Как-то едем в такси, он, правда, был довольно нетрезв, или, как мы говорили, «под булдой». Шофер попался не очень расторопный, а мы спешили, уж не помню куда, и вдруг Володя, раздосадованный, что мы куда-то не на ту улицу свернули, в сердцах бросил: «Шеф, а ты знаешь, кого везешь?» Я не выдержал и сказал, чтоб он прекратил быть говном, иначе я сейчас выйду и пусть он едет дальше один. «Ну, ладно, Васёчек, не сердись, больше не буду», – сказал он тоном провинившегося мальчишки. И в этом был весь Володя.
А однажды он был в какой-то компании, где были американцы. И он решил их удивить и запел «под Армстронга».
– И ты знаешь, Васёчек, – рассказывал он мне потом, – они даже уловили некий смысл в моей импровизации…
– Володя, как тебе не стыдно, – одернул его я, – ты знаешь всего пару слов английских, какой они могли уловить смысл?!..
– Но они так мне сказали, – не унимался он, но интонация была уже немного смущенной.
– Они над тобой пошутили или хотели сказать тебе что-то приятное.
– Да, наверно, ты прав, Васёчек, – уже совсем понуро согласился Володя.
Перед отъездом в Магадан я устроил скромную отходную. Были только мама, моя сестра, моя тогдашняя девушка и Володя.
Посреди застолья (что значит актер, умеющий держать паузу!) Володя вдруг взял мою гитару, достал из кармана какой-то сложенный лист и попросил тишины… Эта была песня, посвященная моему отъезду:
Мой друг уехал в Магадан —Снимите шляпу, снимите шляпу!Уехал сам, уехал сам —Не по этапу, не по этапу.Не то чтоб другу не везло,Не чтоб кому-нибудь назло,Не для молвы, что, мол, – чудак,А просто так.Быть может, кто-то скажет: «Зря!Как так решиться – всего лишиться!Ведь там – сплошные лагеря,А в них – убийцы, а в них – убийцы…»Ответит он: «Не верь молве —Их там не больше, чем в Москве!»Потом уложит чемодан,И – в Магадан, и – в Магадан.Не то чтоб мне не по годам —Я б прыгнул ночью из электрички,Но я не еду в Магадан,Забыв привычки, закрыв кавычки.Я буду петь под струнный звонПро то, что будет видеть он,Про то, что в жизни не видал, —Про Магадан, про Магадан.Мой друг уехал сам собой —С него довольно, с него довольно,Его не будет бить конвой —Он добровольно, он добровольно.А мне удел от Бога дан…А может, тоже – в Магадан?Уехать с другом заодно —И лечь на дно!..Все были восхищены, удивлены и, конечно, тронуты той теплотой, что была в этих стихах, сдобренных непременной порцией доброго юмора. Мама, помнится, даже прослезилась, а Володя протянул мне автограф этой песни, где все куплеты, каждый своим цветом, были написаны фломастером.
В начале июля 1965-го я уже был в Магадане и вскоре оказался в Анадыре в качестве собственного корреспондента газеты «Магаданский комсомолец» по Чукотскому национальному округу (Анадырь – его столица), куда пришло первое письмо Володи. Привожу его здесь с небольшими сокращениями.
Васёсек, дорогой! Сука я, гадюка я, падлюка я! Несовейский я человек, и вообще – слов и эпитетов нет у меня! И жаль мне себя до безумия, потому никчемный я человек! Оказывается, ты уехал почти полгода назад, а я и не заметил, как они пролетели, потому – гулял я, в кино снимался, лечился и т. д., и т. п., и пр. пр. Начну по порядку.
Летом снимался в «Стряпухе» у Эдика Кеосаяна. Играл Пчёлку, и хоть Пчёлка – насекомая полезная и имя самое ласковое, однако не оправдал ни того, ни другого. Запил горькую, дошло почти до скандала, даже хотели с картины уволить, но <…> все обошлось и с горем пополам закончил.
