Искусство и наука

60. В итоге оказалось бы, я думаю, что все они стремились прожить этот день самым неприятным образом, и что ничего серьезного не случилось, что могло бы помешать им точно так же провести и следующие дни. Мало того, я знал, что то, что в их жизни казалось мне мучительным, могло им быть приятно; и действительно, вскоре после того один деятельный и благоденствующий деловой человек, говоря с моим приятелем о том разочаровании, которое он испытал во время путешествия по Италии, заметил, что он не в силах прожить более трех дней в Венеции, так как там не было никакого шума.

61. Но, допустив даже, что эти звуки происходят постоянно от удовольствия обитателей Лондона, тем не менее невольно задаешь себе вопрос, как их вокальное и инструментальное искусство может в схеме природы быть сравнено с вокальным искусством низших животных? Мы действительно можем свистки наших машин, предупреждающие об опасности на мосту, как мучительное человеческое изобретение, сопоставить со свистом сурка, а топот ног и скрип колес считать человеческим усилением звуков, производимых насекомыми при трении крыльев или лапок о бока; но даже и при этом сравнении мы можем почувствовать некоторое унижение, замечая, что цикады и сверчки, находя удовольствие в таком дрожащем пении, имеют и свободное время, чтоб отдыхать на радость себе, и что полет светляков тих и беззвучен. Но каковы эти звуки, производимые нами, в сравнении с пением птиц? Этот Лондон есть главное гнездо людей в мире; и я стоял в центре его. В лавках Флит-стрит и Ладгейт-Хилл по обеим сторонам я мог, без всякого сомнения, купить сколько угодно детских книг, в которых, с целью религиозного образования, считаемого противоположным светскому, сообщается им, что птицы в своем пении славословят Бога. Но, хотя, с одной стороны, вы можете быть вполне уверены, что птицы не поющие машины, тем не менее, с другой стороны, также бесспорно, что они не имеют ни малейшего намерения славословить Бога своим пением, и что мы ничем не можем больше вредить религиозному воспитанию наших детей, как начав его со лжи. Однако можно было бы надеяться, что хоть мы, люди, станем славословить Бога в тех песнях, которые возносим к Нему из наших главных гнезд. И хотя на вершине Ладгейт-Хилла в соборе Св. Павла попытки этого рода и делаются раз в неделю ограниченным количеством лиц, однако, снова к нашему стыду, мы должны признать, что птицы хуже или лучше, но поют все и каждый день. И я, стараясь проследить чувства и занятия проходивших мимо меня лиц, не мог с ежеминутно все более возрастающим любопытством не задать себе вопроса о том, какое впечатление произвело бы на этих прохожих и проезжих появление среди них каких-нибудь высших существ с такой же вестью мира и радости, с какой они некогда явились, знаменуя и возвещая рождение Христа?

62. Может быть, вы припомните, как я в моих весенних лекциях в этом году обращал ваше внимание на одну картину Мантеньи на выставке, изображающую полет двенадцати ангелов по голубому небу, ангелов, воспевающих гимн Рождеству. Я должен заметить вам, однако, что один из наших английских художников, занимающих видное положение, не разделяет моего мнения относительно этой картины и высказал, что «мы в Англии нуждаемся в хорошем, а не в забавном искусстве». Мне же кажется забавным искусством это вокальное и архитектурное искусство Ладгейт-Хилла, а не картина Мантеньи. Но я принужден допустить, что если б сцена, изображенная на картине, осуществилась в действительности, то результат в глазах большинства людей показался бы еще забавнее. В самом деле, представьте себе, что над Ладгейт-Хиллом небо в действительности мгновенно стало бы голубым, а не черным, и что на нем явилось бы двенадцать ангелов «с серебряными крыльями и золотыми перьями», которые опустились бы на карниз железнодорожного моста, подобно тому как голуби опускаются на карниз св. Марка в Венеции; далее, что эти ангелы пригласили бы жадных деловых людей, стоящих там внизу, в центре города, признаваемого самым цветущим во всем мире, примкнуть к ним на пять минут и пропеть с ними пять первых стихов псалма 102: «Благослови, душе моя, Господа и вся внутренность (очень удобный случай для выражения их самых затаенных чувств) имя святое Его. Благослови, душе моя, Господа, и не забывай всех благодеяний Его».

Разве при одном даже таком предположении вы не чувствуете, что произнесение этих слов является кощунством? И разве вы не можете вообразить себе, что толпа, при таком странном нарушении торговли, почувствовала бы нечто, сходное с тем, о чем я имел случай напомнить вам в моей первой лекции о скульптуре, а именно с чувством, которое испытывает Мефистофель у Гёте при пении ангелов: «Я слышу какое-то разногласие и невыносимо громкие фразы?»

63. Но мало того, если б в действительности все выгоды, доставляемые этим великим городом, не были эфемерны и не подлежали забвению и если б по всем его окрестностям произведены были расследования результатов его богатств, то несоответствие значения самых слов разве не чувствовалось бы сильнее, чем несоответствие в звуках их?

