Земля помнит всё

— Ну? Так уж и кричит? — недоверчиво спросил председатель.

Машат нахмурился.

— Я лично считаю, что на новое дело молодого специалиста ставить надо. Чтоб старших слушал, и чтоб образование…

— Когда дело касается земли, опыт не хуже образования! Я за Гурта сто ученых не возьму.

Удар пришелся под дых, но Машат устоял, даже не покачнулся.

— Не согласится Гурт, — спокойно заметил он. — Злобствует очень.

— Ты довел, — раздраженно отозвался Назар. — Зачем самовольно пень у его дверей бросили? Спросить — голосу бы лишился? — И добавил уже более сдержанно: — Не ждал я от тебя такой черствости.

Ага! Стало быть, с пнем это он в точку. Теперь Гурту что ни скажи, наперекор твердить будет, хотя б и себе во вред. Вот что значит тактика: старого верблюда толь-ко раздразни, потом и делать ничего не надо, сиди да поглядывай, как он ломит…

Садясь в машину, Назар посмотрел Машату в лицо и, словно желая смягчить резкость своего замечания, сказал с улыбкой:

— Ничего, Гурта мы уломаем. Попросим перед всем народом, не устоит старик, согласится.

— Что ж, дай бог!..

Машат с ненавистью глядел вслед удаляющейся машине. Так, значит, председатель? Своим умом жить решил? Давай, давай, посмотрим, как ты без Машата запоешь. Гурта сюда — надо ж сообразить! Неужели сорвалось с Оразом? Может, он плохо отговаривал? Упрямый, норовистый… Пожалуй, этого маловато, надо было еще чего-нибудь подкинуть… Когда нужно, ничего в голову не приходит. А с другой стороны, что про Гурта можно сказать? Ничего такого и не придумаешь. Не скажешь ведь, что он змея, злыдень, верблюд губастый!..

— Дай-ка ружье! — крикнул Машат шоферу.

Он шел с двустволкой наперевес, злой, раздосадованный, а перед ним расстилалась степь, тихая и просторная. Бесила его сейчас эта степь, бесило ее бесконечное спокойствие, и, будь она живым существом, Машат с удовольствием разрядил бы в нее оба ствола.

Лежит, паскудина! Ждет, когда явится какой-нибудь Гурт, уж она для него расстарается! Сюда ведь только воду дать, хлопок так и попрет. Сразу начнут и в газетах, и по радио: Гурт, Гурт, Гурт… А ему, дураку губастому, и слава-то ни к чему. Какая ему от нее польза? Повысить не повысят — без диплома теперь ходу нет, выше бригадира не прыгнешь. И правильно, чего с мужиками валандаться, раз при земле образованные люди есть?

Так-то оно так, а вот дурака он свалял, это уж точно. Размечтался, как его Ораз на этих землях Прославится, заинтересованность проявил. Вот Назар его и подсек.

Теперь одна надежда — Гурт не согласится. Все-таки ведь он его здорово растравил этим пнем. А если старик упрется, первая кандидатура — Ораз, больше назначать некого.

Надо добивать это дело. Потому что на кой же черт он тогда с Аманлы возился? Тоже непросто было добиться, чтоб этот жадюга собственной рукой заявление написал. Если б не припугнул, ни в жизнь не написал бы он такой бумаги. Трусость его помогла. С трусливыми вообще намного легче управляться, только прижми покрепче. А жадные, они почти все трусливые. С Гуртом — другое дело, к этому черту и на козе не подъедешь.

А чего это Назар старика вперед выпихивает? Молодым дорогу перекрыть? Очень даже возможно, конкуренты ему ни к чему. Человеку власть — лучшая сласть, в крови это у человека, а Назар тоже не святой…

Машат остановился, поглядел вокруг. Степь лежала тихая-тихая. Ишь, словно зверь какой: увидел ружье — затаился. Садануть бы по тебе сразу из двух стволов… И вдруг рядом, шагах в десяти, из-за куста перекати-поля вымахнул крупный заяц. Машат вскинул ружье, спустил курок. Заяц скакнул, упал и пополз, волоча задние ноги. Машат разрядил второй ствол. Заяц распластался на земле.

Машат вздохнул, втянув в себя густой, пахнущий пороховым дымом воздух. И сразу вроде отпустило что-то внутри, легче стало дышать…

На горизонте показались трактора.

ГЛАВА ШЕСТАЯ

Байрам целый месяц не видел Абадан, она лишь сегодня вернулась из командировки. Даже сына не успела, повидать, он жил у тетки.

