Школа. Никому не говори. Том 2

– А ты как вышел?

– Я уже всё сделал – раз. У меня безупречная репутация – два. – Школьник поднял запястье и посмотрел на часы. – До конца урока ещё десять минут. Пошли в столовую, чаю попьём?.. Или хочешь на географию вернуться?

– Нет уж, извольте! – ровесница с отвращением покосилась на кабинет.

– Ещё бы! – понимающе улыбнулся юноша. – Один из бесполезнейших уроков в нашей школе.

Ребята спустились в пустую столовую. Пахло кашей и варёной говядиной.

– Присядь куда-нибудь, – предложил девочке отличник. – Я чаю принесу.

Люба пошла в самый конец столовой, в угловую зону, которая не просматривалась ни от входа, ни с учительских столов.

– С умом спряталась, – подметил брюнет и поставил перед ней стакан чая да тарелку с пирожками. – Остались только с сухофруктами. Ешь такие?

– Да, люблю сушку! Спасибо! – поблагодарила она, схватив угощение, и сконфузилась: – Не стоило тратиться, Имир!

– Мои деньги. На кого хочу, на того и трачу, – заявил ровесник и, чтобы сгладить резкость, пояснил: – Рад угостить! Хотя бы столовским пирожком. Увёл я тебя с урока, если честно, не из-за колготок. У Конохина будет день рождения. Вообще днюха прошла, но праздновать будем в субботу у Паши. Двор у него большой, с площадкой под танцы. Навес со столом я, Сэро и Пахан летом смастерили. Там сухо, чисто и закрыто от ветра. Шашлыки пожарим. Пацаны просили позвать тебя. Пойдёшь?

Поспелова, обрадовавшись внезапному предложению, набрала в грудь побольше воздуха, чтобы справиться с волнением.

– Пойду, конечно! А что дарить?

– Не заморачивайся, это наши с братом проблемы. Одевайся только теплее, чтобы не замёрзла!

Задребезжал звонок с урока. Ибрагимов допил свой чай и поднялся из-за стола.

– Встретимся в субботу, в десять утра, у перекрёстка Таманской и Ленина. Одевайся тепло – напоминаю. В общем, будем с братом тебя ждать. Ах да! Если планы поменяются, не дёргайся и не переживай, как нас известить. Мы ждём полчаса, а потом уходим. Договорились?

– Да, договорились! – Тихоня счастливо улыбнулась. – Спасибо, Имир!

– Было б за что! – усмехнулся парень. – До субботы, Люба! Пойду Сэро обрадую.

***

Поспелова бежала вверх по лестнице, опаздывая на урок химии, когда на шею сзади опустилась пацанская рука и крепко схватила, давя пальцами у основания черепа.

– Только попробуй вякнуть! – прошипел Тимон в ухо попробовавшей вырваться девочке. – Я тогда за себя не отвечаю!

Вперёд прошёл Жваник и закрыл ровеснице возможность убежать. Сбоку встал Сысоев. Слева – перила.

«Чёрт! Тумаки обеспечены!» – раздосадовалась Люба. Подростки свернули в мрачный пустой коридор, прошли мимо приоткрытого кабинета химии, в котором копошился, готовясь к работе, 10 «А», дальше – в самый тупик. В тупике оказалось настолько темно (не горела ни одна лампа), что казалось, будто наступил поздний вечер.

«Опять сюда! Всё повторяется! Люба, беги! Сделай что-нибудь!».

Школьница резко рванула вбок. Но девичья скорость против молниеносной реакции трёх парней была слишком медленной. Сысоев успел схватить её за локоть и с силой швырнул назад. Люба попятилась прямо в объятья Ильи, скрутившего ей руки. Тихоня подала было звук, но получила от Тимона звонкую пощёчину.

От боли на глазах выступили слёзы. Школьница не попалась бы так легко, если б не позволила себе расслабиться после географии в среду. Чего хорошего ждать от Степанченко и его свиты? Что они её попытку дать сдачи спустят с рук? Стоило не высовываться из кабинетов на переменах и садиться к Федотовой Вере, подальше от них, пока Лаврентьева Соня болеет!

Завтра суббота, и Поспелова обещала пойти с близнецами на день рождения Сашки. Как она встанет утром с кровати после кулаков Тимона? Какая неосторожность! Ну что ж, сама виновата.

– Ещё пискнешь, и я тебе зубы выбью! – Степанченко толкнул Любу в угол и прижал к стене.

