования бунтовщиков ни были – их ни в коем случае нельзя принимать и выполнять. Записать в блокнот и отложить – да. Чтобы потом, как все уляжется, какая-нибудь мирная депутация из доверенных людей обратилась с ними же. И можно было бы всем показать, что на силу мы отвечаем силой, а на разумный диалог – разумным диалогом, – произнес Император и замолчал, задумавшись. Ему почему-то начали вспоминаться события из прошлой жизни там, в XX–XXI веках. И то, как правительство России вело переговоры с террористами и сепаратистами. И к чему это приводило…

– А второй момент? – поинтересовался двоюродный дед после довольно долгой паузы.

– Есть территории, которые нужно держать не потому, что они нам нужны, а потому что иначе они попадут в руки врага и обернутся против нас уже открыто. Польша – это такая территория. Больная, сложная, тяжелая. Но мы должны научиться готовить это блюдо. Тем более что, даже если мы дадим ей независимость, таковой она останется до первой большой войны. Понимаете, Константин Владимирович?

– Не очень.

– Насколько мне известно, австрийская монархия еще со времен XVII века держится очень неоднозначной позиции по отношению к России. С одной стороны, ей был нужен союзник против Османской империи, пока та еще была сильна. С другой стороны, этот союзник не должен претендовать на зону ее традиционных интересов на Балканах. Во времена Екатерины II это обострилось и вошло в ту прогрессирующую фазу, которая существует поныне. Австрийское правительство целенаправленно более века работает над тем, чтобы настроить поляков против русских и тем затруднить рост нашего могущества. А сейчас, насколько мне известно, идет активная агитация и в Малороссии. Дескать, мы все не единый народ, а каждый порознь.

– Но это дело Министерства внутренних дел и жандармерии!

– Во-первых, Имперской службы безопасности, – поправил генерала Гурко Император. – Во-вторых, нет. Теперь это наше общее дело. Наша общая беда. Австрийцы хорошо поработали, создав у нас на границах большой пороховой погреб. А мы благодушно взирали на их труды и никаких мер не предпринимали. Так что теперь – это большая проблема для всех нас. Царство Польское – это чемодан без ручки. И бросить нельзя, и нести тяжело. Если же сейчас их отпустить, то они охотно и радостно перейдут на сторону наших врагов. Поэтому вы, Иосиф Владимирович, берете всю гвардейскую кавалерию, что стоит в столице, и выдвигаетесь в свои владения для наведения порядка. И я очень надеюсь на то, что чувство долга и честь в вас смогут подавить личные отношения с этими милыми людьми. Или вы все-таки хотите отказаться?

– Хотел бы… раньше под таким углом на этот вопрос не смотрел, – угрюмо произнес генерал Гурко. – Это все выглядит так грязно.

– Ничего грязного нет в том, чтобы способствовать наведению порядка. И я очень надеюсь на ваше понимание и содействие. Соберите своих офицеров. Объясните им, что чурается сотрудничества с полицией и службой безопасности только трус и мерзавец либо безнадежный уголовник.

– Боюсь, что на словах понимание у них будет, а в душе…

– Вот и составьте списочек тех, кто в душе затаил что-то дурное. Понимаю, звучит мерзко. Но если завтра война, вы будете уверены в том, что эти люди не предадут? Вы будете уверены, что эти люди, ведомые своими уголовными понятиями, не пойдут на сотрудничество с иноземными шпионами?

– Мне кажется, вы сгущаете краски, – произнес великий князь Михаил Николаевич, занявший место канцлера после недавней административной реформы.

– Не скажите. Я много езжу по столице. Бываю и в салонах, и на заводах, и на улицах, и даже в обычные лавки захожу, чтобы за всем иметь пригляд. И слышу, какие разговоры ведет наше общество. Каторжанская тухлятина сквозит всюду. Особенно среди дворян. Иной раз посмотришь на них и понять не можешь – дворянин перед тобой или просто нахватавшийся манер вор-домушник. Они так гордятся своими принципами… удивительно схожими с теми, что культивируются в преступном мире. Это болезнь, страшная, ужасная болезнь. Да и сами подумайте, как сотрудники полиции или Имперской службы безопасности станут ловить преступников и шпионов? Как станут выявлять предателей? К каждому человеку ответственного сотрудника не приставишь. Поэтому единственный выход – живая связь с обществом и активная позиция подданных. Но, увы, этого ожидать не приходится. Офицеры с удивительным презрением относятся к людям, что защищают их спокойный сон.