Съемки были под Краснодаром, в станице Красногвардейская. Там, Гарик, куркули живут, там, Васёк, изобилие, есть всякая фрукта, овощь и живность, акромя мяса, зато гуси, ути, кабанчики!! Народ жаден, пьет пиво, ест, откармливает свиней и обдирает приезжих. Жили мы сначала с Акимовым, он там практику проходил, писал сценарий, помогал Кеосаяну, ходил в форме колониальных войск, а потом к нему приехала шалава его с подругой. На этой шалаве он совсем недавно женился. Я на свадьбе не был, свадьба была тихая, тайная, без венчания и без пьянки.
Ничего, кроме питья, в Краснодаре интересного не было. Стало быть, про этот период – все.
После этого поехал в Гродно сниматься в фильме «Я родом из детства» Минской студии. Там все хорошо, скоро поеду к ним досниматься в Ялту. Написал туда для фильма три песни. Скоро выйдет – услышишь. Играю там изуродованного героя войны, пою и играю на гитаре, пью водку, в общем – моя роль.
А потом – чем дальше в лес, тем ну ее на хрен! Приехал на сбор труппы, напился и пошло… Любимов даже перестал бороться и только просил, чтоб поменьше. Люся была в трансе, я – гулял, рванина! Но ты, Васёк, не подумай, что акромя питья – ничего не было. Играл, пел. Правда, частенько под булдой, но… все-таки.
Был у Андрея Вознесенского, он читал новую поэму – пьесу для нашего театра, очень это хорошо, стихи великолепные, а сюжет такой. Под Новый год застрял лифт, а в нем люди. Пока это все не дотянуто, но интересно.
Подарил мне книжку и написал там, что очень меня любит и что страшно ему за «мою незащищенность в этом мире». Недавно он в числе теплой компании – Слуцкий, Твардовский, Сурков, Рождественский, Ахмадулина, – ну ты, наверное, знаешь, был в Париже, приехал, выступали мы с ним в Университете. Рассказывал, как его там принимали, в восторге от Парижа, обзывал Эльзу Триоле старой блядью – она взялась его переводить и три года тянула резину.
Потом пошли в ВТО, говорили тосты и пили – все, кроме меня. Не веришь? Напрасно! Дело в том, что <…> Но об этом позже. Я тебе собрался написать огромадное послание, так что терпи!
Наконец, после долгих боев разрешили «Павшие и живые». Проходит здорово. Женя Евтушенко сказал, что я гениально играю Кульчицкого и даже написал об этом в «Культуре» – что-то вроде, что я – Маяковский, что я – Уитмен и еще как-то про ребра, про руки, словом, – хорошо написал.
Ну, а теперь перейдем к самому главному. Помнишь, у меня был такой педагог – Синявский Андрей Донатович, с бородой, у него еще жена Маша.
Так вот!
Уже 4 месяца, как разговорами о нем живет вся Москва и вся заграница. Это – событие № 1. Дело в том, что его арестовал КГБ за то, якобы, что он печатал за границей всякие произведения. Там – за рубежом вот уже несколько лет печатаются худ. литература, статьи и т. д. и т. п. под псевдонимом Абрам Терц, и КГБ решил, что это он, провел лингвистический анализ, и вот уже 3 месяца идет следствие.
Когда наши были в Париже, там на пресс-конференции только и спрашивали, о нем наши что-то вякали, тогда посыпались протесты от крупнейших деятелей культуры. Его называют виднейшей фигурой советской литы. А мы даже не подозревали. В общем, скандал почище, чем с Пастернаком. Кстати, последняя его работа – вступительная статья – страниц на 60 – к изданию Пастернака. Произведений, изданных там, я не читал, но кто читал – говорят – великолепно, а я читал кое-что здесь и согласен. Куда заведет следствие – не знаю, давно не видел Машу. Слухов, сплетен и домыслов – куча, Би-би-си каждый день передает информацию – одна другой чуднее, но все это ерунда. Никто ничего не знает. 5 декабря на площади Пушкина была демонстрация, организовали ее студенты. Многие знали, что они будут и ЧК – тоже. Бунт был подавлен в зародыше. Бунтовщиков – человек 10 – куда-то увезли, и тут же отпустили за ненадобностью – молокососы какие-то. Требовали гласности процесса над Синявским. В общем, скандала не получилось, но ты примерно можешь представить себе масштабы этого всего.