Ровесница сжала ноги, голову втянула в плечи, а руками постаралась закрыть грудь и живот.

– Думаешь защититься?! Нет, сучка, не пойдёт! – шатен с силой оторвал руки девочки от тела и придавил их к стене. – Раздвигай давай!

Болезненный удар ботинка по голеням заставил Поспелову чуть разделить ноги. Пацан тут же этим воспользовался: правую ногу просунул меж девичьих ножек, поднял колено высоко, пока не упёрся в Любин пах, задрав юбку. Школьница попыталась сопротивляться и получила вторую пощёчину. Левой рукой Тим обхватил оба запястья одноклассницы, обвалился на неё телом, придавив к стене и лишив возможности шевелиться. Тихоня повернула голову вбок, отворачиваясь от его дыхания. Из его рта, оказавшегося слишком близко, пахло сигаретами и мятной жвачкой.

– Два дня назад ты вдруг позволила себе расхрабриться. – Степанченко говорил Поспеловой прямо в ухо, касаясь губами её кожи. – Хотя я не припомню, чтобы давал такому ничтожеству, как ты, разрешение хамить!

– Сам начал, – просипела Люба, сдавленная весом Тимона, и получила сбоку удар кулаком в живот. Девочка охнула и протяжно заскулила.

– Не ной, лохушка, я легко приложил! Ещё даже не разогрелся, – процедил он. Друзья одобрительно заржали. – Видимо, давно не мял твои бока! Забыл указать курице место в зассанном углу, что ты забылась и раззявила поганый рот.

Степанченко свободной правой рукой нырнул под девичью водолазку, крепко защипнул побольше кожи на животе и начал скручивать. Люба взвыла.

– Отпусти, придурок!

– А ну-ка повтори, дерьма кусок! – старшеклассник сильнее защемил кожу, потом схватил одноклассницу за грудь и больно сжал. Тихоня вскрикнула. Колено Тимофея больно надавило на пах. Девочка заплакала от бессилия и ярости.

– Вдарь ей, Тим! Овца мало получила! – подначивал Илья.

– Смотри, ноет! Надо было думать раньше, когда язык распускала! – поучал Поспелову Матвей.

Люба от удара в пах со стоном выдохнула оставшийся в груди воздух, упала на колени, а затем завалилась на пол. Степанченко наклонился, схватил одноклассницу за волосы и ткнул её носом в молнию своих джинсов.

– Запомни, Поспелова, будешь огрызаться – выбью зубы! Не смей смотреть, поднимать башку, даже проворачиваться рожей в мою сторону! Твоя задача – терпеть и глотать!

Матвей и Илья похабно заржали.

– Ты ответишь скоро за всё! – Девочка, глотая слёзы, задыхалась от ярости и унижения.

– Что?!.. Повтори, мразь, я ослышался! – Тимон сел на корточки и схватил жертву за горло.

– Я сказала, что ты, Кабан, пожалеешь!

Степанченко по тону Любы с удовлетворением понял, что довёл её до критического состояния.

– Идиотка! Я не боюсь твоих угроз! Ничего не докажешь ни предкам, ни жирдяю-брату. А больше заступиться некому! Да и своей семейке нахрен ты не сдалась, смотрю! – язвительно рассмеялся одноклассник.

– Кто там в конце прячется?! – раздался недовольный пожилой голос. – А ну выходите из темноты, хулиганы, пока я директора не позвала!

Пацаны обернулись. У начала коридора, в его светлой части, стояла уборщица с ведром и шваброй, пытаясь вглядеться во мрак тупика.

– Она нас не видит! Ну если чуть-чуть! – нервно шепнул Сысоев. – Сидите тихо, щас уйдёт!

– Никуда я не уйду, хулиганьё! Курите, небось, и харькаете на пол! А мне мыть! Щас учителей позову! – техничка двинулась к ближайшей двери. Их в коридоре было всего две: химии и ОБЖ.

– Ой, не надо, пожалуйста! – миролюбиво запел Тим. – Мы не курим! Запаха дыма нет, чувствуете? Просто хотели химию прогулять! Чего сразу ругаетесь? Чуваки, валим на урок!

Степанченко шустро наклонился к скрючившейся от боли Любе и свирепо прошептал:

– Сиди тихо и не вякай, а то я тебя потом по стенке как соплю размажу!