Я держу в руке вырезку из газеты, которую я захватил с собой три года тому назад на митинг в пользу «общества поощрения социальных наук», происходивший в залах Общества искусств под председательством первого министра Англии. Под так называемыми классическими картинами Барри, изображающими философию и поэзию древних, мистер Гладстон восседал на председательском кресле; и в его присутствии один из членов Общества покровительства социальной науки высказал и поддерживал положение, не чуждое нашему теперешнему исследованию, а именно, что существенная черта природы человека обща у него с хищным зверем. Хотя я в то время (внезапно побуждаемый автором «Тома Брауна в Оксфорде») и пытался противоречить этой личности, являвшейся представителем социальной науки, но в настоящее время я отнюдь не желал бы делать этого. Я дал вам хищную птицу для сравнения вашего знания. «Ведает ли орел то, что таится в могиле?» И в этом обширном нашем гнезде, называемом Лондоном, было бы хорошо, если б всех наших детей осеняла бы добродетель хищного этого зверя, и волнение и суета этого города были бы подобны «суете орла над своим гнездом и трепету его над своими детенышами». Но вырезка из газеты, которую я имел тогда и имею теперь в руке[35], заключает в себе сообщение о таком состоянии этого гнезда, которое не имеет ничего общего с этим сравнением. Я не ответствен за те противопоставления, которые встречаются в приводимых ею сообщениях. В первом сообщении мы читаем приглашение пожертвовать на постройку новой церкви в Оксфорде, которая должна стоить двадцать тысяч фунтов; во втором же передается отчет о дознании относительно одной женщины, которая вместе со своим ребенком умерла от голода на Собачьем острове. Трупы были найдены на куче лохмотьев, ничем не прикрытые; в комнате не было никакой мебели, кроме одного деревянного стула, на котором лежала брошюрка под заглавием «Благость Божия»; муж этой женщины, полгода не находивший работы, сошел через два дня с ума, и так как его не приняли в работный дом, и без того переполненный сумасшедшими, то его отвезли; куда именно, газета не сообщает.

64. Теперь, господа, вопрос, который я желал бы запечатлеть в вашей памяти сегодня, состоит в том, можно ли предположить, чтобы мудрость, которая «веселится на земном кругу и радость которой с сынами человеческими»[36], могла при таких условиях радоваться на том наиболее скученном и населенном уголке земного шара, где мы теперь живем? И если она не может даровать нам возможности превзойти искусство ласточки или орла, то может ли требовать, чтобы мы по крайней мере достигли уровня их счастья? Или, может быть, вы серьезно думаете, что в жизни на Ладгейт-Хилле или в смерти на Собачьем острове[37], в искусстве Ладгейт-Хилла или в праздности Собачьего острова, в науке и благоразумии Ладгейт-Хилла или в невежестве и бессмысленности Собачьего острова, при современном порядке вещей, мы можем найти какое-нибудь ясное поощрение для повторения в этом 102-м псалме тех трех стихов, которые следуют за пятью вышеприведенными, и чувствовать сердцем, когда произносим устами, что по-прежнему среди нас, и не оскорбляемый нами, обитает Бог, «прощающий все беззакония наши и исцеляющий все недуги наши, избавляющий от могилы жизнь нашу, венчающий нас милостью и щедротами, насыщающий благами желание наше, обновляя, подобно орлу, юность нашу»[38].

Лекция IV

Могущество скромности в науке и искусстве

17 февраля 1872 года

65. Я уверен, господа, что некоторых из вас удивила, а если мне удалось сделать мою последнюю лекцию вполне понятной, то и должна была удивить мысль об ограничении, которую я предлагал вам принять по отношению к идее о науке, и к тому положению, которое я просил вас установить для нее. Мы так сильно привыкли думать о науке, как о процессе открытий, что некоторые из вас, я уверен, были серьезно смущены моим предложением и еще более смутятся, если я и сегодня настойчиво повторю, что понимать слово «наука» и употреблять его нужно в смысле знакомства с вещами давно уже открытыми и признанными за истины. Мы имеем несчастье жить в эпоху перехода от неразумного оцепенения к неразумному возбуждению; и если раньше исследование чего-нибудь являлось для науки актом величайшего мужества, то в настоящее время неисследование чего бы то ни было для нее равносильно агонии. Так что нам непредвиденно приходится измерять достоинство человека науки новизной его утверждений и искусством его метода рассуждений, положительно забывая, что наука не может быть совершенной, ни как занятие разума, пока что-нибудь остается неоткрытым, ни как полезное орудие воспитания, пока хоть что-нибудь подлежит сомнению.

66. Вам, наверное, покажется праздной мысль о том, что открытия могут быть когда-нибудь доведены до конца, но вспомните, что невозможность этого означает только одно, что смертная наука должна оставаться несовершенной. Тем не менее во многих отношениях предел практически полезных открытий быстро приближается, и вы, как студенты, хорошо сделали бы, признав, что он уже достигнут. Возьмем, например, науку орнитологию: надеюсь, что вы имеете мало вероятий застрелить в Англии птицу, которая была бы неизвестна человеку науки, или застрелить в другом каком-либо месте такой экземпляр, который не принадлежал бы к виду, уже описанному. И хотя многие из вас, рискуя даже жизнью и посвящая долгие годы наблюдению, могут надеяться принести в свои музеи синицу с никогда еще невиданным пятном на крыле, я серьезно советую вам не допускать, чтобы такие радужные надежды мешали вашим научным занятиям, и не посвящать исключительно вашу жизнь даже такому важному предмету. В астрономии небесные пространства все еще недостаточно исследованы самыми дорогими инструментами, и, может быть, кому-нибудь из вас придется возвестить существование или даже проанализировать составные части некоторых светлых точек, которые могут увидать только два или три раза в течение столетия те, кто поедут для этой цели в Индию и кому погода там в это время будет благоприятствовать. Но для практических целей всех известных и перечисленных звезд вполне для нас достаточно; и если вы основательно знакомы с их видимым движением и ясно понимаете установленные отношения даже тех звезд, которые видимы невооруженным глазом, то у вас достаточно астрономических сведений, как для занятий вашего ума, так и для направления вашего мореплавания.

67. Но если вы недовольны границей, предложенной мною для вашей науки, то тем с большим сомнением отнеслись вы, вероятно, к месту, которое я ей отвожу. Я знаю, что по нашей современной системе не принято считать химию, науку об атомах, низшей, а теологию, науку о Божестве, высшей; нет, многие из нас считают теологию даже не наукой, а спекулятивным стремлением, чуждым науке и по духу ей противоположным.

