Земля помнит всё

— Последнее заявление, я думаю, можно будет оставить без внимания, — сказал он с кривой усмешкой.

— Ну почему же? — Байрам дружелюбно улыбнулся режиссеру.

— Главный режиссер просил извинить, его министр вызвал, — с должной торжественностью сообщил Джапар Мейданович. — Но я думаю, это не страшно, мы вполне сможем договориться с нашим юным другом. — Джапар Мейданович слегка кивнул в сторону режиссера. — Взгляни на этот зал, Байрам! — Джапар Мейданович повернулся лицом к залу, обвел взором партер, ярусы и, широко раскинув руки, задрал голову к потолку; казалось, он хочет обнять, охватить руками эту гулкую пустоту. — Гляди на него, привыкай! Целый вечер здесь, в этом зале, будет звучать твой голос, твои стихи! Сейчас здесь холод и тишина. Это не должно тебя смущать. Как только ты выйдешь на трибуну, как только зазвучат твои стихи, зал оживет, затрепещет, вспыхнет, как женщина, в сердце которой зажегся огонь любви! — Джапар Мейданович хохотнул, желая, видимо, несколько умерить пафос своих слов; потом повернулся к сцене и, сразу сменив тон, деловито спросил: — Я думаю, трибуну нужно поставить там? — Он показал в правый угол сцены. — Тебе вообще нужна трибуна? Маяковский читал только с трибуны. Хорошо, с трибуной все ясно. Посреди сцены стол. На нем цветы — букет цветов. А вот кто за столом, это пока еще неизвестно…

— А к чему такая официальность?.. — режиссер пожал плечами. — Зачем все это на вечере поэзии?

Морщины снова обозначились на гладком лбу Джапара Мейдановича, но он не дал раздражению овладеть собой.

— Вы правы, трибуна, цветы, президиум — все это придает происходящему торжественность и некоторую официальность. Да, да, официальность. Ты прямо скажи, Байрам, может, тебе это не по вкусу, сейчас входит в моду новый, так сказать, интимный стиль вечеров поэзии… Нашему юному другу, как видишь, не нравится мой замысел, а я вижу в торжественности обстановки знак уважения к автору. Ну ладно. Значит, так. Здесь стол под красным сукном, там трибуна. Пойдемте, молодой человек, покажите мне трибуны. Я знаю, у вас есть "одна большая, с резьбой по краям… Она подойдет… Побудь здесь, Байрам, мы сейчас вернемся…

Всю дорогу домой Байрам думал о Джапаре Мейдановиче. Зал, сцена, трибуна, молодой режиссер — все это как-то сразу испарилось из головы, а вот Джапар Мейданович… Почему-то Байрам не мог не думать об этом человеке. Сидит, величественно скрестив руки на груди, и снисходительно слушает молодого режиссера… А парень толковый, со вкусом… Откуда он взялся, как он получился, этот Джапар Мейданович? В правлении Союза писателей он работает только три месяца, раньше был где-то в журнале. Больше писал очерки, иногда рассказики. На собраниях и совещаниях Джапар Мейданович всегда говорил об очерке, о том, что надо всячески развивать этот очень важный и оперативный жанр. Видимо, он почитал себя одним из основателей данного жанра, а потому полагал, что вправе писать длинно — очерки у него всегда получались огромные.

И было неприятно, что организацией его вечера занимается этот человек.

Джапар Мейданович всегда был внимателен к Байраму, проявлял к нему подчеркнутое уважение, и все равно его участие в организации вечера портило настроение…

ГЛАВА ЧЕТВЕРТАЯ

За стоявшим посреди комнаты массивным продолговатым столом завтракали три человека. Негромко позвякивали вилки. Байрам и Сельби, сидя друг против друга, то и дело поглядывали на дочь. Под их беспокойными взглядами девочка заторопилась, начала быстро отхлебывать из стакана чай.

— Не спеши, — сказала Сельби, — обожжешься. Чай надо пить не торопясь.

— Но я же опаздываю! — Джаннет с тоской взглянула на мать, потом на отца и, вытерев салфеткой рот, вскочила. — Я пойду!

— Подожди, Джаннет. Расскажи папе вчерашнее стихотворение.

Девочка нерешительно взглянула на отца, улыбнулась… Потом выпрямилась, как у классной доски, и, чуть склонив голову набок, стала читать стихи.

— Хватит, дочка. Хорошо читаешь, молодец. Беги!

Байрам притянул к себе девочку, поцеловал в щеку. Сельби протянула дочери портфель.

— Я положила тебе апельсин и яблоко. Пожалуйста, съешь сама.

Джаннет вскинула на мать глаза, но промолчала. Потом обернулась к отцу и заискивающе улыбнулась ему, рассчитывая заручиться поддержкой.

— Мама, можно я после школы посмотрю телевизор? Сельби нахмурилась.