— Беспокоиться заставляешь, — еще в дверях сказал Байрам, удерживая в ладони маленькую легкую руку. — И уезжала, не позвонила… Трудно было номер набрать?..

Вместо ответа она виновато улыбнулась и вздохнула.

— Звоню на киностудию, говорят, в командировке…

— Не сердись, Байрам, просто не успела. Бывает же…

— А ты загорела… И крепкая какая-то стала, вроде пополнела даже.

— А может, еще и выросла?

Оба засмеялись. Байрам не удержался, еще раз окинул ее взглядом. Она и правда казалась полнее, может, оттого, что на ней была узкая юбка и белая блузка? Черные шелковистые волосы рассыпаны по плечам, и, когда Абадан наклоняет голову, волосы скрывают ее лицо, оставляя лишь узкую полоску по обе стороны прямого тупенького носика.

Байрам удобно расположился в кресле. Абадан взяла стул, села напротив него. Со стороны могло показаться, что сейчас они приступят к важному и неотложному разговору, но оба молчали… Молчали долго, так долго, что уж нельзя было молчать. Один из них должен был заговорить, другой поддержал бы разговор. Но они сидели и молчали. Тикали часы, отсчитывая секунды… Быстрее, быстрее, торопятся! А Байрам не торопится заговорить. Ему нравится тиканье часов, подчеркивающее значительность их молчания, ему мила эта чистая теплая тишина. А она? Хочет она, чтоб он сказал ей все? Нет. Ну, а раз нет, значит, нет, он ничего ей не скажет ни теперь, ни потом…

Но эти минуты, и тишина, и нервное тиканье часов — все это останется с ним…

А вдруг Абадан знает, о чем он сейчас думает? Байрам опустил голову и почувствовал, как щеки его заливает краска. Если Абадан его разгадала, незавидное у него положение. Женщины, подобные ей, терпеть, не могут сентиментальности. И правда смешно: взрослый мужик, седеть начинает… Но хитра, даже не усмехнулась ни разу…

Может, он напрасно сказал ей: "Беспокоиться заставляешь"? Может, из-за этих слов она и молчит? Вправе он был так сказать? Конечно, он не имел в виду ничего особенного… И все-таки не стоило… Или уж тогда надо было объяснить, в каком смысле сказано…

А кстати, все очень просто, ему многое надо обсудить с Абадан, посоветоваться. Она всегда была первым его советчиком, и, хотя они нередко спорили, без нее он ничего не решал. Друзья, этим все сказано.

А чего ради он придумывает себе оправдания? Глупейшее занятие, особенно если учесть, что сидящий перед тобой человек знает тебя как облупленного.

А может, все не так, может, Абадан просто забыла о его присутствии, он ведь никогда не занимал много места в мыслях этой красивой тридцатилетней женщины.

И уже не хотелось слушать тишину, тиканье раздражало, короткие стрекочущие звуки стали вдруг слишком громкими. Ну вот чего она молчит? Задумалась. Забот у нее полно. И Байрам никогда не станет ее заботой. Что ж, он уже давно смирился с этой мыслью…

Абадан молча поднялась со стула, вышла в соседнюю комнату, принесла какую-то фотографию, протянула Байраму. Он взял и стал рассматривать. Но пока Абадан стояла рядом, близко, сосредоточиться он не мог. Байрам держал карточку перед собой и ждал, что она скажет. Абадан ничего не сказала. Ушла на кухню, звякнула крышка чайника…

Ну и правильно, чего зря болтать. И так все понятно.

Вот фотография — Арслан. Объяснять ничего не надо. Снова Абадан простучала каблуками по кухне, накрыла крышкой чайник. Сейчас эти звуки уже ничего не значили, они словно бы доносились из соседнего дома.

А недурен был Арслан, очень недурен… И сложен великолепно. Раньше он этого как-то не замечал. Может, Абадан для того и дала фотографию, чтоб заметил? Что ж, Арслан был привлекательный мужчина. Пожалуйста, он может сказать об этом открыто. Чего она там примолкла в кухне? Прислушивается к его мыслям? К мыслям ведь тоже, оказывается, можно прислушиваться. Этого и наука не опровергает, просто не всем удается. Абадан может слышать мысли, в этом он не раз убеждался.