Десятиклассники быстро прошли к кабинету и, пока уборщица не успела их разглядеть, распахнув дверь, шустро нырнули вовнутрь. Женщина потопталась немного и ушла вниз по лестнице.

Люба осталась лежать на полу. Грудь, живот и пах невыносимо болели. Лицо жгло. Слёзы текли по щекам и капали на грязный пол. «Зайти в таком виде на химию подобно смерти. Потом алгебра. Ещё ужаснее! Лучше сбежать, пока перемена не наступила… Ненавижу, уроды! Чтоб вы сдохли, как поганые скоты, в тяжких муках! Ты, Жваник! И ты, Сысоев! И ты, Степанченко! Вонючий Кабан! Ненавижу! Ненавижу школу! Чтоб она взорвалась вместе со всеми! Как сюда ходить, делая вид, будто ничего не произошло?!..Что делать?!»

«Не терпи, дай сдачи! Я в твои годы умела за себя постоять! Если вмешаюсь, другие дети решат, что ты слабая, и станут крепче обижать!» – этот совет Александра Григорьевна дала пятилетней Любе, пожаловавшейся на приставания агрессивного детсадовца.

«Куда уж крепче, мама! – разрыдалась подросток. – Одно знаю: заступаться в школу ты точно не придёшь».

Поспелова нашла в себе силы встать и, поскуливая от боли, пошла, утирая рукавом слёзы, вниз, к гардеробу.

***

Родители с добрый час вдоль и поперёк ругали правительство, развалившее страну.

Люба мыла посуду, слушая взрослых вполуха. Живот от кулака Тимона ныл, а при малейшем движении отдавал острым режущим снопом боли. На коже образовались лиловые синяки. Сидеть было невозможно из-за удара по промежности. Рот, задетый пощёчиной, опух и потемнел.

У матери на работе опять начались неприятности. Её пытались выжить со станции любой ценой. Сегодня она нашла немало подставных актов и пошла с разбирательствами к начальнику, который не смог дать вразумительного ответа. Родители пили чай, обсуждали случившееся, переживали и накручивали себя. Женщина становилась всё более подозрительной и нервной.

В рабочих тревогах взрослые не видели расстроенной и притихшей дочери. Не заметили, что девочка толком не стала сидеть за столом, что глаза её раскраснелись и опухли от слёз. Впрочем, Любу на Солнечном № 27 давно никто не замечал и её переживаниями не интересовался.

Школьница ушла в комнату, закрыла дверь и встала перед высоким трельяжем. Благодаря широкому зеркалу посередине и двум узким зеркалам-дверцам по бокам Люба могла видеть себя сразу со всех сторон. Она сняла кофту и лиф. На правой груди синели отпечатки пальцев Тимона. Грудь затвердела, припухла и болезненно ныла. На животе темнел огромный синяк.

Поспелова оделась и принялась осматривать лицо: место пощёчины вспухло, синяка нет. Хорошо! Щека болит, но, если завтра заметят отёк, можно спереть на зубы.

Несмотря на раздавленное состояние, Люба не собиралась пропускать днюху Санька. За пятнадцать лет её впервые пригласил на личный праздник ровесник. Там будут ребята, с которыми она желает находиться рядом. Пусть сейчас больно и тяжело двигаться, но у Паши она обязательно будет! Завтра ей станет хорошо. Тихоня улыбнулась и мечтательно зажмурилась.

«А потом наступит понедельник, – прошептал вкрадчиво внутренний голос. – Что будешь делать, дурёха?»

Чёрт! Внутри от одной мысли о школе всё – и тело, и чувства – превратилось в холодный тяжёлый кисель. Тимон после реванша в тёмном тупике, уверенный в своей безнаказанности, будет теперь в насмешках и гадостях превосходить самого себя. О его «цепных собаках» и думать страшно!

Дверь в комнату открылась и зашла мама.

– Дочь, дай листок в клеточку! Посчитать кое-что надо.

– Да, конечно. – Школьница резко шагнула к столу и тут же схватилась за бок от боли.

– Живот прихватило? – прищурилась Григорьевна.

– Да, в столовой что-то не то съела, – поморщившись, выкрутилась старшеклассница.

– Выпей активированного угля, поможет! У нас он был.

– А обезболивающее есть?

– Нет и не будет! Сколько раз говорила: оно маскирует боль, а не лечит!

– А если тупо желаешь избавиться от боли?