Кстати, маленькая подробность. При обыске у него забрали все пленки с моими песнями и еще кое с чем похлеще – с рассказами и т. д. Пока никаких репрессий не последовало, и слежки за собой не замечаю, хотя надежды не теряю. Вот так! Но <…> ничего, сейчас другие времена, другие методы, мы никого не боимся, и вообще, как сказал Хрущёв – у нас нет политзаключенных!
Тут надо немного прервать Володино письмо, дабы пояснить, что значит «кое-что похлеще». Дело в том, что Володя был блестящий, остроумнейший рассказчик историй, которые он либо сам сочинял, либо очень забавно переделывал услышанные от кого-то. Истории очень смешные, и зачастую на различные политические темы того времени – например, тема ухода на пенсию в связи с преклонным возрастом и плохим состоянием здоровья, то есть тема ухода Хрущёва. Ну и, естественно, нового лидера, Брежнева, Володины рассказы тоже как-то уже касались. В гостях у близких ему людей – а Андрей Донатович был именно таким человеком – Володя с удовольствием записывал на магнитофон и песни, и эти истории, ни на секунду не задумываясь о последствиях. Вот почему, хотя и в присущем Володе шутливом тоне, возникла мысль о репрессиях и слежке. Но продолжу письмо.
Из ребят никого не видел, только вот совсем недавно Артура. Он семь месяцев был в деревне, очень много работал, отнес несколько рассказов и повестей в «Новый мир», там творилось что-то необычайное, назвали его первым писателем земли русской, ставят выше Солженицына, правда, говорят, что будут большие трудности с напечатанием. Артур вроде воспрянул, пишет роман и, по-моему, пьесу. Живет в Песках на даче с Милягой. Толя не появлялся.
Звонил я твой маме. Ты молодец, что пишешь ей все хорошее. Я склонен думать, что не так уж там распрекрасно, но никому об этом знать не надо, особенно маме. На днях зайду к ней.
Лёва Кочерян в Ялте и там же Акимов. Сегодня, по-моему, приезжают. Что-то там снимали.
Придется мне, Гарик, писать теперь про Анадырь. Это трудно, потому что я не знаю про Анадырь, про Магадан знаю, а про Анадырь – нет, к тому же оно рифмуется хуже – подумай, Анадырь – упырь, пупырь, волдырь, есть, правда, Сибирь, но это – банально.
Здесь надо заметить, что, видимо, для Володи название города Анадырь было внове, иначе бы он знал, что ударение в этом слове приходится не на последний слог, а на второй. Но продолжу.
Ты уж мне напиши, что это за место такое. Епифан говорит, что у него там есть друг – летчик полярной авиации, узнаю как зовут и напишу. Он там – большой человек.
Моя популярность песенная возросла неимоверно. Приглашали даже в Куйбышев на телевидение как барда, менестреля и рапсода. Не поехал! Что я им спою? Разве только про подводную лодку. Новое пока не сочиняется. Решил, пока не поздно использовать скандальную популярность и писать песни на продажу. Кое-что удалось.
А теперь вот что! Письмо твое получил, будучи в алкогольной больнице, куда лег по настоянию дирекции своей после большого загула. Отдохнул, вылечился – на этот раз, по-моему, окончательно, хотя зарекалась ворона… не клевать. Но… хочется верить, прочитал уйму книг, набрался характерностей, понаблюдал психов. Один псих – параноик в тихой форме писал оды, посвященные главврачу, и мерзким голосом читал их в уборной.
Сейчас я здоров, все наладилось. Колька Губенко уходит сниматься, и я буду играть Керенского, Гитлера и Чаплина вместо него. Мандраж страшный.
Но <…> Ничего, не впервой.
Вот, пожалуй, пока и все. Пиши мне, Васёчек, стихи присылай. Теперь будем писать почаще. Извини, что без юмора, не тот уже я, не тот. Постараюсь исправиться. Обнимаю тебя и целую
Васёк.
P.S.
Можно ещё и так:
И приехал в АнадырьКохановский богатырь.Повезло Анадырю —Я бе точно говорю.Извини за бездарность![10]
…Через несколько лет Володины наблюдения за психами выльются в удивительную песню о Бермудском треугольнике, помните:
Дорогая передача!Во субботу, чуть не плача,Вся Канатчикова дачаК телевизору рвалась.Второе письмо с ответом на мое пришло в июле 1966-го. Вот его текст.