Что ж, если интересно, пусть слушает. Человек на фотографии нравится ему. Слышишь, Абадан, нравится! Нравятся его мощный торс, сильные, мускулистые руки, высокий лоб с упавшей на него мокрой прядью, улыбка — все нравится. Ишь какую рыбину выудил, чуть не до пояса… Удачливый человек. А на кого он похож с этой рыбиной? Волосатая грудь, борода, спутанные светлые волосы… Да Хемингуэй! Точно! Только рыбина у Арслана чуть поменьше. Ну, это он зря, рискованная аналогия… Сходство-то ведь чисто внешнее, разве только вот Хемингуэй тоже начинал с журналистики… Интересно, а не нарочно он так сфотографировался? Почему-то приятна была мысль, что Арслан мог допустить этунескромность…

— Ну, поглядел? — Абадан взяла у него фотографию, взглянула. — Мне ее дал один тамошний инженер. Говорит, Арслан очень смеялся, когда увидел снимок. Хемингуэй в Каракумах — так и назвал… — Нет, наверняка она читает его мысли. — Говорит, уху из этой рыбины сварили знатную!.. — Абадан помолчала, глядя на фотографию, потом что-то дрогнуло в ее лице, она положила снимок на стол и быстро вышла.

Когда Арслан, кончив в Москве институт, получил назначение в газету, канал только начинали строить. Он попросился туда спецкором. Писал очерки, их охотно печатали и газеты и журналы. Байрам читал эти очерки. Нет, Арслан никому не пытался подражать, даже Хемингуэю, хотя на его письменном столе и стоит фотография: до самых глаз заросшее светлой бородой мудрое, улыбающееся лицо.

А чем же все-таки нравились ему очерки Арслана?.. Непохожестью на другие. Арслан не восторгался строителями, не умилялся трудностями, не живописал суровую романтику Каракумов. Он писал так, словно это он был сам изыскателем, строителем, бульдозеристом, спокойно и просто делал нелегкое, нужное людям дело…

Байрам никогда не винил Абадан за то, что она вышла не за него, а за Арслана, а ведь когда он заговорил с ней о любви, Арслана она еще не знала. Тогда ему трудно было понять, почему Абадан его отвергла, он понял это позднее. Абадан прекрасно к нему относилась, но она не любила его, а выйти замуж за нелюбимого, будь он и хорош, и молод, и даже талантлив, — это не для нее. А не полюбила потому, что знала, встретит Арслана, хотя ни разу в жизни не видела его и не подозревала о его существовании. Может быть, она не просто читает мысли, может, она провидица?..

Они остались друзьями и тогда, когда она вышла замуж, но сойтись, сдружиться с Арсланом — это у него не получилось. Больше того, ему неприятно было находиться с ним рядом. Все казалось, что Абадан непрерывно сравнивает их, с удовольствием отмечая преимущества мужа, и радуется, что не ошиблась. Байрам, видимо, умел с собой совладать. Арслан скорей всего и не подозревал о его терзаниях, но они не становились от этого менее тяжкими. Арслан всегда держался с ним просто, по-дружески, взахлеб рассказывал о поездках, уговаривал побывать в интересных местах, а интересно было Арслану везде.

Абадан принесла чайник, стала заваривать чай. Байрам не поднимал головы. Это было мучительно, но заговорить он не мог.

Заговорила она — спокойно, просто, задумчиво:

— Первые два дня я жила в его комнате. Они там ничего не трогали, хотели до меня сохранить все как было. Чайник, чугунный казанок, две кружки — он их взял из дому. И книги. На подоконнике лежали, больше их некуда было класть. Ты же знаешь, Арслан и дома-то терпеть не мог мебели. Гарнитур так и не разрешил мне купить, видишь, какая меблировка. — Она обвела рукой комнату: покрытая ковром тахта, маленький диванчик, стол, стулья. — Он не выносил дорогой мебели: "Не хочу я думать о том, чтоб, упаси бог, не поцарапать какой-нибудь сервант!.." А вот так ему нравилось… Он любил наш дом. И все-таки все время уезжал…

Уезжал. И оставлял ее одну. А она, молодая, красивая, быстрая, ждала, ждала, ждала… И счастлива была, когда он возвращался. Нет, хоть о покойниках не говорят плохо и думать, наверное, так не годится, а все-таки Арслан был порядочным эгоистом. Взбалмошный, упрямый, своевольный. Потому и погиб. Наверняка ему говорили, что нельзя в такую погоду, да еще вечером, выходить в водохранилище. Не послушал, ушел… А через полчаса поднялся ветер, небо закрыли тучи, стало темно… И он не вернулся. Как он утонул, точно никто не знает. На рассвете к берегу прибило лодку. Мотор весь искорежен. Значит, какой-то сильный удар, скорее всего о топляк, там много этих полузатонувших бревен…

Арслана нашли на вторые сутки. Он был без фуфайки, один сапог тоже успел сбросить, наверное, долго боролся за жизнь, звал на помощь, но что такое человеческий голос, когда кругом ревут и беснуются волны?..