Однако мне, может быть, необходимо отметить для вас, в нескольких словах, что то, что мы называем теологией, если истинно, то наука; если же лживо, то не теология; даже различие между естественной наукой и теологией нелогично; действительно, вы можете делать различие между естественной и неестественной наукой, но не между естественной и духовной, не доказав предварительно, что дух не имеет естества. Вы найдете несомненным, что вполне истинное знание одинаково возможно и необходимо как относительно фактов, касающихся материи, так и сил и страстей, действующих на материю и в материи; и что самая благородная из всех доступных нашему пониманию сил есть сила, которая или представляет себе, или постигает существование жизненной силы высшей, чем наша собственная; и что изучение отношений, существующих между этой силой и вытекающих из нее человеческих поступков, настолько же составляет предмет истинной науки, насколько и кривизна метательного снаряда. Влияние, например, вашего посещения церкви, с верой или без веры в силу молитвы, на ваш характер, ум и поведение в течение дня настолько же подлежит ведению точной науки, насколько и влияние вашего завтрака на ваш желудок. Какое из этих знаний выше, я с уверенностью уже указал вам и не боюсь никаких испытаний, которым вы пожелали бы подвергнуть мое утверждение.

68. Предположив такую границу и такую роль для нашего знания; предположив также, как я сделал, быть может, к вашему неудовольствию, что графическое искусство есть тень или образ знания, – я хочу показать вам сегодня, в каком отношении к ним находится добродетель, называемая греками σωφροσύνη, здравомыслие – соответствующая латинскому salus или sanitas mentis, и английскому health of heart; если мы возьмем слова mens[39], µῆνις[40] или φρήν[41], за выражение страстной душевной мощи человеческого существа, в отличие от интеллектуальной, то mens sana – здоровый дух – будет возможен для всех нас, между тем как созерцательная ступень высшего разума может быть и недоступна нам; так что для каждого из нас небеса только позволяют домогаться быть σοφός – мудрым, но требуют решимости быть σώφρων – благоразумным.

69. Не входя в обсуждение употребления этого слова различными писателями, я скажу вам, что самое ясное и здравое понятие об этом духовном состоянии дают выражения древней христианской религией и даже в том, что вы, может быть, считаете ее суеверием. Не входя в обсуждение личного существования и традиционного характера злых духов, вы на практике увидите, что внешние искушения и неизбежные испытания характера имеют над вами власть, так что и здоровье, и добродетель ваши зависят от силы вашего противодействия им; что, не встречая сопротивления, злая энергия их перейдет в ваше собственное сердце; или и что обычная, вошедшая во всеобщее употребление, фраза: «в нем дьявол или злой дух», есть наиболее научное и точное определение настроения подобной личности. Вы найдете также, что изгнание его или очищение от него лучше всего символизируется в литературе для вас в образе человека, бродившего раньше одичалым и нагим среди могил и сидящего потом смирно, одетым и в здравом уме; и что в каком бы смысле, буквально или иносказательно, вы ни принимали библейское сказание о последующем, абсолютно верно, однако, то, что стадо свиней, бросающееся на свою погибель, дает вполне ясное понятие о всякого рода бешенстве и является наиболее верным символом полного человеческого ἀφροσὺνη[42], когда-либо данным литературой.

* * *

Различные виды безумия[43], восхищающиеся сценами смерти, которыми так заражены в наше время искусства революционной Европы, будут разъяснены в продолжение этой лекции; но я не намерен ни делать определенных замечаний о только что упомянутых мною примерах, ни печатать какого-нибудь отдела из всего сказанного мною, пока не проанализирую полнее элементы злой страсти, которая всегда искажала и оскверняла даже самые высшие искусства Греции и истинной христианской религии, и всецело занимает в настоящее время воображение, опустошенное и лишенное радости нечестием и непокорностью.

Что касается мрачности серого цвета, характерной главным образом для современной французской революционной школы, то я входил до некоторой степени в рассмотрение условий действительной умеренности и сдержанности ее в окраске, указывая, что вся сила не в том, чтоб избегать ее, а чтобы уметь ею распоряжаться; и что самые чистые и самые яркие цвета превосходно могут быть умеренно расположены, тогда как наиболее темные являются и наиболее резкими, и наиболее неуместными. Но было бы бесполезно печатать эту часть лекции без пояснительных иллюстраций.

Переходя к рассмотрению неумеренности и скромности при выборе даже сюжетов для ландшафта, я для контраста ссылался на спокойствие тёрнеровской гравюры «Река Грета, впадающая в реку Тиз».

70. Если вы хотите почувствовать всю сдержанность этого рисунка, зайдите сначала в мастерские и посмотрите на выставленные там обыкновенные хромолитографии; взгляните, как они искусственны с их Маттерхорнами, Монте-Розами, голубыми ледниками, зелеными озерами, белыми башнями, великолепными бандитами, романтическими крестьянами, или всегда искусными спортсменами и рыбаками в голландских костюмах, и посмотрите затем, чем довольствуется Тёрнер. Ему не нужны и не особенно нравятся Маттерхорны. Ему достаточно глинистого йоркширского берега в восемь или десять футов высоты. Он не поблагодарил бы вас, если бы вы ему дали все гигантские леса Калифорнии; он не заинтересовался бы ими, не был бы среди них и наполовину настолько счастлив, как здесь с прутиком дубка, который Грета пригнула между камней и который теперь, когда вода стала глубже, снова пытается выпрямиться и ускользнуть из засады.

Он не нуждается ни в башнях, ни в городах и довольствуется трехоконным деревенским помещичьим домом. Не нужны ему и блестящие бандиты. Смотрите! Вот черная, а вот и белая корова: чего же вам еще больше? И эта неторопливо падающая быстрина, тут прерывающаяся, чтобы обогнуть прудок, там пенящаяся, низвергаясь по рифу в шесть или семь дюймов вышины, неизмеримо важнее для него, чем колоссальное падение озера Эрио в озеро Онтарио, справедливо взятое Карлейлем за образец Ниагары нашего национального стремительного ἀφροσύνη – безумия.

71. Мне нет необходимости указывать вам здесь на истинную умеренность краски в этом рисунке, на то, до какой степени здесь бледна зелень деревьев и мягка лазурь неба.

Теперь я ставлю рядом хромолитографию.