Дорогой Васёчек!
Ты очень хороший человек, ты пишешь мне письма, послания и даже присылаешь знакомых, а я не пишу тебе письма, послания и даже не присылаю знакомых. Ты, Васёчек, на переднем крае, ты на трудном участке, ты на близком расстоянии от Японии, ты – на Дальнем Востоке, ты в гуще жизни, ты в центре событий, а я сижу в городе Тбилиси, в номере гостиницы «Колхеты», на шестом этаже в № 602 с женой моей Люсей.
Я – с театром на гастролях (Тбилиси, Сухуми). Гастроли – это когда измученные, обалделые артисты дают финты в Москве, канючат, смотрят налево, направо, на Мосфильм, на Московскую особую, и их увозят злые администраторы подальше от столичных соблазнов. Говорят – надо, гастроли – это очень важно, это прекрасно. Нужно подтянуться и <…> Тут откуда ни возьмись появляется второе дыхание, играем на полную железку. А потом мы уедем, придут другие, еще лиричнее, но это будут не мы – другие.
Приехали мы на две недели в Тбилиси, а потом на десть дней в Сухуми. Грузины купили нас на корню, мы и пикнуть не смей – никакой самостоятельности. Все рассказы и ужасы, что вот же там споят, будут говорить тосты за маму, за тетю, за вождя и т. д., будут хватать женщин за жопы, а мужчин за яйца и т. д., все это, увы, оправдалось. Жена моя, Люся, поехала со мной и тем самым избавила меня от грузинских тостов «алаверды», хотя я и сам бы при нынешнем моем состоянии и крепости духа, устоял. Но… Лучше уж подстраховать.
Так она решила. А помимо того, в первый раз в жизни выехали вместе. Дети в детском саду и яслях (детей у нас двое), а мы в гостинице. Остальных потихоньку спаивают, говорят: «Кто не выпьет до дна – не уважает хозяина, презирает его и считает его подонком». Начинают возражать – что вы! Как это! Генацвале, а вечером к спектаклю – в дупель. Ну, это пока не очень часто.
Васёчек! Как тут обсчитывают! Точность обсчета – невообразимая. Попросишь пересчитать 3 раза – и все равно на счетах до копейки та же неимоверная сумма. И ты, восхищенный искусством и мастерством, с уважением отходишь. Вымогать деньги здесь, вероятно, учат в высших учебных заведениях, наверное, существуют профессора и кафедры, потому что все торговцы (фруктами, газировкой, бюстгальтерами и т. д.) – очень молодые и интеллигентные на вид лица. Так и думаешь – этот кончил экономический, этот химический, а этот просто сука.
Больше ничего плохого нам грузины не делают, да и хорошего тоже. Правда, принимают прекрасно и вообще народ добрый и веселый. Про Тбилиси писать больше нечего – мы здесь только три дня.
Вернемся к нашим баранам – в стольный город наш – Москву.
Прости меня, Гарик, что не захожу к твоей маме, ей же ей, Люся свидетель, был и не застал, а к тому же последние несколько месяцев очень был в себе, нигде не был, даже не заметил, как и время прошмыгнуло. Выпускаем «Жизнь Галилея» Брехта. Я играю Галилея. Ситуация была такая: Николай Губенко ушел сниматься, я его везде заменил и начал репетировать Галилея. Керенского, Гитлера и Чаплина сыграл я, как это говорится, на унос. А тут очень много времени пришлось потратить на то, чтобы убедить всех, что могу играть Галилея. Любимов вначале сомневался, не решался, чего-то выжидал, но потом бросился в омут, сыграл во банк и <…> вроде, выиграл. (Видишь ли, я теперь очень скромный, про себя молчу, к тому же многие «доброжелатели» из родного «калефтива» все равно говорят – зазнался, стал премьером, вроде так положено, если все нормально, значит что-то не то, значит ссучился.) Тебе могу сказать, что все это чушь, никаких перемен в себе не ощущаю в эту сторону, разве что стал чуть больше думать, больше уверен, стал не пить. Но <…> думаю надо оправдать некоторые надежды этих «доброжелателей» и в самом деле чуть зазнаться. Епифанцев, который теперь у нас в театре, говорит, что имею полное на это право. А про Галилея, Васёчек, действительно для меня это удача, да и вообще не только для меня. Люди, которым верю, говорят, что сначала никто даже не верил, но поглядев, полностью принимают. Были всякие американские капиталистические обозреватели крупные по театру. Говорят – видели много Галилеев, и что я – лучше. Это подогревает. Правда, я-то знаю, что роль бездонная – копать и копать, и что, конечно, многих может не удовлетворять, но это так и должно быть. И, конечно, останавливаться я не собираюсь. Ни в этой работе, ни на этой работе. Хочу сделать моноспектакль.