Он был человек мужественный, в этом ему не откажешь, но очень уж неуравновешенный. Чего стоят его фокусы с книгой, с пьесой!.. Года через два после начала своей журналистской работы он сдал в редакцию книгу очерков. Книгу одобрили, включили в план. А через три месяца он является и забирает рукопись обратно. А с пьесой еще хуже. Он написал пьесу о нефтяниках, принес в театр. Пьеса была интересная, при чтении возникло много споров, театр увлеченно работал над ее постановкой. А потом Арслан вернулся с Каракумского канала, пришел в театр и сообщил, что забирает пьесу, она его, видите ли, уже не удовлетворяет.

Байрам тогда по-настоящему возмутился. Мало того что Арслан понапрасну отнял у актеров время и силы, он поступил бестактно — превосходство свое демонстрировал.

Ну хорошо, пусть он хвастун, зазнайка. А вот ты, Байрам, скромный и добропорядочный, решился бы ты забрать из издательства книгу или пьесу, принятую к постановке? Нет. Потому что не можешь сегодня отрицать то, что утверждал вчера? Ну, а если бы понял, что был не прав? В этом случае как? Не знаешь… Вот в том-то и дело, что не знаешь. А он знал.

И все равно таким, как Арслан, он быть не хочет. Он останется самим собой, даже если это не нравится Абадан. У него есть свое дело, свое место на земле, и он никому не собирается подражать!

Байрам взглянул на стоявшую перед ним пиалу.

— Вода вроде жестче стала?

— Да, теперь из канала добавляют, а это не то, что артезианская скважина. Ничего, привыкнешь, — Абадан долила его пиалу доверху. — Что-то ты мне не нравишься, Байрам… Хмурый, вроде невыспавшийся… И морщин на лбу у тебя никогда еще столько не было… Вот на афише, это да! Красавчик. Между прочим, довольно противный красавчик. Не обижайся. На фотографии — это совсем не ты. Но и сейчас не совсем ты… — Она засмеялась. — Я непонятно говорю?

— Почему же, понятно…

Абадан пересела на диван, ближе к нему. Нет, она в самом деле пополнела. Ноги стали толстые…

— Видишь, я вовремя вернулась, как раз к твоему вечеру. Учти, я приду, я уверена, что. это будет очень здорово, недаром же у тебя такое усталое лицо. Я люблю, когда у тебя такое лицо. И когда морщины… — Она поднесла к губам пиалу, но пить не стала. Задумалась, уставившись взглядом в одну точку. — Когда человек озабочен, занят, увлечен своим делом, на него приятно смотреть. — Абадан снова окинула его изучающим взглядом. — Слушай, я чувствую, ты крепко поработал. Написал что-нибудь стоящее? Нет, нет, я не требую, если ты еще никому не рассказывал, я подожду… Потомлюсь до твоего вечера. Ты ведь не утерпишь, обязательно будешь читать новую вещь… Будешь?

Байрам кивнул.

— Ну и правильно.

ГЛАВА СЕДЬМАЯ

Едва рассвело, Байрам вышел на улицу. Ночь, проведенная за письменным столом, давала себя знать, его пошатывало, голова весила полпуда. Но декабрьский ветер быстро выдул из него усталость, и голове полегчало, и ясней как-то стало вокруг.

Улица лежала перед ним пустынная, тихая. Изредка слышен был где-то шум проезжающих машин, но сюда они не сворачивали. На чистом, чуть влажном асфальте резвились две собачонки. Увидев Байрама, одна из них задрала кверху мордочку, взглянула на него вопросительно. другая опасливо поджала хвост. Но прохожий не тронул их, обошел сторонкой, и дворняжки снова принялись возиться.

Небо было все в черных тучах. Холодный западный ветер гнал их куда-то не быстро, но настойчиво. В воздухе пахло снегом.

Поэма есть. Сегодня ночью он закончил ее. Поэма о брате Назаре. Конечно, не сам Назар герой его поэмы, но, не будь Назара, не было бы и поэмы.

