Помоги проекту - поделись книгой:
26. Предположим, что две молодые леди (я предполагаю, что их нет на моей лекции и что мы можем между собой говорить о них все, что хотим; а хотим мы всегда думать, что молодые леди благоразумнее, но не мудрее нас), итак, предположим, что две молодые девушки в зимнюю ночь отправляются на обсерваторию и что одной из них так хочется посмотреть на звезды, что она нисколько не беспокоится тем, простудится ли она или нет; но другая благоразумна, заботится о своем здоровье и смотрит на звезды, лишь поскольку ей не грозит опасность простудиться. По мнению Аристотеля, только первая из них, собственно говоря, заслуживала бы названия мудрой, а вторая была бы лишь благоразумной. Но, чтоб правильно судить, мы должны предположить, что обе они действовали при совершенно одинаковых условиях. Предположите, что обе они одинаково желают любоваться звездами; в таком случае тот факт, что одна из них останавливается, когда дольше любоваться опасно для ее здоровья, – указывает не на то, что она менее мудра, т. е. менее заинтересована в превосходных и дивных вещах, а что она больше владеет собой и потому способна помнить о том, что другая упускает из виду. Она также мудра и более чутка. Но представьте себе, что две девушки эти различны по своим природным наклонностям, что одна из них обладает более пылким воображением и сильнее увлекается этими превосходными и дивными вещами, так что самообладание вполне достаточное, чтоб заставить ее подругу, менее заинтересованную звездами, перестать любоваться ими, не в состоянии заставить ее, сильно заинтересованную звездами, оторваться от созерцания их; и вы бы сказали, что обе девушки одинаково разумны, но простудившаяся более мудра.
27. Пойдем дальше в нашем примере и вернемся к первому случаю, когда обе девушки одинаково желают любоваться звездами; предположим, что обе одинаково умеют сдерживаться, и, если б не было у них других побудительных причин, они одиноко любовались бы звездами и одновременно перестали наслаждаться их зрелищем; но вот одна из них более внимательна к своим близким, и, хотя лично она не побоялась бы простудиться, однако не решилась бы на это из опасения доставить лишние беспокойства матери. В силу этого чувства она первая покинет обсерваторию; но вправе ли мы сказать, что она только более благоразумна, а не более мудра, чем ее подруга? Это уважение к чувствам других, это понимание своих обязанностей по отношению к ним гораздо выше любви к звездам. Это умение постичь путем нашего воображения не огненных шаров и пространственных расстояний, а чувств живых существ, это понимание ею наших обязанностей и побуждают ее правильно поступать; но ведь это есть знание и восприятие таких вещей, которые более дивны и превосходны, чем сами звезды, уловить и чувствовать которые можно только при помощи более возвышенной мудрости.
28. Не злоупотреблю ли я вашим терпением, если сделаю еще одно предположение? Мы можем допустить, что зрелище небесных светил в равной степени пленяет обеих девушек, но производит на них различного рода впечатления. Предположим, что одна из них занимается отвлеченными науками и более или менее знакома с законами, объясняющими то, что она теперь видит; она по всем вероятиям будет главным образом заинтересована вопросами о расстоянии, о величине, о разнообразии орбит и силы света. Другая же девушка, предположим, не знакома ни с одной из этих наук, но знает, какое значение эти звезды имели для религий вымерших народов; она очень мало будет заинтересована арифметическими и геометрическими вопросами, но, вероятно, получит более глубокое впечатление, ясно увидев то, что служило предметом восторженного удивления для многих давно сомкнувшихся очей, и сквозь тот же мрак созерцая те же светила, какие созерцали и простодушные пастухи, и земледельцы, знавшие только восходившие и заходившие над их полями и горами огоньки необъятного небесного свода, но тем не менее видевшие в них настоящее чудо и проникавшиеся чувством глубокой благодарности за то, что только Верховный Руководитель мог соединить Плеяды в их отрадном влиянии или расторгнуть узы Ориона. Мне, конечно, излишне говорить вам, что в этой деятельности ума и сердца сказывается гораздо более благородная мудрость, чем при всевозможных работах, относящихся до анализа материи или измерения пространства.
29. Я больше не стану утомлять вас различными вопросами, но просто скажу вам то, что и вы в конце концов сочтете вполне верным, а именно, что мудрость –
30. Заметьте это слово; оно созидает или довершает создание и строит безопасно, так как воздвигает на скромной, но прочной основе, широкой, хотя бы и низкой, естественной и живой скале.
Мудрость есть та способность, которая во всех предметах признает их отношение к жизни, к общей сумме известной нам жизни, как животной, так и человеческой; но она, понимая определенные задачи этой жизни, сосредоточивает свой интерес и свои силы на человечности в противоположность, с одной стороны, животности, которой она должна руководить, а с другой – Божественности, которая руководит человечностью и которую последняя постичь не может.