Но почему же то хорошо, а это дурно? Просто потому, что если вы будете размышлять, работать и воспитывать себя благородно, то полюбите реки Грету и Тиз, если же нет, вам понравится хромолитография. Одно нравится мужественным людям, другое слабым; то скромно, полно истинной αἰδὼς – благородной сдержанности и благородного благоговения, а в этом нет ни αἰδὼς, ни страха, ни меры, ни даже цели, а только собрано все, что можно было схватить, чтоб расшевелить гнусную апатию общественного ἀφροσύνη.

72. Апатия ἀφροσύνη – заметьте это выражение! Вы можете подумать, что апатично σωφροσύνη – благоразумия, а невоздержанность полна страсти. Но нет; как раз наоборот. Внутренняя безжизненность в нас ищет резких внешних стимулов. Я должен вернуться ненадолго к искусству современной Франции. Наиболее полный отдых и освежение, после переутомления в Лондоне, может дать мне французская игра. (Если же я пытаюсь отдохнуть в полях, то оказывается, что они уже за неделю до меня превращены все в дачи.) Но французы играют так хорошо, что я заранее могу быть уверен, что все кончится прекрасно или настолько дурно, что вы как бы беспомощно присутствуете при каком-нибудь действительном бедствии. Но на днях я был обманут словом «комедия» в публикации о «Фру-Фру»[44], когда отправился смотреть ее. Большинству из вас, вероятно, известно, что первые три действия этой пятиактной пьесы – чистая комедия или, по крайней мере, игривая драма, кончающаяся в двух последних актах печальнейшей из всевозможных катастроф, хотя и слишком часто случающихся в повседневной жизни. Здесь минутная страсть является источником неисправимого горя и потерею всего, что героиня любила в жизни, и это вследствие героического заблуждения вполне хорошей и неэгоистичной личности. Я совсем заболел после этого спектакля и не мог оправиться целую неделю.

Но спустя некоторое время мне пришлось говорить об этой пьесе с одной леди, хорошо знакомой с характером французов. Я спросил ее, каким образом этот впечатлительный народ выносит изображение такой потрясающей скорби. «А потому, – сказала она, – что французы недостаточно обладают симпатией: они интересуются только внешностью сцены и в действительности в настоящее время совсем тупы, а не впечатлительны. Моя горничная-француженка тоже ходила на днях смотреть эту пьесу, и когда по ее возвращении домой я спросила, как она ее находит, то девушка ответила, что пьеса восхитительна и что она очень весело провела время. «Весело! Но ведь история очень печальная». – «О да, мадемуазель, – сказала она, – история очень печальна, но и очаровательна; к тому же как прекрасна была Фру-Фру в своем шелковом платье!»

73. Джентльмены, если вы вникнете в образ мыслей французской горничной о трагедии, то увидите, что он является самым верным выражением взгляда высшего общества на мировые страдания, среди которых, пока оно может веселиться, все кажется ему прекрасным. Если бальные залы ярко освещены и туалеты прекрасны, то кому какое дело до того, сколько ужасов тут рядом и кругом? Нет, эта апатия заставляет нас застывать на самых высших сферах наших мыслей и охлаждает самые важные наши стремления. Вы знаете, что я никогда не присоединялся к общему крику против обрядности, но мне слишком мучительно ясно, что сама англиканская церковь отвратила свои взоры от трагедии всех церквей, чтобы снова разукраситься пышными оконницами и одеяниями и любезно сказать себе в своем священном ποικιλία[45]: «О, как хороша Фру-Фру в своем шелковом платье!»

74. Мы признаем, однако, без затруднения пагубность ненасытности и нескромности в наслаждениях искусством. Менее признанные, но вследствие этого и более пагубные, ненасытность и нескромность науки отвлекают нас от наших истинных добродетелей. Роковые неистовства научного ἀφροσύνη – безумия – совместимы с самыми благородными свойствами самоограничения и самопожертвования. Не низкие страсти, но высокие надежды и самые благородные желания становятся наиболее пагубными, когда обаяние их превозносится тщеславием науки. Терпение мудрейших греческих героев никогда не ослабевало, когда испытание являлось в виде опасности или страдания; но помните, что перед искушениями песнью сирен море утихает. И в немногих словах, сказанных вам Гомером об их пении, что вы, может быть, еще недостаточно ясно заметили, выражена именно та форма искушения, которой легче всего поддается человек, выходящий победителем из всевозможных телесных испытаний. Тут обещано не телесное удовлетворение, но духовный подъем до восторга; человек не понуждается, как понуждается вкрадчивостью Комуса[46], пренебрегать правилами мудрости, а призывается, напротив, – как вы все призываетесь в настоящее время ἀφροσὺνη вашего века, – научиться лучшей мудрости от мудреца.

«Потому что мы знаем все, – говорят они, – что делалось в Трое по воле богов, и знаем все, что совершается на всеплодоносной земле»[47].

Тут, как видите, все небесные и все земные знания. Я прочту вам это в переводе Попа, потому что Поп не допускает бесполезных переделок, но всегда иллюстрирует то, что выражает.

К нам, Одиссей многославный, великая гордость ахейцев!Останови свой корабль, чтоб пение наше послушать.Ибо никто в корабле своем нас без того не минует,Чтоб не послушать из уст наших льющихся сладостных песенИ не вернуться домой восхищенным и много узнавшим.Знаем все мы труды, которые в Трое пространнойВолей богов понесли аргивяне, равно как троянцы.Знаем и то, что на всей происходит земле жизнедарной.[48]

Не удивительно ли, что опасность от этой новой мудрости была уже давно вполне распознана? Не страннее ли еще то, что прошли уже три тысячи лет, а мы до сих пор еще не способны воспользоваться этим уроком и все еще больше склонны увеличивать массу наших знаний, чем пользоваться ими; мы с каждым днем все горячее и горячее стремимся к открытиям и увеличиваем соперничество, и с каждым днем все холоднее становится наш восторг и все слабеет наше благоговение.