— Джаннет, раз и навсегда оставим этот разговор. Придешь из школы, будешь играть гаммы, ты же вчера не сделала урок по музыке. Потом надо прочитать сказку, рассказать ее. Телевизор ты можешь смотреть только в субботу и в воскресенье.

Джаннет опустила голову и, не взглянув на родителей, вышла.

Байрам озабоченно посмотрел ей вслед.

— Зря ты ее так, Сельби. Ребенок есть ребенок. Она должна и поиграть, и телевизор посмотреть, тем более детскую передачу.

— Насчет телевизора ты меня не переубедишь. А играть, пожалуйста, пусть во дворе играет, на улице ей делать нечего. Чем меньше случайных контактов, тем лучше. Не возражай, Байрам! Ради бога, не возражай. Воспитание дочери лежит на мне, и я не хочу, чтоб у нас получилось как у Кара Мурадовича. Детей никто не хотел приструнить, они им теперь на голову садятся. Старшая даже школу бросила. И мальчик, вот увидишь, из него тоже ничего путного не получится…

В спальне зазвонил телефон.

— Пей, пей чай, я сама!

Байрам допил свой стакан, поднялся из-за стола.

— Это Джапар Мейданович, — сообщила Сельби, входя в комнату. — Озабочен чем-то… Сказал, сейчас придет.

— Не иначе этот Джапар Мейданович решил меня извести! — Байрам резким движением поставил на место стул. — Вчера три раза звонил! Он, видите ли, желает, чтоб я явился на свой творческий вечер в черном костюме и с черным галстуком. Солист джаза! Лауреат конкурса эстрады! Тогда уж лучше бантик вместо галстука!

Сельби пожала плечами.

— Напрасно ты так, Байрам. В конце концов он же для тебя старается!

Войдя на большую, сверху донизу застекленную веранду, гость приветливо улыбнулся хозяйке, поинтересовался ее самочувствием, ответил на ее вежливые вопросы, потом разделся, повесил на вешалку драповое пальто и ворсистую серую шляпу. Поправил галстук, уткнул в платок свой внушительный, чуть кривоватый нос, деловито высморкался. Потом Джапар Мейданович вдруг нахмурился, две глубокие длинные морщины прорезали его лоб, взял свой большой нарядный портфель и стремительно направился в столовую.

Целиком погруженный в нелегкие думы, он лишь кивнул в ответ на приветствие Байрама и, вытащив из нагрудного кармана пиджака газету, слегка помахал ею.

— Читали?

— Нет, — ответил Байрам. — Почту еще не приносили. Через полчасика…

— Тогда читайте! — торжественно произнес Джапар Мейданович и бросил газету на журнальный столик. — Разверните. Четвертая страница!

На четвертой странице напечатана была статья о Байраме. Творческий портрет.

— Вот так, — Джапар Мейданович выразительно взглянул на Байрама. — Пришлось позвонить редактору, поблагодарить. Они и объявление о вечере дадут, я уже составил. И вот афиша. — Джапар Мейданович достал из портфеля свернутую трубочкой афишу. — Оставляю ее. Поглядите, подумайте, сообщите свое мнение. А сейчас, извините, должен идти.

— Джапар Мейданович! — воскликнула Сельби. — Выпейте хотя бы чаю!

— Благодарю, но сейчас не до чаю. Нужно дозвониться в четыре места. Боюсь, забудут оповестить студентов. Я считаю, нужно объявить о вечере в каждой аудитории отдельно.

Сельби обеспокоенно взглянула на него.

— Думаете, не соберется народ?

— Что вы! — Джапар Мейданович даже отпрянул от нее. — Этого я ни в коем случае не думаю. Просто всегда надо подстраховать. Афиш я заказал сотню, но, думаю, маловато. Надо еще сотенку. Конечно, все это не входит в мои обязанности, но авторитет союза… Будьте здоровы. — Он дошел до двери, вернулся. — Да, Байрам! Не позднее чем послезавтра мы должны представить программу. Что будешь читать? Ты уже решил?

— Даже еще не написал.

Джапар Мейданович вытаращил глаза.

— Ты что, в своем уме? Или это шутка гения? Ты, конечно, очень талантливый человек. Но я работник правления и отвечаю за твой вечер. Нет, Байрам, ты меня расстроил.

Джапар Мейданович, сразу вроде обессилев, устало опустился в кресло. Он сидел, подперев рукой голову; лоб в морщинах, ноздри нервно подрагивают — воплощенная озабоченность. Байраму стало жаль его.

— Не беспокойся, Джапар Мейданович, все будет в порядке. Я буду читать новую вещь. Название скажу тебе завтра.

Джапар Мейданович глубоко вздохнул, поднялся с кресла.

— Хорошо… — проговорил он, что-то соображая. — Новую так новую… Ну, не буду мешать тебе, работай!