Не вполне свойственно мудрому человеку много рассуждать о природе существ, как выше, так и ниже его стоящих. Нескромно предполагать, что он может постичь первые, и унизительно предполагать, что вся забота его должна быть сосредоточена на последних. Признавать и свое вечное относительное ничтожество и свое вечное относительное величие, познать самого себя и свое место; быть вполне довольным своею подчиненностью Богу, не постигая Его, управлять низшими созданиями с симпатией и добротой, не разделяя злобы диких животных и не подражая знанию насекомых – вот что значит быть скромным по отношению к Богу, добрым к Его созданиям и мудрым к себе.
31. Я думаю, что вы в состоянии теперь уяснить себе, во‑первых, идею о бескорыстии и, во‑вторых, о скромности, как составных элементах мудрости; и, достигнув этого, мы сразу воспользуемся этим приобретением, чтоб уяснить себе два или три пункта относительно ее воздействия на искусство, а впоследствии с большей уверенностью ее более скрытую роль в науке.
Безусловно, она бескорыстна не в смысле отсутствия всяких желаний или усилий для удовлетворения этих желаний, а наоборот, она страстно желает видеть и познать предметы, в которых она правильно заинтересована. Но она специально не сосредоточивает всего интереса на себе. Поскольку художник мудр, постольку ему безразлична его работа, как лично его; он заинтересован ею, как будто это работа другого, и вполне беспристрастно оценивает ее достоинства и недостатки. Я думаю, что, только внимательно заглянув в свою душу, вы поймете, как трудно достигнуть этого. Абсолютное достижение такого беспристрастия даже невозможно, так как все мы по самой природе своей немножко немудры и больше получаем наслаждения от нашего личного успеха, чем от успеха других. Но величину этого различия мы обыкновенно не стараемся определить. Приготовляя для вас рисунки, которые могут служить образцами в этих школах, мой помощник и я часто сидим рядом, и он обыкновенно занят более важной работой. Я до такой степени признаю большее значение за его работой, когда это действительно имеет место, что если б я обладал возможностью своим решением повлиять на успех кого-либо из нас двоих, то был бы настолько мудр, что предпочел бы его успех моему. Но то, что я испытываю при его неудаче и при моей, вполне различно. В случае его неудачи я огорчен, но отнюдь не чувствую унижения, а испытываю даже некоторого рода удовольствие. Я снисходительно замечаю ему, «что он в другой раз сделает лучше», и спокойно отправляюсь завтракать. Но если мне что-нибудь не удается, то, хотя я и сознаю, что в интересах обеих работ моя неудача не имеет такого значения, тем не менее я испытываю далеко не такое настроение духа. Разум твердит мне, что моя неудача не имеет такого значения, но никакой завтрак не идет мне на ум.
32. Теперь представьте себе, во что эта, по существу своему эгоистическая, страсть, – непобедимая, как вы это увидите даже при самых сознательных и упорных усилиях, – может обратиться, если всеми имеющимися у нас средствами мы стараемся не подавить, а усилить и поощрить ее, и если все окружающие нас условия соперничают в развитии ее смертельно пагубного влияния. Во всех низших школах искусства мастер может добывать свой хлеб оригинальностью, т. е. тем, что он раскрывает в себе какую-нибудь частичку отдельной способности, по которой его работа может быть признана отличной от произведений всех остальных людей. Мы всегда склонны восхищаться нашими мелкими делами даже без всякого такого стимула; и каково же должно быть влияние всеобщего одобрения, постоянно внушающего, что та ничтожная вещь, которую только мы одни можем сделать, настолько и хороша, насколько она единственна в своем роде; а это в течение всей жизни под угрозой гибели подкупает нас создать нечто отличное от того, что производят наши соседи. Во всех великих школах искусства условия как раз противоположны этому. Художник ценится в них не за то, что в нем есть особенного от остальных, и не за особенное выполнение какой-нибудь своеобразной работы, а за более мощное выполнение того, к чему стремятся все, и за содействие по мере своих сил какому-нибудь великому труду, совершаемому совокупностью всех сил и всех столетий.