Есть в Польше такой драматург, вернее, писатель Брандис.
Он у нас в загоне. А в Варшаве один актер сделал по его рассказу «Образ жизни» пьесу для одного актера, сам играет, даже есть фильм, но, говорят, на сцене это лучше. Он там два часа один на один со зрителем. Мои друзья видели, говорят – потрясающе. Обещали достать и перевести. Это пока только планы и мысли. А в ближайшее время будем ставить «Пугачёва» Есенина, я буду играть Хлопушу, а Николай Губенко (он вернулся) Пугачёва. Любимов придумал очень любопытно и роль у меня самая лучшая, только давай! Репетируем композицию «Маяковский». Это о нем и его стихах, и сами стихи, костяк: поэма «Облако в штанах», Маяковского играют шесть человек, хор подонков, ангелы. Сцена в виде биллиардного стола, но это все я сумбурно. Приедешь – увидишь.
Вот и все о своих делах в театре.
Закончил я фильм «Я родом из детства». Там у меня небольшая, но очень хорошая роль. Впервые не стыдно. Да! Васёчек! Умоляю тебя – не ходи смотреть фильм «Стряпуха». Посмотрел уже? Напрасно. Если нет – не ходи. Я там блондин, все время с похмелья, фильм отвратительный. Правда, там есть Акимов в роли пожарника. Кстати, у Акимова дочка. Я его очень давно не видел, но слышал, что у него все хорошо, он, правда, в Пырьевы не метит, но все не так плохо, а Зарик захирел, заваливает экзамены, занимается прожектерством и, наверное, всю жизнь будет ходить в ассистентах режиссера где-нибудь на «Мосфильме» или того хуже, а надо бы выходить в первые ряды.
Гарик! Обязательно надо выходить в первые ряды, иначе можно всю жизнь только месить глину и никогда ничего не вылепить, хоть и знаешь, что можешь, а так и не вылепить. В связи с этим я плюнул на дурацкую щепетильность, и чтобы иметь возможность спокойно работать только в театре и там уже что-то создавать, написал песни к трем фильмам: в одном из них, верней в двух, сам снимаюсь: «Я родом из детства» в Минске, скоро выйдет, «Саша-Сашенька» – комедь, тоже в Минске, пока только идут съемки, и «Последний жулик», – комедь, в Риге, там играет Губенко. Это, правда, все не «Тот, кто раньше с нею был», но и не гимны и дифирамбы, везде есть своя Высоцкая червоточина, которую ты любишь и в которой весь смысл и смак. А потом за это платят не очень – очень, но можно не заботиться о том, что нечего жрать, не метаться по телевидениям и т. д.
Теперь главное: я помню твою просьбу про стихи, и я не совсем сука, и я разговаривал с Андреем (Вознесенским – И. К.), и он обещал, если не в «Юность», то в «Знамени» или еще в другом, хорошем журнале. Он долго был в Ташкенте, и недавно я его видел, он опять сказал: «Давай!» Я, правда, теперь попаду в Москву только в августе, но и ты до этого времени все там продумаешь и высылай. Айда тоже в первые ряды! Мы тут трио образовали: Епифан, я, Ялович, тебя заочно взяли, ты будешь, будет квартет. Епифан начал писать, и очень недурно, пьесу его мы ставим в клубе. Ялович ставит. Ялович работает у Эфроса в Ленкоме, большой человек. Решили … ну это при встрече через год, это не горит, пока проводим подготовку к скачку. В Москве Де Голь, хотя теперь он в Сибири, в Тбилиси – я, Люся и Епифан, в Анадере – ты! Это прекрасно. Вся Россия в наших руках! Окружай! Разделяй и властвуй! Эк меня занесло! Ишь ты, подишь ты! Разошелся?! Это все чушь, конечно; но про первые ряды, про квартет и про стихи – это точно.