75. Но, господа, Улисс Гомера, привязанный к мачте, продолжает жить. Улисс Данте[49] привязан к мачте другим образом. Он, несмотря на покровительство Афины, и после всех своих побед над судьбой, все еще не может избавиться от искушения и ищет новой мудрости. Он появляется за столбами Геркулеса, ободряет свою команду в необъятных пустынях Атлантики и погибает в быстрой Харибде беспредельного моря. В аду то неустанное пламя, которое постоянно окружает его, стоящего среди подстрекателей ко злу, виднеется с высот скал и кажется светляком, порхающим и туда и сюда; а развевающееся одеяние пытки, которое дрожит, когда он говорит, и раздувается, когда он движется, осуждает его на вечное искушение и на полную невозможность когда-либо освободиться от зла.

Лекция V

Могущество удовлетворенности в науке

22 февраля 1872 года

76. С целью дать основательное применение этим лекциям, я должен просить вас обращать тщательное внимание на главные выводы, к которым мы приходим в заключение каждой из них, и на последствия этих выводов. В первой лекции я старался показать вам, что искусство тогда только было разумно, когда оно было бескорыстно в своем творчестве; во второй, что наука была тогда только мудра, когда была бескорыстна в своих положениях; в третьей, что разумное искусство было тенью, или видимым отражением мудрой науки; и в четвертой, что все эти условия блага должны быть преследуемы умеренно и спокойно. Далее мне предстоит еще показать вам, что они должны быть преследуемы независимо.

77. Я нечасто употреблял слово «независимость». А в том смысле, в каком принято его понимать за последнее время, я употреблял его только с величайшим пренебрежением; так как истинная мощь человеческой души должна быть зависима от всего наиболее благородного, что она может постичь, и иметь в зависимости от себя все ниже ее стоящее, насколько она может это охватить.

Но теперь я употребляю это слово в совершенно ином смысле. Думаю, что вы почувствовали, какое широкое понятие я дал вам о мудрости, в смысле бескорыстного влияния в искусстве и науке, и поняли, что величайшее дарование и знание имеют в основе своей человеческую нежность, и что благотворная мудрость искусства, торжествующая на земном кругу, является только видоизмененной формой высочайшего научного милосердия, находящего радость в истине. И как первое правило мудрости состоит в познании самого себя – хотя это есть и последнее из всего, что мы можем познать, – так и первое правило милосердия состоит в самоудовлетворении, хотя человек менее всего может найти удовлетворение в себе; и только, таким образом удовлетворенный и обузданный, он является опоясанным и мужественным для управления другими. Если довлеет дневи злоба его[50], то насколько больше добро его!

78. Я вас просил запомнить афоризм относительно науки и другой относительно искусства; позвольте мне – и я не буду больше просить вас – сверх того предложить вам выучить наизусть эти строки песни сирен: шесть строчек Гомера, надеюсь, не будут для вас обременительны.

«Никто никогда не проплывал мимо на своем черном корабле, не прослушав медово-сладостной песни из наших уст. Каждый останавливался очарованный, хотя бы он и знал много; потому что мы знаем все, что делали греки и троянцы по воле богов, на обширной троянской равнине, и знаем все, что делается на плодоносной земле».

И это, заметьте, абсолютно верно. Ни один человек никогда не проплывал мимо на черном корабле; повинуясь грозному и печальному закону жизни, предназначающему смертным быть победителями на океане, он, однако, как бы ни был мудр, все же, приближаясь к этому смертоносному острову, соблазняется голосами тех, которые говорят ему, что знают все, что делается по воле богов, и все, что происходит на земле для удовлетворения человеческих нужд.

79. Теперь, заметьте, эти два великих искушения. Вам следует знать все, что было сделано по воле Бога, и знать все, что жизненно на земле. Попытайтесь также представить себе хотя бы ненадолго тот способ, которым эти два обещания сирен смущали до сих пор образ действия людей. Подумайте о книгах, ложно истолковывающих Божественное Провидение, подумайте, как много употреблено было усилий, чтобы показать, что личное поведение, которое мы одобряем в других или которому желаем подражать сами, вполне согласно с волею Бога. Подумайте, какое страшное смятение в мыслях и какая низость в поступках происходили в сектах, считавших, что они одни вполне постигли божественные цели и руководятся ими. Подумайте о тщетных исследованиях, о бесполезно потраченном времени тех, кто пытался проникнуть в тайны жизни или в ее опоры. Жизненный эликсир, философский камень, зародышевые клеточки в метеорическом железе, ἐπὶ χθονὶ πουλυβοτείρῃ[51]. Но в настоящее время, когда мы распустили последние закрепы мачт черного корабля и когда мы, вместо того чтобы пустить все весла в ход и спастись подобно экипажу Гомерова Улисса, гребем подобно экипажу дантовского Улисса и из наших весел делаем крылья для нашего безумного бега, песнь сирен становится более роковой, чем когда-либо.

E, volta nostra poppa nel mattino

De’remi facemmo ali al folle volo.[52]

Мы считаем себя людьми избранными, первыми познавшими тайны неба и выполняющими задачу человечества на земле; и в результате получается то, что из всех народов, когда-либо опозоренных ложной мудростью и ложным искусством, – вложивших труд свой в то, что не есть хлеб, и свои усилия в то, что не дает удовлетворения, – мы, говорю я, из всех этих народов самым безумным образом отбросили милосердие, которое само по себе, доставляя удовлетворение, служит вместе с тем и на пользу людям, и стали из всех созданий наиболее неудовлетворенными и наиболее недоброжелательными и завистливыми по отношению к своим ближним. При данной степени καὶ πλείονα εἰδώς[53]– в науке, искусстве и в литературе – существующие отношения между Францией и Германией, между Англией и Америкой являются, как по их тупоумию, так и недоброжелательству, самыми ужасными из всех когда-либо существовавших на обитаемом нами земном шаре, несмотря даже на то, что все великие исторические повествования не более как повествования о грехе, а все великие песни только песни смерти.