Помолчали. Император уже устал чесать языком. А люди, собравшиеся за столом, медленно переваривали услышанное. Эта позиция была необычной и непривычной, незнакомой, неожиданной и вообще выбивала из колеи неслабо. Шутка ли? Одним росчерком пера вековые офицерские и дворянские понятия о чести в известной мере оказались не более чем уголовными заблуждениями. Так ли это? Вопрос. Но никогда прежде Император не ставил вопрос под таким углом. Да и не Император, а вообще хоть кто-то из значимых фигур в руководстве империи.

– Жалеете поляков? – тихо спросил Николай Александрович, обращаясь к Гурко, дабы прервать эту затянувшуюся паузу.

– Жалею, – честно признался он. – Столько служил там. Столько с ними общался. Как не жалеть?

– Вам известно, что во времена Наполеоновских войн поляки принимали участие в подавлении восстания на Гаити и в Северной Африке?

– Нет.

– Очень зря. Поляки там топили в крови восстания, направленные на обретение независимости этих народов от французов. Хотя сами желали освобождения своих братьев из-под власти России, Пруссии и Австрии.

– Но это Гаити.

– А там что, не люди? Там что, не борьба за свободу и независимость? И поляки там проявили удивительную жестокость. Они вообще ею прославились в армии Наполеона. Особенно когда вошли на территорию России в 1812 году. Никто в его армии не вел себя так мерзко, как они. В Пруссии и Австрии они себя так не вели. Лицемерие? Как вы думаете?

– Я не это имел в виду.

– А очень зря. Ибо яблоня не рождает груш, а груша – абрикосов. Те люди, которые в годы Наполеоновских войн оказались по локоть в крови, в том числе наших соотечественников, завели детей. И воспитали их соответствующим образом. И что же? Правильно. Восстание. Мы его подавили. Но виновных наказали мягко. Каков итог? Они нарожали своих детей, воспитали их соответствующим образом, и уже в 1863 году те, в свою очередь, начали бунтовать. Восстание подавили. Виновных наказали. Но опять очень мягко. Каков итог? Мне стали доносить о том, будто в царстве Польском все бродит. Я чуть-чуть его колыхнул – и взорвалось. Какой из всего этого вывод? Правильно. Мы имеем дело фактически с теми же самыми лицемерами, что с остервенением резали гаитян, африканцев и русских. Что, кстати, прекрасно подтверждается донесениями 1863–1864 годов. Восставшие творили совершенно немыслимые вещи с мирным населением. Особенно с русскими и малороссами…

Так и беседовали. И если поначалу говорил больше Николай Александрович, то теперь он больше слушал, давая всем высказаться и поделиться соображениями.

А тем временем войска, стоящие гарнизоном в Варшаве, по прямому приказу Императора выводились из города, отходя восточнее. Их цель была проста – заблокировать железнодорожное сообщение с Россией и перекрыть все основные дороги. Аналогично поступали и другие войска, исключая гарнизоны крепостей. А уже поутру на всех телеграфных станциях Российской империи заступили на дежурство сотрудники полиции или Имперской службы безопасности, начав строгую ревизию всех телеграмм.

Отвод войск из столицы царства Польского вызвал чрезвычайное оживление поляков. И, как следствие, все лояльные бунтовщикам силы начали стекаться в Варшаву. А тем временем Гурко, при тесном взаимодействии с рядом министров и Генеральным штабом, осуществлял переброску гвардейской кавалерии и ее первичное оперативное развертывание.

10-го же августа во всех ротах, батареях и эскадронах, которые должны будут участвовать в операции, зачитали письмо Императора. Перед строем. Там очень кратко, сжато и емко обобщались те тезисы, которые Николай Александрович использовал во время общения с министрами и генералом Гурко. А в самом конце шло резюме. Дескать, только во время борьбы с внутренним врагом может проявиться истинная верность присяге, долгу и наличие чести у военного человека. В контексте недавних событий с попыткой дворцового переворота гвардейскими офицерами эти слова про долг прозвучали очень недвусмысленно.