Видишь, Васёчек, поймал себя на мысли, что пишу так на всякий случай, боюсь – кто-нибудь прочтет и усмотрит в этом призыв к чему-нибудь нехорошему, к антисоветскому. Дай, думаю, напишу: «Это чушь». Вот!
Гарик! Я, конечно, много могу задать тебе вопросов про тебя! Конечно, хочется увидеться поскорее и ты сам обо всем расскажешь. Но что спрашивать? Напиши про все, мне все интересно. Поэтому я так про себя расписал и ты в ответ, валяй, так же. Давно что-то ты молчишь!..
Видел недавно Артура, он что-то пишет, дружит с Андреем Тарковским, тот кончил картину. Лёва Кочерян поехал с Кеосаяном в Молдавию снимать «Красных дьяволят», а потом поедет в Киев снимать фильм самостоятельно по Артурову сценарию. Видел Эдика[11], он хочет сделать про меня передачу на телевидении. Епифан 1-го июля играет премьеру у нас, ввелся в «Только телеграммы», пьеса плохая. Но он много пишет и рисует, и еще ест. Люся спит, она пока не работает, но мы на эту тему избегаем даже говорить, она сразу в слезы. Дети здоровы (чтоб не сглазить). Скоро поедем в Сухуми, там папочка с Женей отдыхают.
Вот и все.
Целую тебя, Васёчек! Пиши!
Сейчас буду писать песню, а то обленился и очень давно ничего путного не сделал.
Васёчек
В это письмо Володя вложил вырезку из какой-то центральной газеты с рецензией, очень хвалебной, на спектакль «Жизнь Галилея» известного театрального критика Инны Вишневской, где всего только один абзац касался исполнителя главной роли: «Зритель с надеждой смотрит на сцену, на сильного, коренастого человека с простым лицом и руками труженика, Галилея – Высоцкого».
Такое советское иезуитство: вроде и не фигура умолчания, но упомянутая вскользь, слегка…
25 декабря 1966 годя я прилетел из Магадана в Москву – один из моих приятелей сумел сделать мне командировку в ЦК ВЛКСМ по каким-то редакционным надобностям моей магаданской газеты.
Володя пришел на следующий день, и едва раздевшись, после обычных слов «как здорово, что приехал» и радостных объятий, потянулся за гитарой со словами «я сейчас тебе кое-что покажу». И я услышал…
Что сегодня мне суды и заседанья —Мчусь галопом, закусивши удила.У меня приехал друг из Магадана,Так какие же тут могут быть дела.Он привез мне про колымскую столицунебылицы, —Ох, чего-то порасскажет он под водкумне в охотку!Может, даже прослезитсядолгожданная девица —Комом в горле ей рассказы про Чукотку.Не начну сегодня нового романа,Плюнь в лицо от злости – только вытрусь я:У меня не каждый день из МагаданаПриезжают мои лучшие друзья.Спросит он меня, конечно, как ребятки —все в порядке! —И предложит рюмку водки без опаски —я в завязке.А потом споем на пару —ну, конечно, дай гитару! —«Две гитары» или нет – две новых сказки.Не уйду – пускай решит, что прогадала, —Ну и что же, что она его ждала:У меня приехал друг из Магадана —Попрошу не намекать – что за дела!Он приехал не на день – он все успеет, —он умеет, —У него на двадцать дней командировка —правда, ловко?Он посмотрит все хоккеи —поболеет, похудеет, —У него к большому старту подготовка.Он стихов привез, небось, два чемодана, —Хорошо, что есть кому его встречать!У меня приехал друг из Магадана, —Хорошо, что есть откуда приезжать!Я был тронут до невозможности. В этом тоже был весь Володя: он любил и умел делать подарки.
Поговорив о том о сем, я вдруг слышу. что мы идем встречать Новый год к Андрею Вознесенскому.