33. И теперь, переходя от искусства к науке, ясно, что самоотверженность мудрости проявляется в том значении, какое она придает каждой отрасли знания, древней и новой, соответственно ее действительной пользе человечеству или широте роли в творении. Эгоизм, делающий мудрость немыслимой и расширяющий эластичность и надутость пустого царства безумия, сказывается в том, что мы заботимся о знании лишь поскольку заинтересованы в его открытиях или можем отличиться ловкостью и стяжать удивление при передаче их. Если существует надутое искусство, несмотря на то что мы окружены дивными произведениями прошлых веков, соперничать с которыми мы, бесспорно, не в силах, то тем более может – увы – существовать надутая наука, так как по самым своим условиям наука должна всегда идти далее приобретений, достигнутых в предыдущие эпохи, и как бы слаб и медлен ни был ее прогресс, он всегда напоминает лист отрадной весны сравнительно с сухими ветвями прошедших лет. И двойное бедствие того века, в котором мы живем, состоит в том, что запрос тупой и пошлой публики на оригинальность в искусстве сопряжен с требованием экономики, чувственной на оригинальность в науке; а восхваления, так охотно всегда расточаемые всем новым открытиям, усиливаются той наградой, которую быстрота сообщений обеспечивает за выгодными открытиями. Что удивительного в том, если будущие столетия станут упрекать нас за то, что мы уничтожили труды и изменили знанию величайших народов и величайших людей, забавляясь фантазиями в искусстве и теориями в науке; причем мы можем даже считать за счастье, если первые были праздны, а не порочны, а вторые ошибочны, но не злонамеренны. Да, в самом деле, успех часто для нас пагубнее заблуждения. Едва ли в какой-либо науке можно считать прогресс более победоносным, чем в химии, а между тем практически неоспорим тот факт, который и послужит предметом удивления для будущих поколений, что мы отвыкли от искусства рисовать на стекле и изобрели хлопчатобумажный порох и нитроглицерин. Представьте себе, скажут люди будущего, эти безумные англичане девятнадцатого столетия хотели увековечить себя памятниками из стекла, которые они не умели разрисовать, и разрывали на куски женщин и детей картушами[27], которыми не хотели бороться.
34. Вы, господа, может быть, думаете, что я несправедливо и предубежденно говорю это, и воображаете, что когда все наши злополучные изобретения сделают все худшее, и войны, вызванные малодушием, будут забыты в бесчестии, то имена наших великих изобретателей сохранятся в памяти потомства, как людей, положивших первые основы плодотворного знания и поддерживавших величие ненарушимого закона. Но нет, господа, ошибаюсь не я, а вы. В недалеком будущем открытия, которыми мы так гордимся, станут чем-то давно известным для всех, и будущие поколения будут удивляться не тому, что мы их открыли, а тому, что наши предки не знали их. Нам могут завидовать, но не станут нас прославлять за то, что нам первым дано было узреть и провозгласить истины, скрывать которые долее не было возможности. Но те злоупотребления, которые мы сделали из наших изобретений, останутся в истории позорным пятном на памяти о нас; наше искусство в защите или опровержении происхождения видов будет презираться ввиду того факта, что мы, в цивилизованной Европе, уничтожили всех редких птиц и все цветы; наша химия земледелия будет вызывать только негодование при воспоминании о нашем бессилии в голодные годы, а наши механические выдумки сделают век митральезы еще более позорным, чем век гильотины.
35. Да, поверьте мне, что, невзирая на наш политический либерализм и на нашу поэтическую филантропию; невзирая на наши богадельни, больницы и воскресные школы; невзирая на наши миссионерские усилия проповедовать чужим народам то, чему мы не в силах заставить веровать у себя дома; невзирая на нашу борьбу против рабства, выражаемую представлением остроумных биллей, – история все-таки занесет нас на свои страницы, как наиболее жестокое, а стало быть, и наиболее немудрое поколение людей, когда-либо утруждавших наш земной шар, наиболее жестокое ввиду его сравнительной чуткости и наиболее немудрое ввиду его научных знаний. Ни один народ, понимавший мучения, не причинял столько жестокостей; никто, понимающий значение фактов, не действовал так вопреки им. Вам ненавистно имя Эцелина Падуанского за то, что он умертвил две тысячи невинных людей для поддержания своей власти; и Данте возмущается против Пизы, желая ей быть затопленной морем, так как она в отмщение за измену осудила на смерть не только самого изменника, но и его детей[28]. Но мы, жители Лондона, этой современной Пизы, умертвили недавно пятьсот тысяч людей вместо двух тысяч (я употребляю официальные термины и знаю точно цифры) и осудили все невинных; умертвили не в порыве самозащиты, не из мести, а буквально с полнейшим хладнокровием, умертвили отцов и детей медленной голодной смертью просто потому, что в то время как мы, соперничая, убиваем своих собственных детей, грызясь из-за мест для них на гражданской службе, мы, когда они добьются этих мест, никогда не задаем себе вопроса о том, насколько выполняется ими гражданская их служба.