80. Господа, я самым торжественным образом прошу вас выбросить из сердца и из головы мысль о познании всех вещей на небе и на земле. Мы можем очень немногое познать как о путях Провидения, так и о законах существования. Но и этого немногого достаточно, вполне достаточно, насколько это нам нужно; стремиться к большему – зло для нас; будьте уверены, что, увеличивая свои усилия в познании того, что за пределами нашего ограниченного существования, за пределами того царства, управлять которым в спокойной αὐτάρκεια[54] и в самообладании нам повелено, мы только усиливаем безумие, а увеличивая знание, плодим горе.

81. Поэтому мои усилия сегодня будут направлены на то, чтобы пояснить вам, что при наилучшей мудрости для счастливого преуспеяния необходимо предварительно обладать счастливым довольством; что в известном смысле мы должны всегда быть причастны царству Его, как маленькие дети, и довольны на время тем, что не отпихиваем от себя детские вещи. Я до сих пор старался показать вам, как скромность и благородство духа очищают искусство и науку, дозволяя нам признать превосходство работы других сравнительно с нашей; сегодня же я, наоборот, желаю указать вам на пользу детского самодовольства и выяснить вам, что не в силу недостатка или ненасытности нашей природы, не в силу извращения или искажения нашего существа, мы расположены больше находить наслаждения в тех малых вещах, которые мы можем сами делать, чем в великих вещах, совершаемых другими. Если мы действительно умеем отличать величие от ничтожества, то способность находить наслаждение в том немногом, что мы знаем и что можем сделать, составляет такую же отчасти долю истинной умеренности, как и довольство тем, что мы имеем. С одной стороны, беспечность, а с другой – жадность одинаково заслуживают презрения как относительно наших искусств, так и относительно обладаемых нами предметов, и каждому человеку следует находить изысканное личное счастье в той незначительной доле умения, которым он обладает, так же точно, как и в своем небольшом домике или садике, умея в то же время без зависти ценить величие более обширных владений.

82. Мало того, самой мудрой природой указано нам находить больше удовольствия в малых вещах, чем в больших, и в грубом, чем в самом тонком искусстве. В противном случае мы были бы расположены сетовать на те тесные границы, которые определены усовершенствованию человеческого искусства.

В одной из предыдущих лекций я указывал вам на то, что в прошлом наивысшая архитектура достигнута была афинянами и этрусками, безусловное превосходство в рисовании только жителями одного города во всем мире, а безошибочный способ духовной архитектуры за все шесть тысяч лет существовал только в течение полстолетия. Мы в настоящем мучаемся тщетными усилиями научить повсюду людей превзойти Венецию и Афины, и в результате лишились даже способности наслаждаться вообще искусством, вместо того чтобы находить удовлетворение в том, чтобы наслаждаться тем искусством рисования и гравирования, которое было некогда возможно и всегда было бы приятно и в Париже, и в Лондоне, и в Страсбурге, и в Йорке.

Я не сомневаюсь, что вы сильно удивились, услышав от меня, что низшее искусство доставляет больше удовольствия, чем самое тонкое. Но что, по вашему мнению, заставляет всех людей с таким сожалением оглядываться назад на время их детства, если только это детство было хоть сколько-нибудь здоровое и мирное? Мы с такой любовью вспоминаем о нашем детстве благодаря тому очарованию, которое малейшая вещица производила на нас, вследствие, конечно, скудости наших сокровищниц. Окружающая природа имела дивный вид в наших глазах, потому что мы мало видели и знали еще меньше. Каждое увеличивающееся обладание ложится на нас новой тяжестью; каждый отрывок нового знания уменьшает в нас способность удивляться, и смерть ниспосылается наконец, чтоб удалить нас со зрелища, на котором если б мы еще дольше присутствовали, никакое дарование уже не удовлетворяло бы и никакое чудо не удивляло бы нас.

83. При всей скудости моих знаний и дарований, сравнительно с любым выдающимся человеком, моя жизнь, однако, была постепенным прогрессом в тех вещах, которыми я начал заниматься в детстве по собственному влечению; так что я почти с математической точностью могу измерить степень того чувства, какое испытывал при меньших и больших степенях богатства и умения.

Я отлично помню тот восторг, который я в начале моих занятий минералогией испытал, получив от друга, совершившего путешествие в Перу, маленький кусочек известняка, величиной в орех, с тоненькой жилкой самородного серебра, приставшей к его поверхности. Мне никогда не надоедало любоваться моим сокровищем, и я нисколько не чувствовал бы себя богаче, если б стал владельцем всех копий в Копьяпо[55].

В настоящее время я намерен предложить вам, как образцы рисования скал, камни, на покупку которых не хватило бы моего годового состояния в детстве. Но обладание ими уже давно не доставляет мне удовольствия, и я теперь только думаю о том, кому они могут быть полезны, так как мне они уже не нужны.

84. Но уменьшение удовольствия при дальнейших успехах в искусстве рисования было еще гораздо значительнее, чем при приобретении больших минералогических богатств.

Я поместил в вашей образцовой серии один или два рисунка архитектуры, сделанные мною, когда я был двадцатилетним юношей; и сделал я их с полнейшим удобством для себя и с некоторым удовольствием для других. День, потраченный мною на набрасывание их, нисколько не утомлял меня, а, напротив, доставлял мне бесконечную отраду. Я теперь лучше знаю, чем должен быть рисунок; но усилия, употребляемые мною, чтоб правильно выполнить мою работу в течение часа, так утомляют, что после я уже никогда не забочусь о том, чтоб взглянуть на этот рисунок.

85. Правда, люди, обладающие большой и действительной силой, выполняют самые лучшие дела сравнительно легко; но вы никогда не услышите, чтоб они говорили о той отраде, какую простые художники испытывают при частичном успехе. Тут не о чем сожалеть; всем людям определено наслаждаться, но очень немногим – одержать победу.