– Зачем? Это от проблемы не избавит и не вылечит. Поэтому в доме и нет обезбола – как лекарство оно совершенно бесполезное! Не зря я «ЗОЖ» читаю!

Тихоня вырвала из черновика пару листов. Женщина поблагодарила и пошла к двери.

– Мам? – окликнула подросток. – Тебя в школе мальчики обижали?

– О-о-о! Ещё как! – эмоционально отреагировала она. – Даже били, бывало!

Была задета тема, болезненная для обеих Поспеловых. Александра опёрлась о железные перила кровати и начала вспоминать.

– Поменьше была – гнобили за нищету, безотцовщину и внешний вид. Братьям не до меня – сами отбивались. Едва я подросла да похорошела – грудь налилась, попа округлилась, талия затянулась – одноклассники и соседские парни повадились щупать. Мол, заступиться некому, можно всё: хамить, гадости говорить, руки распускать! Раз пацанва всем классом собралась бить за то, что я заводилу-отличника за патлы оттаскала. Он меня голожопой вошью назвал, а я его – за уши. Ну и скучковались подпевалы наказать, чтоб место знала.

Люба внимательно, обратившись вся в слух, смотрела на маму.

– Как щас помню. Выхожу к восточной калитке (тоже в седьмой школе, дочь, я училась), а там – вся пацанская рать из класса стоит и битый запевала во главе. «Готовься, щас бока намнём!» Отвечаю: «Бейте! Потом я вас по одному переловлю и все рёбра посчитаю!»

– И?! – Люба с восхищением глазела на родительницу. Женщина печально вздохнула.

– Крепко отдубасили! Две недели с печки слезть не могла.

Дочь сочувственно опустила глаза и непроизвольно коснулась рукой пострадавшей груди.

– А когда очухалась, то в школу не пошла. Караулила в кустах по вечерам каждого, кто меня бил. Чтобы пацан непременно один оказывался. Многим я тогда волосню с черепушек повырывала!

– И тебе удавалось побить парня?! – изумилась десятиклассница.

– Ох, доченька! Я знала назубок – если не я, то меня! Сейчас мужики тише на Кубани стали! Приезжих много, они-то местных хорошо разбавили. А раньше?!.. Если заступиться некому, то ноги каждое дерьмо радо вытереть. Вот и дралась как сумасшедшая, потому что выбора не было!

Школьница понимающе закивала.

– Через время опять кто-то начал одноклассников подбивать, но ему ответили: «Нет уж, Шурка по одному отловит!» Вот так я себя и отстояла.

– Сильная ты, мама! – улыбнулась Люба. – А я не в тебя.

– Да, знатная была я драчунья! – загордилась женщина, не заметив скорби подростка. – И сейчас прорвусь назло станционникам – не дам козлиным рожам себя подставить! Поэтому, доченька, с мальства повторяю: ни на кого не рассчитывай! Чтобы боялись тебя, а не родителей!

Александра вышла из комнаты. Люба, расстроенно вздохнув, осторожно прилегла на кровать, стараясь не спровоцировать пострадавшее тело на новые приступы боли.

Девочку заботили две вещи. Во-первых, как после тумаков Тимона выжить в школе. Тихоня жутко стыдилась, что её снова побили. Что заткнули рот, едва она его расхрабрилась открыть. Обидно, что Люба пошла не в мать. Тонкая как тростинка, стеснительная, щупленькая, она не являлась драчуньей да забиякой в силу природных качеств. Во-вторых, Поспелова из гордости прятала душевные муки. Это не всегда удавалось, однако школьница умудрилась в глазах сверстников закрепиться в образе человека, равнодушного к чужим выпадам.

Равнодушие было полностью показное. Поспелова не умела и боялась дать сдачи, унижение и хамство переносила тяжело. Стремясь скрыть слабость, она никогда никому не жаловалась, не просила помощи, как бы плохо ни было.

Люба переживала до дрожи в коленках, что Ибрагимовы узнают, как её побил на глазах прихлебателей упырь Степанченко. Ослеплённая болезненной гордыней, школьница возомнила, что братья отвернутся от неё, как от последней падали. Гонима одноклассниками – ничтожнее некуда. Близнецам в компании не нужна соплячка и убожество.

С малых лет не зная защиты, школьница искренне считала, что её видение ситуации – единственно верное. Не смекала, что другие рассуждают иначе. Самолюбивая Поспелова держала рот на замке, а Ибрагимовы принимали её молчание за толстокожесть и умение быть выше глупых злых людей.