36. Такова была наша миссионерская деятельность в Ориссе[29] три или четыре года тому назад, это наше христианское чудо с пятью хлебами, при совершении которого нам помогали паровые молотилки, а для доставки их железные дороги; при этом английские джентльмены предлагали в довершение всего срубить все деревья Англии, чтоб было больше места для произрастания этих хлебов. Вот, повторяю, что мы сделали года два или три тому назад; а что делаем мы теперь? Случалось ли кому-нибудь из вас слышать о голоде в Персии? Здесь при помощи всех научных данных мы разводим розы в наших ботанических садах, нисколько не заботясь о стране роз.
С должным искусством по части плодоводства мы подготовляем наш сбор персиков и можем серьезно прийти в ужас при известии, что будущей осенью нам грозит неурожай их. Но о неурожае всего в родине персикового дерева знаете ли вы, заботитесь ли вы об этом страшном голоде в самой плодородной, роскошной, богатой стране на всем земном шаре, откуда волхвы принесли свои дары к ногам младенца Христа?
Сколько своего времени, научного знания, популярной литературы с начала этого года уделили вы определению того, что Англия может сделать для великих стран, находящихся под ее управлением, или для нации, ожидающей от нее помощи; и сколько посвящено было разбору шансов какого-нибудь единичного самозванца, получающего несколько тысяч в год?
Господа, если ваша литература, популярная и всякая другая, ваше искусство, популярное и всякое другое, или ваша наука, популярная и всякая другая, должны обладать орлиным взором, то помните вопрос, который я сегодня торжественно ставлю вам: будете ли вы гоняться за дичью или за падалью? Будут ли слова «где падаль, туда и слетаются орлы» применимы только к помыслам сердца Англии?
Лекция III
Отношение мудрого искусства к мудрой науке
37. Наша задача сегодня состоит в том, чтоб рассмотреть отношение, существующее между наукой и искусством, управляемыми мудростью и способными потому находиться в согласном и определенном отношении друг к другу. Между безумным искусством и безумной наукой могут действительно существовать всякого рода злополучные взаимодействия, но между мудрым искусством и мудрой наукой есть одна существенная связь для взаимной помощи и поддержания взаимного достоинства.
Вы заметили, надеюсь, что я всегда употребляю термин «наука» почти как синоним «знания»: я предпочитаю латинское значение слова
38. И прежде всего я сегодня употребляю слово «искусство» только по отношению к той отрасли, обучать которой есть моя специальная задача, т. е. по отношению к графическому подражанию или, как его принято называть, к тонкому искусству (
Принимая слова «наука» и «искусство» в этом ограниченном смысле, я скажу, что мудрое искусство есть только отражение или тень мудрой науки. Все, что действительно желательно, что благородно знать, желательно и благородно знать насколько возможно совершеннее и дольше, а стало быть, желательно увековечить или изобразить в наиболее неизменной форме, снова и снова воскрешая это не только в мыслях, но и перед глазами; описывая не общими смутными словами, но ясно определенными линиями и в истинных красках, так чтоб приблизить по возможности больше к сходству с самим предметом.
39. Может ли что-нибудь быть более очевидно и бесспорно, более естественно и справедливо, чем такое соотношение двух сил? Желать знать должное, достойное вашей природы и полезное для вашей жизни; ни более ни менее; знать это и сохранить отчет и картину такого знания при себе в самой живой и ясной форме?
Бесспорно, что ничто не может быть проще этого, а между тем в этом заключается вся суть и суждения, и практики искусства. Вам следует признать или познать прекрасные и дивные вещи и затем дать возможно лучший отчет о них или ради блага других, или для своего забывчивого и апатичного «я», в будущем.
Подобно тому как я дал вам и просил вас непременно запомнить афоризм, выражающий закон мудрого знания, так сегодня я попрошу вас непременно запомнить другой афоризм, абсолютно определяющий отношение к нему мудрого искусства. Я уже приводил этот афоризм в заключение моей четвертой лекции о скульптуре.
Прочтите несколько изречений в конце этой лекции вплоть до слов: «Лучшее в этом роде есть лишь тень»[30].
Таково суждение Шекспира о своем искусстве. И по странному совпадению он вложил эти слова в уста героя, тень которого или мраморное изваяние принято считать самым идеальным и геройским типом из всех существовавших людей; и если б вам даровано было увидеть статую Фидия или самого героя Тезея, то кажется излишне спрашивать, кого вы предпочли бы, т. е. мраморное ли изваяние или живого царя? Помните ли вы, как во «Сне в летнюю ночь» Тезей у Шекспира заканчивает свою речь об искусстве бедного ремесленника?
«И лучшее в этом роде лишь тени; а худшее не хуже, если воображение приходит им на помощь».
Надеюсь, что не особенно утомится ваша память, хотя материально вы нисколько не выдвинетесь в списке курса, если вы на память заучите все это изречение, как безукоризненно полное и верное выражение в немногих словах законов мимического искусства.