Я не думаю, что заставляю вас бесполезно тратить время, останавливаясь на этих простых нравоучениях. Из тех фактов, которые я установил, мы должны извлечь следующий великий принцип для всякого рода усилия; а именно, что мы должны стараться делать не абсолютно лучшее, а то, что легко в пределах наших дарований и что соответствует нашему темпераменту и окружающим нас условиям.

86. В ваших образовательных сериях имеется литографический рисунок старого дома в Страсбурге, сделанный Праутом. Деревянная резьба на нем в стиле хотя и местном, но начало которого очень отдаленно. Деликатная архитектура Италии в эпоху Возрождения была даже в лучшие периоды несколько извращена тенденцией, в силу которой выпуклые массы находились у основания колонн; резчики по дереву в XVI столетии взяли эту выпуклую форму за основной элемент для орнамента, и эти страсбургские окна являются только подражанием со стороны немецкого крестьянства тому, что в самых тонких образцах нужно искать у Дуомо ди Бергамо[56].

Но эльзасский бюргер или крестьянин более наслаждался этим грубым своим подражанием и применял его смело и открыто к размерам своего дома и к прожилкам толстых бревен, из которых он его строил, чем изысканный итальянец наслаждался разноцветной роскошью мраморов; и все сокровища обширной выставки не доставили бы ему и десятой доли того упоения, с каким он смотрел на то, как остроконечная его кровля завершала выпуклости его лепных украшений; а на грубых скульптурных завитушках цветистыми черными буквами писалось, что «он и его жена построили этот их дом с Божьей помощью и просят Создателя, да даст Он им и их детям возможность долгие годы прожить в нем».

87. Но на этом рисунке я желал бы, чтоб вы заметили не только деревенский метод архитектуры, но и деревенский метод рисования. Та манера, с какой нарисованы эти грубые бревенчатые изгибы, носит на себе такой же деревенский отпечаток, как и сами изгибы. Праут родился в одном из отдаленнейших уголков Англии и самостоятельно, без всякой посторонней помощи, научился рисовать, взяв себе за образец лодки рыбаков; он инстинктивно пробил себе дорогу, пока не научился настолько владеть карандашом, что мог литографиями добывать себе средства к существованию. Он находил своего рода живописную красоту в постройках, все наиболее тонкие черты изгибов у которых были стерты временем, и, обладая известным даром своеобразно изображать эти предметы, даром, доставившим ему не только известную популярность, но, что еще лучше и важнее, возможность извлекать постоянное для себя наслаждение из деревенских поселков и тихих улиц безлюдных городов, он никогда не находил побудительных причин, чтоб ознакомиться с изысканностями или бороться с трудностями более совершенного искусства. Вполне чуждый последнему, его способ рисования по самому своему несовершенству находился в полнейшем соответствии с теми предметами, которые доставляли ему наслаждение. Крупные штрихи карандаша, при помощи которых он изображает этот страсбургский дом, вполне достаточны, чтоб дать нам истинное понятие о том впечатлении, какое он производит. Если б он вздумал рисовать их украшения с тонкостью линий Леонардо, то только выставил бы их недостатки и сделал бы смешным их деревенскую грубость. Этот рисунок произвел бы на вас мучительное впечатление, так как вы ясно почувствовали бы, сколько времени потрачено было на изображение того, что не стоило труда, и чтоб направлять ваше внимание на то, что при тщательном рассмотрении было бы лишь поводом к насмешке. Но здесь перед вами простой деревенский художник, удачно и гармонично изображающий простую, деревенскую архитектуру; и никакой строитель, никакой художник не мог бы поступить мудрее, не рискуя погибнуть.

88. Неужели же, спросите вы, можно серьезно советовать, чтоб люди довольствовались достижением того, что они сами отлично признают несовершенным, чтобы и теперь, как в былые времена, обширные области, страны и целые поколения людей обогащались или наслаждались продуктами грубого неведения? Я не знаю, насколько это возможно, но знаю, что это необходимо всюду, где вы желаете иметь истинное искусство. Неведение, довольное и грубое, произведет нечто несовершенное, но не обидное. Невежество же недовольное и ловкое, изучающее то, что оно не в силах постичь, и подражающее тому, чем оно не может наслаждаться, порождает наиболее отвратительные формы промышленности, унижающие и извращающие человечество. Несколько лет тому назад, просматривая современную галерею мирной деревенской немецкой школы в Дюссельдорфе, я готов был оставить все ее эпические и религиозные рисунки, чтоб подольше любоваться небольшой картинкой пастушка, вырезывающего свою собаку из куска елового дерева. Собака сидела тут же рядом с самодовольным и важным видом особы, которая в первый раз в своей жизни будет достойным образом, наконец, увековечена в скульптурном изображении, а ее хозяину, очевидно, казалось, что ему удается выразить фигуру его друга. Эта маленькая сцена была одной из тех, которые, как вы знаете, должны постоянно встречаться среди деревенских художников, доставляющих игрушки на рынок Нюрнберга и Берна. Счастливые люди! Не смущаемые пока честолюбием, они употребляют свое свободное время на работу, которая имеет в виду только забавлять, но вместе с тем и способна по-своему выразить довольно совершенную ловкость и живое понимание природы. Мы, в надежде совершить великие дела, окружили наших рабочих итальянскими образцами и всевозможными наградами соблазнили их вступить на путь соревнования в деле подражания всему лучшему в произведениях всех народов мира или, по крайней мере, в подражании тому, что мы считаем таковым. И в результате нашего обучения является то, что мы способны производить – я приведу слова из моей лекции, читанной в прошлом мае месяце, – «наиболее совершенно и безусловно ложно сделанные вещи, когда-либо выходившие из человеческих рук». Я с большим удовольствием поставил бы у себя на камине деревянную собачонку, вырезанную пастушком, но охотно пожертвовал бы большую сумму, чтоб только не иметь в своей комнате номера первого Кенсингтонского музея[57], так описанного в каталоге: «Статуя из черного и белого мрамора ньюфаундлендской собаки, стоящей на змее, покоящейся на мраморной подушке, пьедестал украшен флорентийской мозаикой с рельефами фруктов».