Байрам остался один. Газету читать он не стал, взял лежавшую рядом с ней афишу, развернул. Середину афиши занимала фотография, окруженная большими красными буквами. Кто это? Известный артист, звезда экрана?.. Удлиненное, благородного овала лицо словно бы оплыло, подтаяло, расплавленное в горниле славы. Глаза источают сияние, лоб девственно чист — ни единой морщинки. Губы раздвинуты в улыбке, и белые зубы видны так отчетливо, что их можно пересчитать.

И этот красавчик — поэт Байрам Мамедов!..

Неудивительно, что Джапар Мейданович взял для афиши именно эту фотографию, но где он ее раздобыл? Вроде бы все тогда было реквизировано, все пятнадцать штук, отпечатанные по заказу Сельби, она была в восторге от портрета. Может быть, потому, что снимок этот связан с радостным событием, по мнению Сельби, самым радостным в его жизни — ему тогда только что вручили республиканскую литературную премию. Аплодисменты, поздравления, цветы… Сельби сияла, опьяненная счастьем, она отвечала на поздравления с щедростью только что коронованной принцессы…

Как, наверное, хочется ей снова пережить что-нибудь подобное. Может быть, это законное желание — видеть своего мужа триумфатором, на вершине удачи и славы! Может быть, в этом выражение силы, а женщины тянутся к силе.

Байрам вспомнил сегодняшний зал, огромный, холодный… Поморщился и раздраженно отодвинул афишу. Согреть такой зал стихами; словом, дыханием своим согреть?.. Байрам вдруг всем телом ощутил леденящую стынь пустых рядов, по спине пробежали мурашки, дурнота подступила к горлу.

Поэму, посвященную Назару, Байрам задумал уже давно. О брате писали много. О нем и о колхозе, которым он руководил. Появлялись статьи, очерки, репортажи, как правило, удивительно похожие друг на друга. Вот только недавно один газетчик отличился. Он написал свой очерк в виде разговора, который якобы вел с прославленным председателем, пока они вместе объезжали поля. Назар в этом очерке произносил длинные газетные фразы, цитировал директивы и решения, пересыпая их цифрами, демонстрирующими успехи колхоза.

Очеркисты обычно больше рассказывали о колхозе: описывали двухэтажную школу, больницу, клуб, сообщали, что в каждом доме имеются телевизор и радиоприемник, что улицы в колхозе прямые и широкие и что на очереди асфальтирование их.

Разумеется, Байраму было приятно читать хвалебные слова о руководимом Назаром колхозе. И все-таки каждый раз он все больше и больше раздражался. Из всех этих писаний невозможно было понять, при чем тут Назар, что это за человек и чем обязан ему колхоз. А ведь Назар не просто хороший организатор, он отличается чудовищной работоспособностью, неуемной энергией и подлинной самоотверженностью. Не будь этих качеств, едва ли удалось бы ему так быстро поднять колхоз. Он подчас и Байраму не давал спать спокойно: добиваясь нужного решения в какой-нибудь инстанции, он звонил, присылал людей, сам приезжал… Для себя никогда, только для своего колхоза.

И все сильнее росло в душе Байрама желание рассказать людям не о коровниках и клубах, построенных в знаменитом колхозе, а о сильном характере, о большой, широкой душе, об упорстве, настойчивости, самоотверженности.

Так появилась поэма о человеке земли, ее сыне, ее хозяине. Это было произведение, исполненное уважения к земледельцу, к его труду, героическому в своей повседневности. И хотя он нигде, ни в одном стихе не свернул на пышную оду, это была гордая, торжественная поэма.

ГЛАВА ПЯТАЯ

Под сумрачным низким небом, печальная и бескрайняя, тихо лежит пустыня. Ни живой души, ни зеленой травинки, ровная закаменевшая земля — такыр. Лишь кое-где торчат сухие жесткие кусты: то ли иссохли от летнего зноя, то ли, напуганные зимней стужей, сбросили их ветви листву… Говорят, когда-то здесь было морское дно. Сейчас такыр залег невысокими отлогими буграми, похожими на застывшие волны. Окаменевшее море, бурое, неприветливое, мертвое…

Вдали показались два "газика" — один за другим; тот, что шел следом, в точности повторял движения первого; казалось, они играют в салки. Наконец игра закончилась, машины стали. Из первой вылезли Назар и Машат. Вышли и не спеша зашагали по твердой, местами растрескавшейся земле — недавний дождь не смог ее размягчить.

Назар ковырнул землю мыском своего тяжелого ботинка, каблуком раздавил отвалившийся сухой комок и сказал с нескрываемым вожделением:

— Твердая. Хлопчатник на такой земле пойдет рослый.