Тремя днями позже это же письмо было зачитано во всех остальных подразделениях Русской Императорской армии и Русского Императорского флота перед строем. А перед тем дано сжато и кратко описание ситуации. Разумеется, сохранить в тайне это воззвание не удалось. И хотя телеграфы империи в целом неплохо контролировались, отфильтровывая попытки открыто информировать повстанцев, но Швеция была слишком близка. Поэтому очень скоро, после тотального зачтения воззвания, оно оказалось на другом берегу Балтийского моря. А оттуда телеграфом через Германскую империю попало в Варшаву, вызвав там нешуточный переполох. Но было уже поздно. Гвардейская кавалерия завершила первичное развертывание на границах царства Польского и теперь энергично продвигалась вперед, стремясь совершить глубокий охват Варшавы. С опорой, разумеется, на имевшиеся военные склады, что позволяло избавить ее от слишком большого и нагроможденного обоза…

Глава 6

1889 год, 25 августа. Санкт-Петербург

Император спокойно и с достоинством зашел в зал, где его ожидали журналисты. Его ждала очередная пресс-конференция. После первых двух, ставших удивительно обильными на сенсации, теперь эта журналистская братия просто дежурила в Санкт-Петербурге, ожидая нового события. С деньгами, разумеется. Потому что места на пресс-конференцию продавались.

Никаких твердых цен. Просто аукцион с чисто символической начальной ценой за билет в рубль. Ее мог заплатить каждый. Но желающих посетить это мероприятие было много, а мест – мало. Поэтому только представители посольств и журналисты самых крупных изданий могли себе позволить побороться за билетик, цена на который в итоге достигала очень серьезных сумм.

К этому времени всей Европе, да и, пожалуй, всему миру было ясно – Варшавское восстание провалилось. Гвардейская кавалерия прошла по границам царства Польского, отсекая его от связи с внешним миром. Замкнула кольцо глубокого охвата. И начала методично стягивать «Варшавский мешок». Тихо и спокойно.

Дело в том, что стихийное и совершенно неподготовленное восстание не обладало запасами вооружений. И времени на их изготовление тоже не было. А гарнизоны, вышедшие из города, лишили их единственной возможности вооружиться. Конечно, оставались еще частные запасы и магазины. Но их решительно не хватало для того, чтобы противостоять регулярной армии. Особенно после того, как кавалеристов усилили артиллерией.

В то же время гвардейская кавалерия давила аккуратно, давая возможность повстанцам отойти. Император не стремился к лишней крови. Тем более что в Варшаве значимых запасов продовольствия не было, и чем больше туда набьется людей, тем скорее они станут сговорчивыми. Из-за чего стычки носили очень вялый и нерешительный характер. Отдельные эпизоды ожесточенного сопротивления, конечно, встречались. Но довольно редкие…

– Ваше превосходительство, они не уходят, – козырнул поручик кирасирского Его Императорского Величества полка, докладывая результаты рекогносцировки.

– Потери есть?

– Один убит, двое ранены. Они по нам залп дали, да и тот – жидкий. Но мы шли плотно – вот и зацепило, хоть и издалека.

Генерал-майор взглянул на часы и тяжело вздохнул. А потом устало и как-то нехотя распорядился приданной батарее 87-мм легких конных орудий готовиться к открытию огня. Сохраняя, впрочем, надежду на то, что повстанцы отойдут…

– Артиллеристы готовы, ваше превосходительство, – выслушав доклад вестового, произнес подполковник.

– Передайте на батарею приказ об открытии огня, – мрачно процедил генерал-майор. Он прекрасно помнил инструктаж генерала Гурко. Что, дескать, тех, кто не проявляет твердости и желания сражаться, отпускать. А тех, кто держится твердо, – бить немилосердно, стремясь к полному разгрому. Но одно дело – инструктаж, а другое – вот так, в поле.