89. Я опасаюсь, однако, что вы вообразите, будто я вдаюсь в обычные мне парадоксы, если стану уверять вас, что все усилия, какие мы употребляли с целью окружить себя различными средствами обучения, будут иметь как раз противоположное влияние тому, какое мы имеем в виду, и что вначале мы умели делать очень немногое, но хорошо, а теперь отличаемся тем, что умеем делать все, что угодно, но дурно. И такой результат не ограничивается только одними нашими мастеровыми. Заимствование французской ловкости и немецкой эрудиции имело вредное влияние главным образом на наших самых совершенных художников, и на последней выставке Королевской академии не нашлось, думается мне, ни одного исключения из того очевидного факта, что они, известные художники, рисовали хуже, чем лет десять тому назад.

90. Допустив, однако (я не думаю, чтоб вы с этим согласились, но в виде довода, надеюсь, допустите), что это верно, нам предстоит затем задать себе вопрос: что можем мы сделать, чтоб избавиться от злосчастного соперничества и отвлечь наших рабочих от зрелища того, что слишком хорошо, чтоб быть полезным для них?

Но вопрос этот не из тех, которые могут быть определены нуждами или ограничены условиями искусства. Вести вообще более скромную и довольную жизнь, извлекать возможно больше удовольствий из самых ничтожных вещей; делать то, что, может быть, полезно нашим непосредственным соседям, кажется ли это нам пленительным или нет; не притворяться, будто мы восхищаемся тем, что в действительности нисколько не задевает нас за сердце; решительно отказаться от увеличения нашего обучения, пока мы не привели в полный порядок и строй то знание, какое мы уже приобрели – таковы бесспорные условия и законы истинной σοφὶα – мудрости – или σωφροσύνη – благоразумия, что приведет нас и к тонкому искусству, если мы решились иметь его; но мы вместе с тем достигнем и нечто лучшего: мы сделаем грубое искусство драгоценным и достойным высокого уважения.

91. Нет, однако, никакой необходимости в том, чтобы деревенское искусство было грубо, хотя оно и может быть своеобразно. Часто оно так же тонко, как и изящно, и не менее очаровательно, чем оригинально. И это всегда бывает, когда люди, обладающие тонким артистическим темпераментом, работают с уважением, которое, как я старался показать вам в одном из предыдущих писем, мы всегда должны питать к местным условиям и обстоятельствам.

Я поместил в ваших образовательных сериях фотографический снимок с двери деревянного дома в Аббевилле и витой лестницы над ней; и дверь, и лестница отличаются такой прелестной скульптурой, что живые виноградные листья, переплетающие их столбики, нельзя на фотографии сразу отличить от резной деревянной листвы. Последняя вполне хороша и может быть доступна искусству только при правильной его постановке.

Но эта скульптурная школа вместе с тем и деревенская. Она могла возникнуть только в лесистой стране, богатой известняком, где молодые деревца, окаймляющие ручьи, служили рабочим образцом сложной кружевной каменной работы, а белые меловые скалы, возвышающиеся над лугами, доставляли удобный материал для ручной работы.

92. Я, к сожалению, научился презирать заученную запутанность и игривые выполнения норманнских рисовальщиков, и могу только быть доволен сдержанной и гордой фантазией главных классических школ. Но и величайшее удовольствие, какое я в них нахожу, вполне ничтожно сравнительно с той радостью, какую я, когда не знал ничего лучшего, испытывал при виде решетчатых шпилей Руана и каменных изделий часовен Рё и Амбуаза, более похожих на белое кружево.

Но при этом заметьте, что первое условие этой действительно драгоценной деревенской работы заключается в том, что она представляет из себя то наилучшее, что может быть сделано при данных обстоятельствах, и во‑вторых, что, хотя она и деревенская, но тем не менее нисколько не легкомысленна и не эфемерна, а так же вполне гражданственна или общественна по своему рисунку и так же долговечна по манере рисовать, как и произведения наиболее ученых академий; и выполнение их обнаруживает энергию всех маленьких областей, не неизбежно соперничающих, но своеобразно совершенствующихся в тех стилях, в которых, по самой природе своей, их соседки не в силах им подражать.

93. Гражданское единство и сознание работающего, что он выполняет свою роль на великой арене, которая просуществует целые столетия, и в то же время теперь в пределах его города составляет частицу его частной жизни, отделяющей его от всего остального мира, развивает в нем одновременно и тот долг, который он сознает, как патриот, и то удовольствие, которое он испытывает, как художник.

В настоящее время мы в наших деревнях строим по правилам лондонской академии; и если у нашего деревенского художника окажется известная доля оригинальной живости и таланта, то он может быть уверен, что употребит ее на то, чтобы создать какую-нибудь смешную игрушку. Ничто не кажется мне более трагичным, как то, что эти художники, презираемые нами, так бесполезно тратят свою жизнь. На днях, гуляя по хрустальному дворцу, я наткнулся на игрушку, сделать которую художник мог, употребив на нее все свое свободное время за целых пять лет. Вы опускаете пенни в отверстие ее, и немедленно небольшой медный паровоз, находящийся посредине, приходит в нервно-суетливое движение, несколько звонарей начинают дергать за веревки у основания церковной колокольни без крыши; два отряда кавалерии выступают сбоку и маневрируют посередине; и две хорошо одетые особы, помещенные в нечто вроде лож, выражают свое удовольствие одобрительными аплодисментами.

В старом Генте, или Брюгге, или Йорке такой человек, как тот, который произвел эту игрушку, с товарищами одинакового с ним духовного настроения, знал бы, как употребить свои силы не для меньшей забавы, а для лучшей цели. В свободные свои часы за пять лет они бы высекли лучезарную корону для колокольни и вставили бы в них куранты, которые за целые мили указывали бы время с приятным боем часов и вариациями для четвертей и которые не стоили бы всем, проходящим мимо как по городу, так и по равнине, и того пенни, который теперь опускается каждым в отверстие игрушки.