40. «Только лишь тени!» Пусть будут они по возможности прекрасны, и пользуйтесь ими, чтоб вспоминать и любить то, чего они являются отражением. Если вы когда-нибудь предпочтете их искусство простоте правды или наслаждение, доставляемое ими силе правды, то вы впадете в тот порок безумия (назовете ли вы его κακία[31] или µωρία[32]), описание которого мы встречаем у Продика, где оно постоянно εἰς τὴν ἑαυτης σκιὰν ἀποβλέπειν – с любовью и исключительным удивлением любуется на свою собственную тень.
41. Из всего высказываемого вам мною нет ничего, чему я бы так горячо желал, чтобы вы поверили, ничего, на что я по опыту имею больше основания требовать вашего доверия, чем та бесспорная для меня истина, что вы никогда не полюбите искусство как следует, пока не будете сильнее любить то, что оно собою отражает.
Это самый широкий и ясный вывод, который я могу сделать из всего моего опыта; так как начало моей собственной правильной работы в искусстве (и высказать вам это я считаю далеко не бесполезным) зависело от моей любви не искусства, а гор и моря. Все мальчики, сколько-нибудь неиспорченные, любят лодки, и я, конечно, больше любил горы, окаймляющие озера, и имел обыкновение всегда ходить посредине самого сыпучего гравия, какой я мог встретить по дорогам внутренних графств, чтоб слышать под ногами нечто вроде звука голышей на прибрежьях морей. В течение некоторого времени мне не представлялось никакого случая развить те дарования к рисованию, какие были у меня, но я охотно готов был проводить целые дни гуляя по откосам холмов в Кумберленде или любуясь следами, оставляемыми прибоем на прибрежном песке; и когда меня ежегодно водили на выставку акварелей, я всегда брал предварительно каталог и отмечал все картины Робсона, которые, как я знал, изображают пурпуровые горы, и все картины Копли Филдинга, на которых надеялся встретить моря или озера, и затем прямо направлялся к ним; отнюдь не из любви к картинам, а к тем предметам, которые они изображали.
И во всей моей последующей жизни, вся приобретенная мною сила понимания в искусстве, которую я, к счастью, могу смело применять и сообщать, зависела от моей непреклонной привычки всегда главным образом интересоваться предметом, а искусством – только как средством изобразить его.
42. Правда, как всегда почти в юности, так и я заходил тогда слишком далеко в моей уверенности в справедливость этого принципа, а к крайностям его признания подстрекало меня то упорство, с каким другие писатели отрицали его, так что в первом томе современных живописцев мне случалось во многих местах настолько отдавать предпочтение сюжету или мотиву картины над способом ее выполнения, что некоторые из моих более слабо одаренных учеников думали исполнить мое желание, выбирая такие сюжеты для своих картин, которые они менее всего способны были выполнить. Но на самом принципе я и теперь, достигнув почтенных лет, настаиваю с еще большей уверенностью, с еще большим почтением, чем в дни ранней юности; и хотя я думаю, что среди учителей, восстававших против него, немногие могут соперничать со мной в искусстве композиции или в умелом обращении с кистью и карандашом, тем не менее время, потраченное мною на приобретение их, еще сильнее убедило меня, что те картины были наиболее благородны, которые заставляли меня забывать о них.
43. Теперь, основываясь на этой простой теории, вам остается только спросить себя, каковы должны быть предметы мудрой науки; и поскольку они могут быть изображены, они и составят предметы мудрого искусства; и мудрость как науки, так и искусства будет оценена по возвышенности замысла и простоте исполнения, по ясности фантазии и еще большей ясности передачи, по строгости вкуса и прелести в проявлении его.
44. Так как мы сейчас слышали слова Шекспира, как учителя науки и искусства, то для примера возьмем его за предмет науки и искусства.
Предположите, что нам предстоит изучить и дать неизгладимый отчет о существовании и существенных сторонах Шекспира; мы увидим, что по мере того как цель и направление науки становятся все благороднее, и искусство становится все большим помощником ее; пока наконец на высшей ступени оно даже необходимо ей, но все же в качестве служителя.
Мы рассматриваем сперва Шекспира с точки зрения его химического состава и узнаем, что он состоял из 75 процентов воды, около пятнадцати или двенадцати процентов азота и, кроме того, из извести, фосфора и других солей.
Затем мы переходим к науке, называемой анатомией, которая сообщает нам, между прочим, что у Шекспира было семь шейных, двенадцать спинных и пять поясничных позвонков, что его предплечье имело широкий радиус вращения и что он отличался от других животных вида обезьян тем, что пальцы его рук были более приспособлены к нежному осязанию, а пальцы ног менее пригодны для обращения с самыми тонкими предметами.