Байрама считают горожанином. Правильно, он уже двадцать лет живет в городе. Но село, его краски, звуки и запахи, и прежде всего пряный дух смоченной весенним дождем земли — это с ним. Может быть, поэтому и решился он на такую тему: земледелец, его душа, его характер…

Назар навсегда впитал в себя соки и запахи родной земли. Он живет ее заботами, ее радостями и горестями, он любит землю, как сын любит свою мать. И земля лелеет в своем лоне брошенные в нее семена любви-. Все может умереть, не умирает земля, и не умирают семена, посеянные в землю заботливыми ее сыновьями…

Байрам искоса взглянул на яркую афишу, украшенную портретом довольного собой белозубого красавчика.

Хочешь не хочешь, а похож он на эту фотографию. Два дня еще будет висеть, надо же!.. Хорошо, хоть не больно-то на нее смотрят, редко кто повернет голову. Видно, не до него сейчас людям, у каждого свое дело, своя забота…

Ближе к центру на улице стало оживленнее — чувствовалась близость базара. Байрам пересек асфальтированную площадку перед театром и вышел на короткую улочку. Отсюда был вход на базар. Машинам здесь ездить запрещено, и пешеходы чувствуют себя спокойно: ходят не спеша, не оглядываясь по сторонам. Байрам любил эту улочку, хотя в отличие от других улиц города, давно уже избавившихся от времянок, она все еще застроена одноэтажными дощатыми домишками. Они были неприглядны, эти выросшие на развалинах времянки, но здесь всегда было людно, весело, и убожество покосившихся хибарок как-то не бросалось в глаза. А может, только ему не бросалось, потому что здесь он прежде всего смотрел на людей. Глядишь, вроде знакомые, только никак не вспомнить, где видел. Потом начинаешь соображать: да ведь именно здесь и видел.

Вот за столом, в защищенном от ветра уголке, тепло одетый старик с бритым лицом. Перед ним разложены лотерейные билеты, но чувствуется, что мысли его далеко, воспоминания занимают старика гораздо больше этих билетов…

У широких базарных ворот, меж двух больших деревьев на низенькой скамеечке — чистильщик. Говорят, ему перевалило за семьдесят. Может быть, но только он уже лет пятнадцать такой вот сухой, сморщенный. Работает он от темна до темна, ни на минуту не переставая говорить. Иногда он вдруг рассыпается дребезжащим смешком, широко открывая рот с бледными беззубыми деснами. Во время землетрясения у него погибли все: жена, дети, внуки… Может быть, поэтому он и вынужден до сих пор работать: если он перестанет работать, если завтра не придет к базарным воротам и не сядет на эту низенькую скамеечку, он умрет. Старик не может без людей, без толпы, без базарного шума — не может он быть один.

Байраму вдруг захотелось подойти и послушать, о чем говорит старик, орудуя щетками, но взгляд его натолкнулся на афишу, украшенную портретом улыбающегося мужчины, и он повернул обратно — человек на фотографии стал ему вдруг просто ненавистен. Кощунственной показалась довольная улыбка, с которой он взирает на старого чистильщика.

Опять вспомнился Назар, один случай с ним в июне пятьдесят второго года — центральный эпизод поэмы, законченной сегодня ночью. Назар сдавал выпускные экзамены, а в дни, когда экзаменов не было, работал в поле. На его попечении была целая карта хлопчатника — большой, вытянувшийся вдоль старого арыка участок недалеко от села. Всходы в тот год были хорошие. Сев провели рано, и расстояние между рядами с каждым днем сокращалось — хлопчатник ветвился, набирал силу. Кое-где начал уже зацветать.

Назару оставалось два экзамена, и он должен был распроститься со школой, с селом, с этим вытянувшимся вдоль арыка полем, с этим рослым молодым хлопчатником. Он знал, что поедет учиться, но думал об отъезде без радости. В Ашхабаде много садов, и рядом Фирюза, где прохладно даже в июльский зной, все это так, все это он не раз видел, приезжая в гости к Байраму. Но ведь в каждый свой приезд он уже через неделю начинал тосковать по селу.

Кругом были многоэтажные дома. Дома, дома, дома — до самого горизонта. Да здесь и горизонта-то не было, на краю города дома упирались в горы… Хотелось выйти поутру на крыльцо и увидеть поля и сады. И бездонное синее небо. И пусть лучше печет солнце, пусть воздух горяч, как дыхание раскаленного тамдыра, и пусть щиплет от пота глаза — прикрыть их нельзя, зубцы культиватора могут поранить стебли — все равно только здесь ему хорошо.