– Васёчек, что это значит «мы идем», – невольно вырвалось у меня.
– Он пригласил.
– Да, он пригласил тебя, а я тут при чем?
– А я ему сказал, что ты приезжаешь из Магадана, и когда мы оба в Москве, то Новый год всегда встречаем вместе. И он сказал, приходите вместе.
– Да, но я же не один…
– Я ему сказал, что у тебя шалава, он говорит, пускай приходит с шалавой…
Так мы новый, 1967 год встречали у Андрея Вознесенского на Котельниках. Было очень весело. Были еще Веня Смехов и Валера Золотухин – их всех, как ведущих артистов спектакля «Антимиры» по стиха Андрея, он пригласил к себе. Где-то после часа стали подтягиваться и другие гости: пришла Майя Плисецкая с Радионом Щедриным, пришла моя сестра с мужем, скульптором Фёдором Фивейским, и еще кто-то был с ними, кто и пригласил их к Вознесенскому.
Чуть позже пришел и Юрий Петрович Любимов, захвативший сразу внимание всех рассказом о беседе с помощником Брежнева. Ему Юрий Петрович объяснял очередной задуманный им спектакль, и этот чиновник иногда, показывая на свои брови указательным пальцем, а потом поднимая этот палец кверху, говорил только одну фразу «не одобрит», то есть Леониду Ильичу не понравится.
Потом Андрей читал свои новые стихи. Они были написаны карандашом на каком-то толстом журнале, перевернутым «кверху ногами». Потом, когда Андрей закончил читать и начался опять какой-то общий разговор, я улучил момент и спросил его, почему он пишет стихи на перевернутых страницах. Его ответ меня поразил: на напечатанном «кверху ногами» тексте слова стихов не врезаются в бумагу, и их легче заменять, когда ищешь варианты эпитетов или рифм.
Накануне у Вознесенского вышла книга «Ахиллесово сердце», и всем гостям она была подарена с автографом автора. Мне он написал: «Гарик, когда-то у меня были такие строчки: “эх, гадай – кому в Магнитку, кому – в Магадан”. Тогда это было страшно. Теперь как хорошо, что ты в Магадане, потому что страшно тут».
Я вернулся в свою магаданскую газету. А в первых числах июля получил от Володи такое письмо.
Васёчек! Друг мой драгоценный!
В первых строках письма – шлю тебе привет! Как-то я уже привык, что ты чуть-что – и в Москве. Но вот ты не едешь. Уже и съезд прошел, и евреи агрессивно и вероломно себя ведут и самые длинные дни наступили, ан ты не едешь. Вот и пишу. Книги твои получили – премного благодарны.[12] И тебе в ответ обещанное пошлем. Я только что приехал из Ленинграда из белых ночей. Тебя этим не удивишь, а мне в диковинку – ночь, а светло.
Страшно, аж жуть! В Питере снимаюсь в самой наиглавнейшей роли в фильме «Интервенция». Не очень большая, но наиглавнейшая роль большевика Бродского Евгения Израйлевича, партийная кличка Воронов. Устою, потому что все ночи провожу в поездах. Вот сегодня приехал и сегодня уеду. Спать в поезде – не сплю. Вчера, когда ехал туда, в купе попался полярник. Пил, сквернословил, жалился на жизнь и соблазнял алкоголем. А мне этого нельзя – пить и сквернословить. Я культурный человек. И не спать нельзя – я нервный. А он мне на женщин жаловался и хвастал сберкнижками. А сегодня, когда ехал сюда, в купе попался Валя Никулин и беседы начались нескончаемые, с налетом шизофрении и достоевщины. Устал!
В театре – затишье. Осиротели мы, потому что главный болен и лежит в больнице. У него – желтуха, а вообще – неизвестно что. Потому что врачи спорят и проводят время в поисках истины. Мы к нему иногда ездим. Он очень пожелтел и вид у него не очень. Сейчас желтизна спала и уступила место белизне. Пить ему нельзя и работать тоже, а он без етого, особливо без работы – не может.
Мы репетируем с ассистентами «Пугачёва». Выпустим, наверное, в сентябре, после отпуска. С 12 июля по 1 сентября будет отпуск. Я буду в Одессе, потому что там натурные съемки «Интервенции».