Вслед за анатомией мы рассматриваем Шекспира с точки зрения зоологии и узнаем, каковы были цвет его глаз и волос, образ жизни, характер и пристрастие к браконьерству.
Этим оканчивается наше возможное знание внешних его свойств. Затем является наше знание идеальных предметов: чувств и духовных способностей, благодаря чему мы можем сказать, что Шекспир способен проявлять такие-то чувства и наклонности и сдерживать, и управлять ими в таких-то пределах. В заключение мы берем нашу богословскую науку и утверждаем, что он находился в сношении или в воображаемом сношении с таким-то и таким-то, высшим чем он, существом.
45. Теперь на всех этих последовательных ступенях научного описания мы видим, что искусство становится все могущественнее в своей помощи или передаче соответственно важности исследования. Для химии оно едва ли может что-нибудь сделать, разве отметить цвет или форму кристалла. Для анатомии оно может сделать несколько больше, а для зоологии почти все; в передаче же страсти и духовных сторон оно идет рука об руку с высшей наукой и в теологии оказывает более благородную помощь, чем даже словесная или литературная передача.
46. Рассматривая эту силу искусства, припомните, что теология искусства только за последнее время признана заслуживающей внимания: лорд Линдсей, лет тридцать тому назад, первый признал ее важное значение, и когда я, в 1845 году, приступил к изучению школ Тосканы, то его «Христианская мифология» была единственным руководством, которому я мог доверять. Даже в 1860 году мне пришлось в христианской науке защищать истинное значение Луини, этого пренебрегаемого ученика Леонардо да Винчи. Но только предполагая, а это с общего согласия я могу предположить, что «Тайная вечеря» Рафаэля, или его «Теология» (как эта картина реже, но вернее, называется), есть самое совершенное усилие, когда-либо сделанное для иллюстрации божественной науки, я подготовляю себе возможность впоследствии показать вам, что самые законченные усилия богословской литературы сравнительно с этим картинным объяснением выразили менее полно условия мудрой религиозной мысли и были более пагубно вовлечены в немудрую религиозную спекуляцию.
47. В эти высшие области исследования нам не предстоит еще вступить. Я в течение некоторого времени постараюсь только показать вам задачу скромного искусства, как слуги естественной истории и показателя, во‑первых, красоты созданий, подчиненных вашей собственной человеческой жизни, а затем истории этой жизни в прошлом, один из главных источников иллюстраций для которой находится в наиболее блестящей и по своему влиянию на характер наиболее практически могущественной отрасли искусства – в геральдике. В естественной истории я сперва намеревался начать с низших типов животных, но так как расширенные курсы дают мне возможность больше воспользоваться нашими образцами, то мы сразу перейдем к орнитологии, о значении которой для общей культуры я должен сделать несколько серьезных замечаний.
48. Может быть, в начале моей сегодняшней лекции вы подумали, что я слишком кратко коснулся искусств архитектуры и мимики. Но это не в силу моего неуважения к ним; и я должен действительно попросить вас тщательно отметить два или три пункта относительно тех искусств, образцы которых дают нам птицы в своих гнездах и в своем пении.
Ha днях, посетив одного орнитолога, коллекция птиц которого не имеет себе соперниц во всей Европе (являясь одновременно и памятником неустанной любви к науке и образцом самого нежного и терпеливого искусства), – Дж. Гулда, – я увидел у него гнездо самой обыкновенной английской птицы; и это гнездо, несмотря на его знакомство с искусными постройками, делаемыми птицами всего земного шара, не лишено было интереса и для него, а меня приводило в восторг и в удивление. Это было гнездо снегиря, насаженное на вилообразное разветвление молодого деревца и потому требовавшее более широкого основания. И вот птичка построила первый этаж своего гнезда из сухих стеблей цветка ломоноса и ни из чего больше. Эти стебельки она слегка переплела, оставив разветвленные головки все снаружи и образуя сложную выпуклую готическую фигуру, крайне изящную и причудливую, по-видимому устроенную как с торжествующим наслаждением в искусстве плетения корзинок, так и с определенной целью достигнуть формы орнамента.
49. Я опасаюсь, что мне незачем говорить вам, что у птицы нет никакой подобной цели. Я говорю, что опасаюсь, потому что мне гораздо больше хотелось бы ввести вас в заблуждение, приписывая низшим животным слишком много, чем слишком мало, ума. Но я предполагаю, что единственная ошибка, в которую вы при современных условиях естествознания склонны впасть, состоит в предположении, что снегирь есть просто механический агломерат нервных нитей, прикрытый перьями в силу хронической накожной сыпи и побуждаемый гальваническим стимулом к собиранию ломоноса.