Бах! Бах! Бах! Ударили пушки батареи. Первый залп. Вроде как пристрелка, а вроде и устрашение. Били шрапнелью. Недолет. Повстанцы продолжали стоять, держа оборону. И даже ответили, дав одиночный выстрел из какой-то малокалиберной пушки, но то ли снаряд не разорвался, то ли вовсе был практическим…

Артиллеристы накатили орудия обратно. Зарядили. Откорректировали прицелы и замедление шрапнели. И снова дали беглый залп батареей. В этот раз уже накрытием. Благо что с дистанции в три километра на открытой местности это не так сложно. Вспухли белые облачка порохового дыма, и часть бунтовщиков осыпалась на землю. Но они устояли. И в свою очередь ответили, ударив из какой-то древней пушки с сильным недолетом.

Еще залп. Теперь уже гранатами, которые стали рваться прямо в боевых порядках повстанцев. Тут-то они и спеклись. Побежали. Да и кто под таким огнем устоять сможет? Бессильно и бессмысленно. А тут – гражданские.

Выждав еще пару минут, генерал-майор кивнул командиру дивизиона. И тот, скомандовав «шашки наголо», повел своих ребят преследовать бегущего противника. Очень плохо вооруженного. Это было прекрасно видно в зрительную трубу. Но эти проявили излишнюю твердость в обороне, а значит, он должен был следовать приказу…

Впрочем, таких эпизодов было очень мало. Бунтовщики имели хорошо если одну винтовку на десяток бойцов. Артиллерии так и вообще почти не было. Поэтому стрелять в появляющиеся разъезды если и начинали, то только в ответ. А при появлении превосходящих сил, особенно с артиллерией, спешно отходили ближе к городу.

Ситуация усугублялась еще и тем, что из Австро-Венгрии на просторы царства Польского в первые дни восстания ломанулись люди, пожелавшие поддержать дело возрождения Польши. В том числе и всякого рода революционеры. И они, разумеется, сразу же отправились в Варшаву, где пыталось зародиться хоть какое-то временное правительство.

Так что, замкнув кольцо окружения и немного его стянув, Император сделал предложение бунтовщикам, от которого они не могли отказаться. Все просто и предельно понятно. Либо бунтари выставляют своих полномочных депутатов для обсуждения капитуляции, либо город подвергается продолжительному артиллерийскому обстрелу и решительному штурму. Отреагировали они очень быстро и живо, лихо выделив делегацию, после общения с которой Николай Александрович и отправился на пресс-конференцию.

– Добрый день, господа! – произнес наш герой, входя в помещение. Все хором встали и разродились приветствием, которое, впрочем, было им воспринято как белый шум.

Прошел в президиум. Сел. И кивком предложил всем остальным присаживаться. Начали. Он, по уже заведенной традиции, кратко сообщил цель беседы и ее рамки. После чего сделал небольшой доклад по теме, обрисовав ее в целом, чтобы было понятно, от чего плясать.

– А правда ли, что под Варшавой идут тяжелые бои?

– Нет, бунтовщики отступают почти без боя. Им нечем сражаться.

– Говорят, что под Радомом слышали артиллерийскую канонаду. Поговаривают, что город в руинах.

– Там всего одна батарея конной артиллерии. Как вы понимаете, она натворить таких дел не в состоянии. Тем более что город был взят без единого выстрела.

– Получается, что люди врут?

– Почему сразу врут? Может быть, они сочиняют. Фантазия у них богатая. Вы об этом не думали?

– Но это уважаемые люди!

– Ничего не могу с этим поделать. Знал бы раньше, обязательно оправдал их ожидания и приказал расстрелять по Радому весь боезапас 4-фунтовых пушек конной артиллерии. Разрушений это бы почти не произвело, но хоть канонада бы получилась. Но, как вы понимаете, уже поздно. Они бы придумали раньше, чем узнали, что там на самом деле произошло.

Так и перекидывались фразами. Журналисты после первых двух пресс-конференций осмелели и действовали очень активно. Ведь он не затыкал им рот и позволял задавать даже самые острые вопросы. Представители же дипломатических миссий больше слушали, изредка задавая осторожные вопросы.

– Как вы думаете, что послужило причиной восстания?

– Полагаю, этот вопрос нужно задавать не мне, а моему правящему брату Францу Иосифу. Ведь это его люди из года в год занимаются подрывной деятельностью в Привислинском крае. Именно он укрывает и поддерживает лидеров польских повстанцев.

– Говорят, что поляков возмутило нежелание Вашего Императорского Величества распространять на них парламентскую реформу.