Назар никому не говорил об этом, наоборот, он с гордостью показывал приятелям письмо брата, в котором тот велел ему приезжать сразу же после экзаменов. Он знал, что сверстники завидуют ему. Никому не решился бы он признаться, что с тоской думает об отъезде, что не может понять, как Байрам столько лет живет в Ашхабаде, раз в пять лет на денек приезжая в село.

В Ашхабад Назар так и не уехал. И аттестат в тот год не получил — имя его жирной чертой вычеркнули из списка выпускников.

Это решилось в знойный июньский день, когда Назар, помахивая плеткой, ходил за парой быков по узкой и длинной карте. Ближе к полудню на дороге появилось пять человек: бригадир и четверо приезжих. Впереди всех шел высокий худой мужчина в соломенной шляпе. Этого, в шляпе, Назар раза три видел у магазина. Уперши руки в бока, приезжий внимательно разглядывал проходивших мимо людей, словно пытался узнать, найти кого-то. Все три раза возле этого человека торчал их председатель, но горожанин с ним не разговаривал, он даже не глядел на председателя. Видно было, что человек этот на должности — простой смертный не осмелится не замечать колхозное начальство.

Говорили, что приехал уполномоченный, большой начальник, и приехал не просто так — пошумел да обратно в город, а будет обмерять землю; трое, которые с папками, его помощники. Обмеряют все поля, карта за картою, окажется хоть на пять метров больше, чем в плане значится, перепахивать заставляют. В соседнем колхозе две карты вот так сгубили.

— Убирай быков, — негромко приказал Назару человек в шляпе.

Назар вопросительно взглянул на старика бригадира. Опаленное солнцем, черное лицо, с губ слезает кожа, глаза затравленные…

— Делай, сынок, что велят, — не глядя на Назара, сказал он хриплым, придушенным голосом.

Что ж это? Неужели они и правда хотят уничтожить хлопчатник, рослый, прямой, сочный?! Не может этого быть! Штрафуют, если нечаянно повредишь пару кустиков, а тут целое поле! Какая у него ни должность, человек же он!

Назар выпрягал быков, а сам все поглядывал на этого в шляпе. Он и сейчас стоял, как там, у магазина, расставив ноги, уперев руки в бока. Стоял и, наморщив лоб, поглядывал в сторону села. Трое с папками, словно виноватые, молча переминались с ноги на ногу.

— Куда этот чертов трактор запропастился?! — проворчал уполномоченный и вдруг повернулся к бригадиру. — Не радуйтесь, все равно придет! Узнаете, как государство обманывать! — Он окинул бригадира презрительным взглядом. — Старик, а бороду свою позоришь. Может, это потому, что у тебя ее, почитай что и нет? — Уполномоченный коротко хохотнул.

Словно для того, чтоб убедиться, что борода у него действительно не растет, старик тронул рукой голый морщинистый подбородок и, как пойманный с поличным воришка, виновато опустил голову.

— Гектаром больше, гектаром меньше, — не поднимая головы, пробормотал он. — Из-за такой малости…

— Прекратить болтовню!

Бригадир замолк.

— Орден нацепить захотелось! — громко кричал человек в шляпе. — Советскую власть обмануть решил? Мы тебе прицепим орден! Такое тебе прицепим!.. А ты чего стоишь, пасть распахнул?! — напустился он на Назара. — Убирай культиватор! Ну!

Волоча большой тяжелый плуг, от села шел гусеничный трактор, тракторист был нездешний.

Назар стоял на берегу арыка и смотрел на свое поле. После недавнего полива кустики хлопка прямились, широко раскинув листву, темно-зеленые листочки чуть трепетали под горячим ветром. Месяц назад из земли показались ростки с двумя крошечными листочками. Потом появился третий листок, потом четвертый… Потом начал ветвиться стебель. А когда появится первый бутон, увидевший его человек сразу же побежит в правление — приятно принести людям радостную весть. Хлопчатник зацвел! Об этом будут писать в газетах, передавать по радио, снимать кинохронику… А этот длинный, в шляпе прикажет сейчас трактористу давить и кромсать хлопчатник! Живой, сильный сочный!.. Назар в отчаянии бросил взгляд на бригадира, но старик только ежился, сникал, словно усыхал на глазах. И, как назло, председателя нет! А хоть бы и был. Разве он посмеет такому слово сказать поперек! Сбить бы с этого длинного шляпу!..

Уполномоченный обернулся к трактористу.