50. Предполагая это, вы, повторяю, впали бы в гораздо большее и более постыдное заблуждение, чем если б приписали снегирю самое сознательное соперничество с самыми красивыми готическими рисунками Дж. Стрита. Птица обладает такой степенью эмоции, таким размером знаний и такою силою искусства, какие необходимы для ее счастья; она, вероятно, нашла, что стебли ломоноса более легки и гибки, чем все другие, какие она могла добыть, а вилообразное разветвление их вполне пригодно для сетчатого плетения. Она, естественно, расположила эти разветвления снаружи, потому что нуждалась в мягкой поверхности для основания или для дна гнезда; и красота результата зависела больше от цветов, чем от птицы.
51. Тем не менее я уверен, что если б вы видели гнездо, а тем более, если б вы присутствовали при постройке гнезда, то у вас явилось бы сильное желание выразить ваше удивление архитектору; и если Вордсворт или какая-нибудь другая простая и добрая личность могла желать даже из любви к маленькому цветочку:
Чтоб этой горе ведомы были маргаритки И красота их звездоподобной тени, отбрасываемойНа гладкую поверхность этого голого камня, —
то тем более вам захотелось бы сообщить вашу симпатию блестящему маленькому строителю гнезда и пояснить ему на основании принципов искусства, какую красивую вещицу он строит.
52. Разве вам никогда не случалось не быть в состоянии разъяснить некоторым из лучших и наиболее мудрых художников, какие красивые вещицы они делают, и разве вы при этом не замечали, что самое совершенство их искусства состоит в том, что они так мало знают об этом?
Случалось ли это с вами или нет, но уверяю вас, что это так. Величайшие художники, правда, иногда снисходят до научного обоснования, работают отчасти систематически над своими произведениями, подобно обыкновенным людям, и пользуются даже преимуществом больше, чем птицы, наслаждаться своими произведениями; но редко, заметьте, тем, что оно красиво сделано, а очень часто тем чувством, которое мы можем приписать и снегирю, а именно, сознанием, что вещь, сделанная ими красиво или безобразно, не могла быть иначе сделана; что они не могли иначе сделать ее, и благодарны за то, что она вышла не хуже. И, наверное, они в своих произведениях не находят того восторга, который доставляют другим.
53. Но, оставляя специальную наивность хороших художников в стороне, позвольте спросить вас, нельзя ли пожелать, чтоб это-го рода наивность была обща всему роду человеческому и чтобы все мы делали то человеческое дело, которое казалось бы существам, выше нас стоящим, гораздо лучше, чем нам самим. Почему бы наши гнезда не казались бы ангелам такими же интересными вещами, какими гнезда снегирей кажутся нам?
Вы, вероятно, ухмыльнетесь и содрогнетесь при таком дерзком предположении. Но мне оно кажется единственно скромным. Чтоб мы способны были восхищаться делами ангелов, кажется мне дерзостью, но совсем не дерзко кажется мне предположение, что они способны восхищаться нашими делами.
54. При существующих обстоятельствах сознаюсь, что такой восторг с их стороны кажется мне довольно невероятным. Немыслимо представить себе, чтобы отдельные улицы наших мануфактурных городов или вид наших пригородных вилл были такими вещами, которые могли бы доставлять ангелам приятное зрелище, но мне кажется, что неизбежно мы логически должны прийти к тому заключению, что если мы действительно высшие животные существа, то должны обладать по крайней мере таким же инстинктивным искусством, как и низшие животные, и строить гнезда, вполне для нас подходящие; гнезда, которые, может быть, в глазах высших существ будут казаться прекраснее, чем нам.
55. «Вполне для нас подходящие». Заметьте это выражение, т. е. приличные, пристойные, удобные, удовлетворительные. Мы можем не быть в состоянии воздвигнуть что-нибудь величественное, но, во всяком случае, подобно другим телесным существам, должны быть способны устроить что-нибудь приличное, и наше человеческое преимущество состоит в том, что мы можем предполагать, что на небесах дивятся нашим намерениям.
Мне довольно трудно продолжать то, что я хотел бы высказать, потому что знаю, что вы отчасти думаете, будто я шучу с вами. Действительно, мне самому хочется отчасти улыбнуться, но не потому, что я шучу, а над тем контрастом, который существует между тем, что логически должно быть, и тем, что мы, не шутя, должны признать за действительность. И как велика, как странна та путаница понятий, которая в этом отношении существует в нашем уме! Мы постоянно говорим, что воздвигаем здания во славу Божию и, однако, не смеем открыто сказать, что мы хоть мало-мальски надеемся прославить себя ими в очах Его. И даже допуская, хотя я нисколько не склонен допустить этого, что мы в настоящее время можем прославлять Его делами, соответствующими той человеческой природе, которую Он дал нам, тем не менее сколькими делами, противными этой самой природе, мы оскорбляем Его?