— А чистая какая! — весело отозвался Машат. — Никакой возни. Брось семена, воду дай, а осенью приходи и забирай хлопок!

Назар обернулся, поглядел вокруг. Молчит пустыня, иссохшая, мертвая. Вроде и не замечает, что по ней люди ходят. Может, сердится, что забыли ее. Но ведь вспомнили же. Вспомнили и пришли. Пришли, чтобы оживить ее, пробудить от извечной спячки.

— Как считаешь, сколько сможем засеять? — Назар обернулся к заместителю.

— А сколько хочешь!

Назар усмехнулся, покачал головой.

— Нет предела человеческой жадности. Знать бы, что сил хватит, все бы запахал! Вот только где воды взять?

— Сколько хватит, польем. Остальное под богару!

— Насчет богары у нас разрешения нет.

— Ха, разрешение! — Машат махнул рукой. — Тебе разрешение нужно, а государству хлопок!

Словно не желая слушать эту крамолу, Назар молча тронулся дальше. Прошли шагов пятьдесят. Машат помалкивал, ждал, когда заговорит председатель. Новых идей он ему подкидывать не собирается, сейчас главное, чтоб не передумал. Когда Назар ищет решения, нужно обязательно быть около него, не дай бог, момент упустишь!

— Смотри-ка, — не замедляя шага, сказал Назар, — а поле не такое ровное, как со стороны кажется. Не успеем спланировать как положено.

— Да, — согласился Машат. — С поливом тут непросто. Ладно, придумаем что-нибудь… Сейчас главное — не промешкать. Начнем судить да рядить, быстро дорожку перебегут. На эту землю многие зарятся. Третьего дня, — говорят, председатель "Восхода" места эти объезжал.

Конечно, агротехнику по всей строгости нам не соблюсти, а только я думаю: может, и к лучшему, на что нам затраты? Все равно землю отберут. Через годок-другой тут везде совхозов понатыкают. Я считаю, есть разрешение, поменьше думай, паши, сей, а там что бог даст!

— Насчет земли ошибаешься, Машат. Земли эти мы получим навечно.

— Навечно? Есть постановление?

— Пока нет, но на днях будет.

Машат смолк, огорченный. Паршивая история… Обведут вокруг тебя черту, и не вырвешься. До смерти ковыряйся на одной и той же делянке…

— А раз навечно, — сказал он, — так не двести гектаров надо было просить, а раза в три больше.

— Хорош! А обрабатывать ее кто будет?

— Кто, кто!.. Помощи попросим!

— Откуда?

— Из города. Или школьников своих пригоним.

— И так каждый год на школьниках выезжаем. Ты бы рад вообще их с поля не выпускать! Им ведь и учиться нужно! Попробуй-ка потягайся на экзаменах с городскими, когда у тебя каждый год чуть не по два месяца от учебы отнимают!.. Нет, Машат, на свои силы надо рассчитывать. Арык за сколько дней проложить сможешь?

— Дней десять нужно…

— Видишь! То-то и оно! Десять не десять, а неделю придется тебе дать. — Назар взглянул на часы. — Трактора скоро подойдут?

— Должны вот-вот. Чуть позже нас вышли.

— Пусть сразу же, с ходу приступают к пахоте. Пока не наладишь дело, не возвращайся.

Они повернули к машине. Сейчас должен был зайти главный разговор — о бригадире, больше всего интересовавший Магната, но именно поэтому он и помалкивал, пусть заговорит председатель.

— Сюда хорошего хозяина надо, — Назар озабоченно поглядел вокруг. — Опытного, настоящего хлопкороба, такого, чтоб землю понимал, чтоб чувствовал ее…

Хлопкороба? Машат испуганно взглянул на председателя, но тот, к счастью, не заметил его испуга. Кого ж это Назар имеет в виду? Неужто у него своя кандидатура? Если так, дохлое твое дело, Машат, Назара не переупрямишь. Это раньше, что ему ни подскажешь, выполняет, будто сам решил. Теперь он не больно-то в советах нуждается, оперился. Другой раз так косанет глазом, рад язык проглотить. Значит, хлопкороба?.. Ораза, стало быть, у председателя и в мыслях нет… Уж не взбрело ли ему на ум Гурта назначить? Хлопкороб-то он настоящий, ничего не скажешь. Другое дело, что от этого он еще ненавистней, верблюд губастый, но не признать нельзя…

— Машат! А что, если назначить Гурта?

Ну вот, словно в воду смотрел! Глазом, глазом-то как повел: какое, мол, лицо будет у Машата? Выходит, смекнул, что он сыну это место прочит? Ладно, председатель, давай так, одно не забывай: Машат непрост, с кашей его не съешь.

— Гурт, он, конечно, создан для земли… — неспешно, словно раздумывая вслух, сказал Машат. — Одна беда — характерец ему бог послал… Он ведь все время против новых земель кричит…