56. Позвольте мне на мгновение вернуться к моей птице и ее гнезду. Даже не восхищаясь и не восторгаясь ее архитектурой, мы можем, однако, вообразить себе, что она и ее супруг, и тот хор, к которому они присоединяют свои голоса, могут только вызывать восторг и наслаждение их пением. В одной из предыдущих лекций я привел жаворонка, как образец художника в области пения, и вспоминая – чего некоторые из вас, надеюсь, не склонны легко забыть – того святого, которому посвящен вчерашний день, я позволю себе прочесть вам дивный отрывок, выражающий то естественное чувство, которое вызывает в нас такое пение.
«И тотчас же, как только настал день, мне не захотелось нежиться в постели, и я смело отправился один в ближайший лес; я шел по тропинке, пролегавшей вдоль ручья, пока не дошел до поляны, белой и зеленой. Такой дивной лужайки я никогда еще не видал. Она была вся зеленая и усеяна маргаритками. Тут сел я среди прелестных цветов и видел, как птички подымались из своих гнездышек, где покоились всю ночь, и как они радовались дневному свету и принимались воздавать хвалу маю. Они могли выполнить все это наизусть, и много можно было уловить у них приятных нот. Одни пели громко, улетая под небеса, другие подтягивали, а некоторые прославляли во все горло. И они так радовались и веселились, перепархивая с ветки на ветку всегда парочками, словно хотели излить всю свою любовь в день св. Валентина»[33].
Вы, может быть, помните спор, который затем следует между кукушкой и соловьем, и обещание, которое прелестный певец дает Чосеру за то, что он освободил его.
«И затем подлетел ко мне соловей и сказал: друг, благодарю тебя за то, что тебе захотелось освободить меня. И теперь я сделаю одно признание любви, что буду весь май твоим певцом.
Я поблагодарил его и был вполне вознагражден. Но, заметил он, не будь смущен тем, что услышал кукушку раньше меня; если я буду жив, то исправлю свою вину в будущем мае, если ничто не спугнет меня.
Если ничто не спугнет меня».
Не поставил ли бы он это условие более скромно теперь, делая то же обещание любому из вас или прося вас быть судьями между ним и его врагом, что должно было произойти, как вы помните, в этот самый день много-много лет тому назад в местности, находящейся от нас в восьми милях.
«И это будет непременно на другой день после чествования св. Валентина на пышном и зеленом клене под окном королевы в Вудстоке на зеленой лужайке.
Он поблагодарил его и затем скрылся в изгороди из боярышника и, там усевшись, запел: „Пора жизненной любви задержала меня“», и так громко, что я при звуках этой песни проснулся».
57. «Пора жизненной любви задержала меня!» Увы, как ужасно мы, люди, исказили эту песнь соловья, так что у нас эти слова пришлось бы заменить другими и сказать: «Пора жизненной ненависти задержала меня».
Таково было знание древних англичан о песне птиц, и, может быть, вы негодуете на меня за то, что я напомнил вам эти слова? Вы сами, я не сомневаюсь, обладаете новыми знаниями о песне и об устройстве гнезд; и я радуюсь при мысли, что вы можете или по крайней мере будете в состоянии объяснить мне, прежде чем сдадите ваши экзамены по естествознанию, каким образом в силу правильной связи гортани с клювом и влияния теплоты, – первоисточником которой служит солнце – на мускульные волокна, происходит волнообразное движение в гортани и раскрытие и замыкание клюва, неизбежно сопровождаемые свистящим звуком.
58. Я не стану опровергать ваши утверждения; еще менее желаю я ручаться за абсолютную истину Чосеровых слов. Вы найдете, что полная истина заключается значительно в том и другом; и что вы можете выбирать по своему вкусу в поющей птице изучение как влияния всеобщей теплоты на дивный механизм, так и личной жизни в существе, способном к изысканной страсти. Но тот пункт, на который я желал бы обратить ваше внимание, заключается в отношении к мощи этой низшего существа ваших собственных человеческих средств в создании звуков, при которых вы наилучшим образом можете гармонично слиться с ним.
59. Мне на днях пришлось прождать с полчаса у подножия Ладгейт-Хилла[34]. Стоя по возможности в стороне от дороги в тени железнодорожного моста, я следил за лицами спешивших прохожих: все они куда-то торопились, многие были озабочены, некоторые особенно мрачны; я прислушивался к беспрерывно грохающим, свистящим и шипящим звукам их шагов и голосов. И среди этого постоянного шума, отличавшегося от рева самого дикого моря в бурю только своею сложностью и бессвязностью, я дивился тому, к чему свелось бы все, что делали или пытались сделать в течение дня эти люди, если б это стало им ясно.
Поделиться книгой: