100 великих катастроф на море

«Божественный ветер» звучит по-японски как «камикадзе». Именно так назывались летчики-самоубийцы, отчаянно врезавшиеся в проклятые американские корабли, впервые с XIII в. угрожавшие Японии. Надеялись, что повторится то, о чем мы и хотим рассказать.

Когда люди вспоминают о великих империях, государство монголов по какой-то странной причине далеко не первым приходит на ум, а порой – и вообще не приходит. Между тем в период своего расцвета оно простиралось от Китая до Египта, включая и Среднюю Азию, и нашу Русь, и еще очень много чего. В итоге это было самое большое государство мира, владевшее смежными территориями (в отличие, например, от более поздней империи Британской с ее колониями). Раздробленную феодальными усобицами и ослабленную постоянной борьбой со степняками Русь завоевал внук основателя Монгольской империи Чингисхана Бату, он же Батый русских летописей. А другой внук Чингисхана, великий хан Хубилай (Кубла-хан, 1215–1294), покорил весь Китай и стал первым его императором некитайского происхождения, основав династию Юань; также ему подчинялись Монголия, Корея, Чампа (Вьетнам), Ява и иные окрестные земли. И вот, его взгляд упал на Японию.

Итальянский купец и путешественник Марко Поло (1254–1324), как известно, 17 лет служил у Хубилая на высоких и ответственных должностях (дорожку к китайскому императорскому двору ему «протоптали» еще отец Никколо и дядя Маттео) – был губернатором провинции, занимался солеварением, сбором налогов и т. п., но главное – другом императора. Прославился, конечно, прекрасным описанием стран, в которых ему довелось побывать или о которых он просто слышал. Там и история, и этнография, и политика – все, что душе угодно. Естественно, не все было достоверным, и в том числе Поло передает баснословные сведения китайцев о богатстве Японии; однако именно этим венецианец объясняет реальное желание Хубилая завоевать ее!

«Остров Чипунгу – на востоке, в открытом море; до него от материка тысяча пятьсот миль. Остров очень велик: жители белы, красивы и учтивы; они идолопоклонники, независимы, никому не подчиняются. Золота, скажу вам, у них великое обилие: чрезвычайно много его тут, и не вывозят его отсюда: с материка ни купцы, да и никто не приходит сюда, оттого-то золота у них, как я вам говорил, очень много. Опишу вам теперь диковинный дворец здешнего царя. Сказать по правде, дворец здесь большой и крыт чистым золотом, так же точно, как у нас свинцом крыты дома и церкви. Стоит это дорого – и не счесть! Полы в покоях, а их тут много, покрыты также чистым золотом, пальца два в толщину; и все во дворце – и залы, и окна – покрыты золотыми украшениями. Дворец этот, скажу вам, безмерное богатство, и диво будет, если кто скажет, чего он стоит! Жемчугу тут обилие; он розовый и очень красив, круглый, крупный; дорог он так же, как и белый. Есть у них и другие драгоценные камни. Богатый остров, и не перечесть его богатства. Когда великому хану Кублаю [Хубилаю], что теперь царствует, порассказали об этих богатствах, из-за них захотел он завладеть этим островом».

Поначалу монгольский хан и по совместительству китайский император действовал дипломатическим путем («Прежде чем дать ответ, хорошо подумайте, – говорилось в заключении его послания к японцам. – Я намереваюсь применить силу, хотя не это моя настоящая цель»), но японцы, разумеется, не имели ни малейшего желания сдаваться, в отличие от тех же китайцев и корейцев. Между 1266 и 1272 гг. Хубилай отправлял 6 посольств; в двух последних случаях им даже не позволили высадиться в Японии. Терпение хана иссякло, он отдал приказ готовить флот вторжения. Корея поставила 150 кораблей и 8000 воинов; всего флот насчитывал от 300 больших судов и 400 мелких до 900 (в целом), монгольских и китайских воинов насчитывалось от 15 000 до 29 000, итого с корейцами – 23 000—37 000. Иногда их численность оценивают даже в 42 000. Вооружены они были, что называется, до зубов и по последнему слову техники, обладая огнеметными приспособлениями, огнестрельным оружием, именуемым тэппо, «длинным змеем, разящим врага» – «реактивными» огненными стрелами, выстреливаемыми из катапульты бомбами «буапао» и стеклянными гранатами (в Европе их только в 1522 г. применят турки при второй Великой осаде Родоса); не исключено, что уже имелись и пушки.

3 октября 1274 г. корабли Хубилая покинули корейский порт Масан, захватчики напали на острова Цусима и Ики, зверски перерезав население, и 19 октября (или ноября) высадились в бухте Хагата на Кюсю. Японцы попытались дать отпор, но оказались бессильны против ливня стрел, которым поливали их монгольские лучники (они способны были выпускать 10–12 стрел в минуту), и китайских гранат. Казалось, конец был близок, но выяснилось, что японцы добились главного – продержались до вечера, когда начался легкий шторм и монголо-китайские флотоводцы решили обождать с высадкой всех войск; более того, вывели корабли из бухты в открытое море. С точки зрения контрмер к шторму это было мудро: когда ночью разразился тайфун, оставшиеся в бухте корабли – порядка 200, – разбило о берег (погибли 13 500 человек), но и вышедший в море флот сильно пострадал. Наутро японские суда атаковали и разбили его остатки. Японцы назвали этот тайфун «камикадзе» – «божественный ветер», ниспосланный богами для защиты их родины.

Обладая невиданными ресурсами, невиданно увеличившимися после окончательного покорения Южного Китая в 1276 г., хан-император не унывал; он отправил еще два посольства, но теперь японцы, уверенные в себе и в поддержке неба, отсекли послам головы. Неизвестно, знали ли японцы об этом или нет, но казнь послов всегда рассматривалась монголо-татарами как величайшее оскорбление и преступление. Именно поэтому они упрямо стояли 7 недель под нашим «злым городом» Козельском, пока не взяли и не истребили всех жителей; именно из-за своего приказа об убийстве послов был люто казнен в Орде в 1246 г. святой князь Михаил Черниговский. Поэтому Хубилай предпринял вторую попытку. Вместе с тем японцы активно готовились к отпору, собирая войска и трудолюбиво возводя многочисленные укрепления: на одном Кюсю новая стена тянулась на 12 миль.

Гибель монгольского флота от тайфуна у берегов Японии

Второй флот Хубилая, который строили 17 000 человек, был еще многочисленнее, хотя и несколько хуже качеством: часть его составляли выстроенные наспех «десантные» плоскодонки – идеальные жертвы для тайфуна, которые тянули за собой гигантские китайские джонки, чей корпус был обшит железными листами. Они имели высокие нос и корму, несли латинские паруса, а некоторые – сложно и представить! – передвигались посредством гребных колес. Они приводились в действие, разумеется, вручную, до века пара еще было далековато, однако количество их на каждом судне достигало 22 – по 11 с каждого борта. Уже тогда водонепроницаемые переборки должны были обеспечивать непотопляемость. Этих мощнейших кораблей насчитывалось 1170 единиц по 400 тонн водоизмещения, длиной в 73,15 метра, на каждой моряков и воинов – 60 человек. На борту плоскодонок размещалось по 20 отборных воинов-«батору» (отсюда наше казалось бы русское слово «богатырь»). Грузовые суда везли провизию, воду и кумыс. 300 больших корейских кораблей везли по 100 человек, также корейцы выставили 600 средних и 900 мелких судов (впрочем, иногда встречаются более скромные цифры, что весь корейский флот насчитывал 900 судов; статистика Античности и Средневековья – дело почти безнадежное).

Но Хубилай допустил серьезную ошибку, разделив флот на две неравные части, хотя обе они и направлялись к Кюсю. С юга Китая шел флот из 3500 кораблей со 100 000 воинов на борту, второй шел от Кореи, и хотя его численность варьируется от 900 до 1600 кораблей, число воинов указывается одинаковое – 40 000. Большой флот замешкался, что дало японцам шанс наголову разбить у Цусимы более мелкий. Второй флот вновь разорил Ики (при этом убитые японцы были прикованы цепями к носам монголо-китайских кораблей) и высадил десант на Кюсю, который был отбит, после чего история повторилась полностью: августовский тайфун частично отправил флот вторжения к Морскому царю-дракону (погибли 4000 кораблей со 100 000 человек), частью рассеял; пытавшихся спасти на берегу встречали разъяренные японцы и безжалостно секли мечами. Хубилай в ярости хотел сделать третью попытку, но ввиду гигантских расходов натолкнулся на глухое сопротивление своих чиновников и придворных, в итоге оставив эту мысль, тем более что он тяжело переживал смерть любимой жены Чаби, покинувшей его как раз в 1281 г., и ударился в винопитие и сочинение стихов.

Описание военных действий и тайфуна 1281 г. сохранилось в книге Марко Поло, хотя он и датирует все это 1269 г. (причем в рукописях разночтения, упоминаются и 1264, и 1279 годы), но такова точка зрения современных ученых. При этом его свидетельства о злоключениях 30 000 высадившихся монголо-китайцев и взятии дворца японского императора уникальны. К тому же они хорошо вписываются в простую арифметику: из 140 000 общего числа 100 000 погибли, вернулись явно немногие, и эти 30 000 Марко Поло прекрасно подводят дебет-кредит. Итак, начинаем с того места, на котором ранее прервали цитирование его записок, что, прослышав о богатстве Японии, хан решил ее захватить:

«Послал он сюда двух князей со множеством судов, с конным и пешим войском. Одного князя звали Абатан, а другого – Вонсаничин, были они и разумны, и храбры… Вышли они из Зайтона и Кинсая [Цюаньчжоу и Ханчжоу], пустились в море, доплыли до острова и высадились на берег. Захватили они много равнин да деревень, а городов и замков не успели еще взять, как случилось с ними вот какое несчастье; зависть была промеж них, и один другому не хотел помогать; подул раз сильный ветер с севера, и стала тут говорить рать, что следует уходить, не то все суда разобьются; сели на суда и вышли в море; не проплыли и четырех миль, как прибило их к небольшому острову; кто успел высадиться, спасся, а другие погибли тут же.

Высадилось на остров около тридцати тысяч человек, да и те думали, что погибли, и очень тосковали; сами уйти не могут, а уцелевшие суда уходят на родину. И плыли те суда до тех пор, пока не вернулись к себе.

Оставим тех, что уплыли, и вернемся к тем, кто остался на острове и почитал себя погибшим.

Те тридцать тысяч воинов, что высадились на остров, почитали себя погибшими, потому что не знали, как им уйти оттуда. Злобствовали они, сильно тосковали и не знали, что им делать.

И так-то они поживали на том острове. Услышали царь большого острова и его подданные [японцы], что войско рассеяно и разбито, а кто спасся – на маленьком острове; услышали они это и обрадовались; как только море успокоилось, сели они на свои суда и прямо поплыли к маленькому острову; высадились на берег, с тем чтобы захватить всех, кто там. А те тридцать тысяч воинов увидели, что враг высадился на берег и сторожить суда никто не остался; как умные люди, пока враг шел захватывать их, прошли другою стороною, добрались до судов, да и забрали их. А так как суда никто не сторожил, то и нетрудно им было это сделать.

Что же вам еще сказать? Сели они на суда и от этого острова поплыли на другой. Высадились на берег со знаменами и значками тамошнего царя, да так и пошли к столице (городу Лорку. – Е.С.); народ видит свои знамена, по истинной правде, думает, что царское войско идет, и впускает врага в город. В городе оставались одни старики. Взял враг город, всех повыгнал, оставил себе только красивых жен. Вот так-то, как вы слышали, рать великого хана захватила этот город.

Узнал царь со своим народом, что город взят и дела пошли так, и жизнь стала ему не мила. Вернулся он на других судах к себе на остров, обложил город со всех сторон, и никому нельзя было ни взойти в город, ни выйти оттуда… Семь месяцев держалась рать великого хана в том городе, днем и ночью ухищрялись воины известить великого хана о своем деле и ничего не могли поделать. Видят воины, что делать им нечего, и заключили мир с осаждавшими: спасая свою жизнь, сдались все, да еще с тем, чтобы до конца жизни не уходить с острова. Случилось это в 1269 г. по Р. X., и было все так, как вы слышали.

Великий хан приказал одному князю – начальнику отрубить голову, а другого отослал на тот остров, где он погубил стольких людей, и там казнил. Великий хан сделал это, потому что узнал, как он вел себя нехорошо в том деле… В одном замке на том острове два князя захватили много народу; и, когда люди не захотели сдаваться, приказали они всех перебить, головы всем отрубить. Так и было сделано; отрубили всем головы… (а) восемь человек… велели тогда князья перебить… палицами… Вот так, как я вам описал, случилось все это и рать великого хана была разбита».

С 1980-х гг. у побережья Такосимы ведутся активные поисковые работы. Японскому исследователю Торао Мозаи удалось найти корабли Хубилая, и на свет божий стали подниматься многочисленные уникальные артефакты: шлемы, луки и стрелы, наконечники копий, богато украшенная сабля видного монгольского воина, железные прутья (предполагается, что их использовали, как дубинки). Вызывают вопросы многочисленные железные слитки: это мог быть балласт (но не проще было ль обойтись камнями?), но, скорее всего, это были материалы для последующего изготовления оружия. Подняты 10 каменных якорей с сохранившимися деревянными веретенами, каменные ступы для того, чтобы толочь зерно, каменные шары – поскольку на них найдены остатки масла и самовозгорающейся ткани, их справедливо считают ядрами, глиняные чаши (японцы полагают, что в них смешивали компоненты пороха для пушек, последние, однако, пока обнаружить не удалось). Уже на суше местный крестьянин нашел бронзовую печать размером 2,5 х 2,5 дюйма с иероглифами «Четырнадцатый год Жи-Юана (так китайцы называли Хубилая, то есть это – 1277 г.). Печать стоящего во главе тысячи воинов». Несомненно, дальнейшие работы выявят еще очень много интересного.

Гибель «Санта-Марии» (1492 г.)

«Санта-Мария», вероятно, один из наиболее известных кораблей, потерпевших крушение. Знаем мы о нем, однако, до обидного мало. В частности, множество «копий» по-прежнему ломается из-за того, к какому типу принадлежало это судно. Сам Христофор Колумб (1451–1506) в своих дневниках упоминает его и как каракку, и как каравеллу, и даже просто как корабль – нао – и жалуется на его неповоротливость: «Судно было очень тяжелым и не подходило для исследования новых земель».

«Санта Мария». Реконструкция. 1904 г.

От каракки «Санта-Марию» отличало наличие лишней мачты с прямым парусным вооружением (передняя фок-мачта на полубаке), второго прямого паруса (марселя) на средней грот-мачте, блинда (прямоугольного малого паруса) под бушпритом (наклонным брусом – «рангоутным деревом» – на носу). В то же самое время задняя бизань-мачта несла косой латинский парус, типичный для каракки. Колумб сам пишет, какие паруса нес его флагманский корабль: «Я поставил все паруса судна, грот с двумя бонетами, фок, блинд, марсель и шлюпочный парус на корме». Каравелла, как правило, была меньшего размера (подобно «спутницам» «Санта-Марии» – «Пинте» и «Нинье», могшим взять на борт 60 бочек вина (тогда такая была манера измерения грузоподъемности), не имела высоких надстроек носа и кормы, с тупым форштевнем (носовой оконечностью) и транцевой кормой. Полубак (верхняя носовая часть) каракки сильно выдавалась вперед над форштевнем. Грузоподъемность «Санта-Марии» определяли в 100 бочек вина, что свидетельствовало о том, что до размеров истинного нао грузоподъемностью в 150–200 бочек ей было далековато. Длина корабля была 23,6 метра, ширина по палубе от 6,7 до 7,92 метра, осадка – 2,1–2,8 метра, водоизмещение 237–250 тонн, команда – 90 человек.

Так или иначе, именно она была флагманским кораблем Колумба, когда он 12 октября 1492 г. открыл то, что впоследствии назовут Америкой. Финансово и административно сильно стесненный Колумб был ограничен в выборе плавсредств, и «Санта-Мария» была далеко не первой молодости, построенная еще в 1460 г., она ранее именовалась «Галисийкой» (по месту постройки), а потом – «Галантной Марией». Ее крепкий корпус был обшит однослойной обшивкой толщиной в 3–4 дюйма; доски крепились деревянными нагелями, подводная часть для защиты от корабельного червя покрывалась смесью сала и смолы. Вооружение состояло из четырех 20-фунтовых, шести 12-фунтовых, восьми 6-фунтовых бомбард, стрелявших каменными ядрами, и еще – несколько мелких вертлюжных (поворачивавшихся на штырях) пушек типа фальконетов и мортир. Экипаж располагал сотней однофунтовых мушкетов. Палуба была одна, на квартердеке располагались каюты Колумба и капитана; в носовой части – канатный ящик, парусная кладовая; на палубе стояла кирпичная печь – команде раз в день готовили пищу на огне; известно, что моряки Колумба питались бараньей и свиной солониной, вяленой рыбой, сухарями, медом, сыром, сухим горохом, чечевицей, рисом, мукой, чесноком, сливами, изюмом, приправами и, конечно, горячительными напитками. Окраска корпуса – неизвестна, на парусах красовались большие красные кресты и геральдические знаки испанских монархов.

В ночь с 24 на 25 декабря 1492 г., как раз на праздник Рождества, флагман и «Нинья» плыли по заливу Каракол около острова Гаити. Настроение было подавленное – где уж отмечать такой великий праздник на краю земли среди нехристей… Волей-неволей потянулись к спиртному. Шкипер Хуан де ла Коса (некоторые, впрочем, называют его капитаном и владельцем «Санта-Марии») передал пост рулевому и удалился в каюту; рулевой, выждав немного, передал руль юнге. И там, где спокойно прошла «Нинья», «Санта-Мария» с ходу села на коралловый риф.

Проснувшийся Колумб отдал распоряжения верные, но, увы, запоздавшие: спустили шлюпку, чтобы «завести» якоря и снять судно с рифа до того, как морская зыбь разрушит корпус, срубили грот-мачту (в подобных случаях всегда рубили мачты, это уменьшало раскачку судна на камнях или мели, ибо последнее вело к фатальным повреждениям корпуса), но старый корабль, что называется, потек по всем щелям. Оставалось только эвакуироваться на «Нинью», Колумб покинул свой флагман последним.

Желая, с одной стороны, закрепиться на открытых землях, а с другой – исходя из невозможности разместить экипаж погибшего корабля на оставшихся двух (а тогдашние каравеллы были довольно малы, условия обитания на них были прескверные: никаких знаменитых подвесных коек не существовало, моряки спали на палубе, где и как придется), Колумб оставил моряков (39 человек) на острове Гаити, где в миле от устья Большой Ривьеры была построена крепость «Навидад», в переводе с испанского – «Рождество», в «память» о дате катастрофы «Санта-Марии». Далеко не случайно: отдельные части ее корпуса были использованы при сооружении форта. Снятые при помощи индейцев с корабельного остова пушки были водружены на стены Навидада. «Я приказал построить башню, – писал Колумб, – крепость и большой подвал, не по необходимости из-за местных. Я уверен, что мои люди способны покорить весь остров… ведь население голое, без оружия и очень трусливое». Устроив своих, Колумб соединился с «Пинтой» и отплыл в Испанию.

«Белый человек», однако, недооценил индейцев: алчность и насилия обитателей Навидада привели к тому, что год спустя туземцы сожгли крепость и перебили всех ее обитателей, так что вернувшийся в Америку Колумб вместо процветающей колонии нашел лишь угли и кости…

Останки «Санта-Марии» до сих пор покоятся где-то на дне в тех местах – по крайней мере точно киль, балласт и, возможно, набор шпангоутов. Это желанная цель подводных археологов, ибо, найдись все это, много вопросов могло бы быть решено, в первую очередь – о точных размерах и типе корабля. Пока, увы, поиски тщетны. Находка 2014 г., вызвавшая большие надежды, оказалась останками судна более позднего времени.

Карлов шторм (1541 г.)

Известно, что, когда «католические короли Испании» Фердинанд и Изабелла покорили последние мусульманские владения на Иберийском полуострове (1492 г.), многие мавры из-за монарших фанатизма и нетерпимости были вынуждены покинуть эти земли и переселиться на североафриканское побережье (современные Марокко, Алжир и Тунис). Ограбленные и обездоленные, они вскоре отомстили, сбиваясь сначала в небольшие пиратские шайки, а потом организуя уже целые флоты, нещадно грабившие Италию, Испанию и перехватывающие везущие из Нового Света галеоны с золотом и серебром. Особо выдвинулись пиратские «адмиралы», братья с греческого Лемноса – Харуджи и Хайреддин Барбароссы (то есть «Краснобородые»). Захваченный ими у местного правителя Алжир стал настоящим пиратским гнездом. Впоследствии Харуджи потерял руку и пал в бою, Хайреддин же, обладая более дипломатическими способностями, «поклонился» Алжиром турецкому султану. Хитрый пират сразу был провозглашен турецким наместником и получил неисчерпаемые ресурсы, в благодарность отсылая в Константинополь богатые дары и фактически создав османам качественный военно-морской флот (этот первый турецкий адмирал покоится в Стамбуле, и еще много веков военные моряки Турции отдавали честь его праху салютом).

И вот, главный противник турок и берберов Карл V Габсбург, владевший как император Священной Римской империи не только Испанией, но и Нидерландами, многими землями в Италии, Германии, да еще и Америкой, решил окончательно истребить это осиное гнездо (он уже захватил Тунис в 1535 г.), для чего собрал большой многонациональный флот и не менее пеструю армию. Кроме сил собственного обширного государства, Карл располагал кораблями и воинами римского папы, Генуи, мальтийских рыцарей. Адмиралом был великий Андреа Дориа. Немцами командовал знаменитый «кровавый герцог» Альба, позже утопивший в крови восставшие Нидерланды. Среди испанских командиров был единственный «выходец из низов» – покоритель Мексики Кортес. Уверенный в победе император даже позволил взойти на борт испанским знатным дамам, чтобы наблюдать за триумфом его войск. Принято считать, что Карл собрал 65 галер, порядка 450 транспортных судов, 12 000 моряков и 24 000 солдат.

С другой стороны, для пиратов это было далеко не самое благоприятное время. Знаменитый Хайреддин уже 6 лет занимался созданием османского флота и, таким образом, в Алжире отсутствовал, его самый талантливый сподручный, Тургут Реис (он же Драгут) в 1540 г. попал в плен к племяннику Андреа Дориа Джанеттино и теперь был галерным рабом (позже Барбаросса выкупил его за 3000 золотых монет).

Осада Алжира флотом Карла V в 1541 г.

Но экспедиция христиан не задалась с самого начала: Карла предупреждали, что октябрь – далеко не лучший месяц для мореплавания и высадки. Флотилия императора по выходе из Италии попала в нехарактерный для того времени шторм и была отнесена к Корсике. Переждали, отплыли на Минорку – попали в мистраль. Наконец с Майорки перебрались к Алжиру – отменно укрепленный Барбароссами город-порт. Три дня погода препятствовала высадке, но 23 октября наконец христиане сошли на берег. Они почти беспрепятственно разогнали легких берберских всадников и обложили Алжир со всех сторон, кроме северной, тремя корпусами по 7000 человек.

Руководил гарнизоном осажденных Хасан-ага, доверенный евнух Барбароссы, сардинский ренегат. В его распоряжении были всего 800 турок и порядка 5000 арабов и берберов. На предложение Карла сдаться он ответил презрительным отказом. Что интересно, тогда в городе объявился святой-отшельник марабут, предсказавший, что сильный шторм уничтожит флот христиан. То ли он в самом деле разбирался в морском деле, то ли это было просто сказано для воодушевления единоверцев, но Хасан-ага широко провозвестил об этом. Его лучшие подразделения заняли для обороны главнейшие ворота – Морские, Баб-Азун и Баб-эль-Уэд, – и цитадель.

Мощная артиллерия императора начала крушить стены, и победа уже казалась близкой, но мусульман спасла сама природа. Началось с проливного дождя, который превратил почву в настоящее болото, лютый холод пробирал христиан до костей, еды с кораблей взяли мало, а достать новую было проблематично; главное – отсырел порох, поэтому своевременная вылазка турок обратила все пестрое воинство Карла в бегство, за исключением исконных и упертых врагов – мальтийских рыцарей, которые доблестно умирали, где сражались. Один из них в качестве вызова неверным даже смог вонзить свой кинжал в алжирские ворота Баб-Азун. Их отчаянная отвага позволила Карлу эффектно сесть на коня, ворваться в гущу беглецов и направить их обратно (если только это не легенда: во-первых, чересчур пафосно, во-вторых, где там по такой грязи скакунам порхать?). По крайней мере, император в своих золотых доспехах целый день под дождем стоял на холме и направлял действия своих раскисших войск.

Считается, что, если б он не потерял пару дней, а сразу по возможности вытащил бы корабли, артиллерию и все припасы на сушу, он мог бы победить. А так – 25-го числа разыгрался беспримерный шторм, поднятый ураганным северо-восточным ветром, который еще много веков спустя в Алжире называли Карловым штормом, и флот, стоявший в бухте, оказался бессильной игрушкой в руках стихии. Корабли срывались с якорей, врезались друг в друга, разбивались в щепы и тонули. Опытный Дориа, однако же, сумел вывести большую часть кораблей в море. 15 галер подались к берегу, где их экипажи тут же перекололи берберы. Та же участь ожидала всех, кому «посчастливилось» избежать пучины и добраться до берега. За 6 часов погибли порядка 150 кораблей. Весь берег от Шершеля до Алжира был усеян обломками и трупами. Испанский кардинал Талавера записал, бесстрастно поминая погибших смердов: «Во вторник поднялась такая страшная буря, что было не только невозможно выгрузить пушки, но многие мелкие суда просто перевернулись и тринадцать – четырнадцать галеонов тоже… Слава Богу, мы не потеряли никого, кто представлял бы значение, а только рядовых солдат, слуг, матросов».

На следующий день шторм утих, корабли Дориа вернулись в бухту. Карл понял, что надо отступать. Христиане бросили орудия и припасы и пошли месить грязь; солдатам приходилось отдыхать на уложенных рядами древках алебард, иначе они рисковали быть засосанными грязью; многочисленные речки, преисполнившись воды, уносили людей, пытавшихся для переправы через них перекинуть доски со своих разбитых кораблей. Их сопровождали, беспрерывно тревожа, турки и берберы.

Достигнув потрепанного флота, Карл столкнулся с новой проблемой – как разместить всех людей, если треть флота потонула? Он отдал приказ забить всех лошадей. 2 ноября христиане были готовы к отплытию, однако разразился новый шторм. Часть судов разбило, и их экипажи стали пленниками мусульман, прочие корабли беспомощно ожидали подобной участи; начался голод, Карл отсиживался в испанском форпосте на африканском берегу Буджае, а шторм не прекращался аж до 23 ноября. Только после этого горе-вояки отплыли в Испанию. Потери Карла составили примерно от 8000 до 12 000 матросов и солдат и 300 высокородных офицеров. Говорили, что тогда в Алжире пленный христианин стоил дешевле луковицы. Место, где храбро оборонялись мальтийцы, местные веками называли «Могилой рыцарей». Марабут-пророк, предсказавший гибель христианского флота, еще в XIX в. почитался как святой, и не исключено, что почитается и доныне. Алжирская легенда гласит, что, отплывая от африканского побережья, Карл кинул в море свою корону со словами: «Плыви, безделушка, пусть какой-то более удачный правитель спасет и наденет тебя». Так или иначе, это был его последний поход против сил ислама.

Погибшие каракки «Мэри Роуз» (1545 г.) и «Великий Гарри» (1552 г.)

Генрих VIII, король Англии (1491–1547), в излишних представлениях не нуждается. Не особенно заслуженно, на наш субъективный взгляд, он постепенно становится самым знаменитым королем Англии, затмевая достоинства доблестного Ричарда Львиного Сердца своими многочисленными пороками. Шестикратный муж, отправивший на плаху двоих своих жен. Ревностный католик, получивший от папы громкий титул «Защитник веры», однако после отказа папы развести его с первой женой он объявил себя главой Английской церкви и развел себя сам, попутно уничтожив старейшие монастыри Англии, переказнив монахов и забрав все церковные земли и добро. Что характерно, титул «Защитника веры» (Fidei defensor) за собой оставил, и он до сих пор входит в состав английского королевского титула и чеканится на монетах в виде сокращения fid. def. Отсек самую умную голову королевства – Томаса Мора, автора «Утопии». Сочинял музыку… В общем, в точности как представился король в «Обыкновенном чуде»: «Здравствуйте, я – король, дорогие мои. Тиран, деспот, коварен, капризен, злопамятен… И самое обидное, не я в этом виноват… Предки виноваты!… А сам я по натуре добряк, умница, люблю стихи, прозу, музыку, живопись, рыбную ловлю люблю. Кошек, да, я кошек люблю». Ну и, естественно, «почётный святой, почётный великомученик, почётный папа римский нашего королевства». Если ему ставят в заслугу создание централизованного государства абсолютистского типа, то от силы ему можно предоставить только вторую часть – с первой справился еще его отец Генрих VII, одержавший победу в Войне роз и сносивший огнем пушек замки последних мятежных феодалов. А вот где его солидный авторитет непререкаем – это в создании мощного флота совершенно новой для своего времени концепции, до которой он дошел сам в нескольких войнах с французами (он даже чуть не взял Париж).

Пушки на корабли ставили и до него, однако именно Генрих поднял корабельную английскую артиллерию на высоту небывалой эффективности: на свои корабли он ставил пушек много, даже очень много, это во-первых, и, во-вторых, вместо привычного всем разнобоя в калибрах он стремился к единообразию. Теоретически много одинаковых пушек громили врага намного эффективнее такого же количества разных, но и количество, повторим, было для того времени невиданным, просто ужасающим. Как и на дредноутах начала ХХ в., на королевских кораблях эпохи Генриха постепенно пришли к идее двух основных калибров, главного и вспомогательного.

Первым знаменитым образцом стала «Мэри Роуз», построенная в Портсмуте в 1510 г. и названная в честь сестры Генриха и геральдического символа королевского рода. Ее первоначальное водоизмещение составляло 500 тонн (после реконструкции в 1536 г. возросло до 700–800), длина – 45 метров, на ней стояли 4 мачты (в отличие от каракк более раннего времени, несших 2, иногда – 3 мачты), 78 орудий (после реконструкции – 92: 39 больших орудий и 53 малых). Экипаж составлял 200 матросов, 185 солдат и 30 пушкарей. В июле 1545 г. весьма перегруженная артиллерией каракка в ожидании нападения французов вместе с прочими 80 кораблями была направлена в пролив Те-Солент у острова Уайт. Налетевший шквал накренил ее, вода хлынула в открытые пушечные порты, и все было кончено: «Мэри Роуз» опрокинулась, уйдя на дно почти с всем экипажем, включая адмирала Джорджа Кэрью. Спаслись лишь от 35 до 40 человек.

Каракка «Мэри Роуз». Гравюра XVI в.

Попытки поднять гордость флота ни к чему не привели, достали лишь несколько пушек. О каракке вспомнили в 1840-х гг. Благодаря совсем небольшой глубине были подняты пушки с лафетами, луки, посуда и т. п. В поисках старинного добра корабль подорвали, достали еще много интересного, однако ввиду отсутствия какого-либо понятия о необходимости консервации подводных находок большая их часть оказалась утраченной. К «Мэри Роуз» вернулись уже в 1960-х гг., теперь уже с профессиональным подходом и совсем иным уровнем знаний и технологий. Оказалось, большая часть корабля, пребывая в заиленных отложениях, все же уцелела (пришел в полное разрушение лишь ахтеркастель (задняя башня), обнажившийся после подрыва; такие башни являлись настоящими крепостями на судне, позволяя вести с них обстрел противника и обороняться при абордаже до последнего). К 1982 г. останки и мелкие находки были извлечены, надлежащим образом обработаны и ныне выставлены в особом музее Портсмута. Типичная бомбарда с лафетом, поднятая с «Мэри Роуз», представляла собой длинное тонкое орудие (ит. tromba), сваренное или скованное из железных листов и перехваченное 14 железными кольцами (во избежание обычного для примитивных орудий разрыва), довольно толстостенное, на длинном деревянном ложе-лафете, изготовленном из дуба. Пара деревянных колес была всего одна и располагалась у открытой части ствола, так называемого «мурла», а вот сзади располагалась зарядная камора (ит. cannone). Она была съемной: ее отсоединяли от ствола, помещали в нее боевой заряд, с помощью вытянутого прямоугольного ящика на задней части лафета вводили в ствол, заряженный каменным, свинцовым или железным ядром. Затем через запальное отверстие картуз с порохом протыкали раскаленным прутом или крюком (для чего около пушек стояли железные жаровни с горящими древесными углями). После одного выстрела, охладив бомбарду, к ней просто-напросто подставляли новую камору, что гораздо убыстряло скорострельность тогдашних, повторимся, весьма примитивных орудий. Как правило, при каждом таком орудии было порядка четырех сменных камор. Большие бомбарды, из меди, отливались наподобие колоколов.

Построенный в 1514 г. корабль носил помпезное название на смеси английского и французского языков (видимо, намек врагу на скорую победу и коронацию Генриха, как короля Франции) «Хенри Грэйс (или Грас) а Дье» – «Генрих, [король] Божией Милостью». Естественно, английские моряки дали ему более короткое имя – «Грэйт Харри», то есть «Большой (или Великий) Гарри». Чего уж тут было больше – намека на королевское величие вообще, на величие самого построенного корабля или на физическую тучность короля-гиганта (достаточно взглянуть на так называемый Гринвичский доспех из собрания Тауэра, чтобы оценить королевские пропорции). Правда, Генрих располнел гораздо позже постройки этого корабля, но и когда родилось английское народное название этого судна, мы сказать не можем (Орацио Курти утверждает, что корабль получил это прозвище еще на стапеле). Да это и не важно.

За два года и 14 000 фунтов корабельным мастером Уильямом Бондом в Вулидже был выстроен первый в мире двухдечный (дословно «двухпалубный», но тут военно-морская хитрость: на самом деле двухдечный корабль был трехпалубным, просто верхняя – открытая – палуба «не считалась») боевой корабль с четырьмя мачтами. Водоизмещение роскошно украшенного гиганта составляло порядка 1500 тонн (после реконструкции 1536 г. оно уменьшилось до 1000), длина по разным данным – от 38–40 метров по килю до 50–51,4 метра по главной палубе, ширина по палубе – 9 метров, ширина наибольшая – 11,4—12,5 метра, высота палубы – 8,1 метра, осадка – 5,5 метра. Экипаж – 900 человек разных специальностей, после реконструкции 1536 г. – 301 матрос, 349 солдат и 50 пушкарей. Первоначально «Великий Гарри» нес 184 орудия (по другим данным – 195): 54 (или 43) крупных бронзовых и 130 железных, более мелких. Известно их расположение: мелкие были рассредоточены на верхних надстройках кормы и носа, тяжелые – следующим образом. На двух закрытых палубах стояли по семь орудий с каждого борта, на верхней (открытой) – по шесть, по четыре на квартердеке (части конструкции кормы) и по три на палубе полубака (в носу). Поскольку гигантский корабль имел отвратительную поворотливость и не менее плохую остойчивость, в 1536 г. его модернизировали, понизив высоту и несколько сократив вооружение – до 151 орудия (или даже 122–124, из них 21 медное и 103 чугунные). К орудиям полагался запас пороха (4800 фунтов крупного и 14 400 фунтов мелкого), 60 ядер для крупнокалиберных пушек и 120 – для мелкокалиберных, также имелись в наличии 500 луков с запасом тетив и стрел, 200 пик и прочее оружие; нередко в комплект корабельного хозяйства входила щелочь, которую бросали в лицо лезущим на абордаж врагам.

Что касается общей конструкции корпуса, то он был яйцеобразным – с завалом бортов к центру, что препятствовало взятию его на абордаж; корма плоская, всего двухуровневая – с квартердеком и полуютом; кормовой мостик – открытый, был защищен только тентом или решеткой; баковая (носовая) надстройка – трехуровневая, верхний из них был закрытым только позади фок-мачты. На двух передних мачтах паруса были прямоугольными, на двух задних – косыми латинскими; под бушпритом был прямой блинд. Обшивка крепилась «внакрой» деревянными нагелями.

Останки «Мэри Роуз»

«Великий Гарри» честно отслужил свое, побывав и представительским королевским кораблем и получив свою порцию французских ядер при обороне Портсмута в 1545 г. Он пережил своего короля, и даже получил новое имя в честь нового – Эдуарда VI, единственного сына Генриха, умершего в 16 лет в 1553 г. А за год до того (а по иным данным – именно в год смерти юного короля) не стало и великолепного корабля – он сгорел, находясь на стоянке в Вулидже, где он некогда и сошел на воду. Сгорел нелепо, по небрежности – от опрокинутой свечи. Теперь о нем напоминает витраж с его изображением в городской ратуше этого города. Впрочем, есть основания полагать, что найденные во второй половине ХХ в. корабельные останки на реке Хэмбл принадлежат именно «Великому Гарри».

Стихия против Великой армады (1588 г.)

Когда Елизавета I (1533–1603; правила с 1558 г.) – дочь Генриха VIII от его второй жены, обезглавленной Анны Болейн, – взошла на престол, в ее распоряжении были всего 27 исправных военных кораблей, да еще один в ремонте; на момент ее кончины английский флот насчитывал 42 боеспособные единицы – вполне прилично, если учитывать постоянные потери в Испанских войнах.

Столкновение Англии с Испанией наступало неминуемо, и «корни» этого конфликта произрастали еще со знаменитого первого развода короля Генриха с Екатериной Арагонской. Но был момент, когда, казалось, Англия попадет в полное подчинение самой могущественной тогда державе мира (не будем забывать, что испанской короне Габсбургов, помимо собственно Испании, принадлежали земли в Италии, Германии, Нидерландах и, главное, неиссякаемые золотоносные источники Америки; в 1580 г. на основании унии она еще поглотит Португалию с не меньшими владениями в Индии и т. п.). В 1554 г. 26-летний наследный испанский принц Филипп стал мужем 39-летней старшей дочери Генриха Марии, королевы Англии (1516–1558; правила с 1553 г.), оставшейся в истории под говорящим прозвищем «Кровавая». Она вернула страну в лоно католической церкви, и по острову запылали костры с «еретиками». Народ был недоволен, опасаясь, что принц-фанатик, провозглашенный в 1556 г. королем Испании, станет заодно и официальным королем Англии, и все вздохнули с облечением, когда Кровавая Мария умерла, так и не родив наследника, и престол перешел к протестантке Елизавете. Филипп пытался было сохранить свое «приданое», женившись на сестре своей покойной жены, но Елизавета ему отказала (войдя в амплуа «королевы-девственницы», она так из него и не выйдет, высокопарно заявив, что обручилась с Англией; эффектно, но вряд ли разумно, учитывая династический кризис), и можно сказать, родственные счеты весьма скоро переросли в межгосударственные.

Славные английские пираты (Фрэнсис Дрейк (1540–1596), Ричард Гренвилл (1542–1591), Джон Хокинс (1532–1595) и др., все – будущие участники разгрома Армады) постоянно, с попустительства Елизаветы, грабили испанские галеоны, доверху набитые вывозимыми из Америки золотом и серебром, при этом не было особым секретом, что королева сама спонсировала эти экспедиции, приносившие ей 4000 % прибыли. Это также сыграло свою роль в решении Филиппа вторгнутся в Англию, вернуть ее в лоно католической церкви, ну а участь королевы-еретички должна была быть весьма печальной… Тем более что она деятельно поддерживала восставшие в 1566 г. против короля протестантские Нидерланды.

Задуманное Филиппом грандиозное предприятие требовало долгих сборов, начатых в 1586 г., и изрядной подготовки, отчего стало быстро известно в Англии. Поскольку военная мощь империи Габсбургов была неисчерпаема, было очевидно, что высадка ее армии в Англии означает захват королевства со всеми вытекающими последствиями: оставалось одно-единственно посильное решение – не допустить этой высадки. По указу королевы строятся новые боевые корабли, реквизируются торговые суда, усиливается сложившаяся много веков назад «береговая стража» – как воинскими подразделениями, так и новыми укреплениями. Более того, дерзкий Дрейк в 1587 г. напал на испанский порт Кадис и уничтожил стоявшие там на якоре 30 кораблей врага, тем самым задержав карательную экспедицию на год.

Но нашествие было неотвратимо: в итоге Филиппом была собрана Великая (иначе – Непобедимая) армада, о которой говорили, что ее было тяжело нести ветру и под тяжестью ее стонал океан. В нее входили порядка 130–141 судна, из них тяжелых галеонов, увенчанных кастлями, – 33. Свои контингенты выставили не только Испания и Португалия, но и иные подвластные королю земли – Италия (4 галеаса), некоторые германские государства, а также союзники, например Рагуза (Дубровник; вряд ли читатель ожидает увидеть среди кораблей испанского короля такой, со славянским названием, – «Sveti Nicola»). Эти корабли несли порядка 2430 орудия при 5000 зарядах пороха и 124 000 ядер, 1389 офицеров, 18 973 солдата, 8050 матросов, 2088 галерных рабов-гребцов, 180 священников, различный гражданский – чиновнический, медицинский, обслуживающий и прочий – персонал. Мало того, достигнув Испанских Нидерландов, Армада должна была принять на борт 30-тысячную армию герцога Алессандро Пармского, после чего высадить все воинские части на английском побережье. Далее – на Лондон.

Командовал Армадой Алонсо Перес де Гусман, герцог Медина-Сидония, кузен короля, – хороший организатор, но посредственный флотоводец; впрочем, вина короля в разгроме Армады была больше. Гусман предупреждал, что предприятие подготовлено плохо и все может кончиться плачевно, но Филипп послал ее на бойню с точно таким же ослиным упрямством, с которым Николай II послал на убой флот З. П. Рожественского к Цусиме, несмотря на то что Зиновий Петрович доносил с Мадагаскара о невозможности решить поставленную задачу после падения Порт-Артура. Аналогия полнейшая.

Армада, разделенная на несколько дивизионов (эскадры Португальскую, Кастильскую, Бискайскую, Гипускоанскую (Баскскую), Андалузскую (Кадисскую) Левантийскую (Средиземноморскую), а также наемную Немецкую, Неаполитанскую эскадру галеасов, эскадру галер и эскадру паташей и забар), добиралась из Лиссабона до Англии порядка двух месяцев – с 29 мая. В Ла-Манше ее уже поджидал английский флот примерно из 90 кораблей под командой лорда-адмирала барона Чарлза Говарда (1536–1624). Восставшие Нидерланды также послали корабли «врагу своего врага»: в те времена отношения между Англией и Голландией были весьма доброжелательными и трогательными, Голландию помпезно именовали «протестантской сестрой Англии», что позже, из-за торговой конкуренции, не мешало любезным сестрам, фигурально выражаясь, драть друг дружке волосы в нескольких войнах. Сама королева прибыла к театру военных действий, облаченная в доспехи и шлем с белым плюмажем на голове, и на берегу обратилась к воинству и флоту с такими словами: «Знаю, выгляжу я слабой и хрупкой женщиной, но у меня сердце и дух короля, короля Англии. Защищая мое королевство, клянусь честью, я сама возьмусь за оружие, стану вашим военачальником».

Гравелинское сражение. Художник Николас Хиллиард. Начало XVII в.

Первые боевые столкновения начались 31 июля и длились несколько дней. Сразу стало явным преимущество английских кораблей и пушек: суда были легкие, маневренные, орудий – много, причем скорострельных и дальнобойных, но удача улыбнулась англичанам только 7 августа. Испанский командующий сделал большую ошибку, затащив всю Армаду в Ла-Манш и поставив на якорь у Кале, где она должна была принять на борт армию герцога Пармского, – и тут англичане подожгли часть вражеского флота с помощью брандеров. Другие капитаны в панике рубили якорные канаты, что имело важные последствия: во-первых, Армада не могла принять на борт десант, во-вторых, ее корабли в беспорядке начало сносить на север. На следующий день англичане дали знаменитое победоносное сражение у Гравелина; оно было бы для испанцев еще печальнее, если б к вечеру не разыгрался шторм, разъединивший противоборствующие стороны. Вот теперь, как говорится, и начнется сказка, а то всё присказка была: мы ж описываем не хронику военных действий, а кораблекрушения.

Первоначально испанский флот помчало к голландским берегам, на которые, казалось, он их все и выбросит, и некоторые действительно погибли, но затем внезапно переменился и понес суда обратно к Англии, на север. Зная, что отход по направлению к Кале ему совершить не удастся из-за поджидавшего его там английского флота, герцог Медина-Сидония решил вывести свой потрепанный флот из игры, обведя его вокруг Шотландии и мимо Ирландии. Это решение стало поистине роковым.

21 августа герцог писал (пер. с англ. – Е.С.): «Долгая плохая погода, резко меняющаяся… 4 ночи подряд – страшная буря с сильнейшими ветрами, густым туманом и дождем… Божией милостью, вчера в полдень ветер сдвинулся на запад, что более нам благоприятно: таким образом, мы можем плыть по направлению к югу… Теперь ветры переместились к вест-норд-весту… Все несчастье Армады заключилось в этом ужасном путешествии». Главный казначей Армады Педро Коко Кальдерон свидетельствует (пер. с англ. – Е.С.): «С 24 августа по 4 сентября мы плыли, невесть куда, сквозь постоянные штормы, туман и шквалы. Следовало держаться в открытом море, чтобы корпус судна мог выдержать все это с наветренной стороны, отчего мы не могли отыскать основную часть флота до 4-го числа, когда наконец соединились с ней… С 5-го числа, проплывая мыс Клиар (посреди побережья Ирландии. – Е.С.), продолжали держаться с наветренной стороны, такелаж рвался, мы приняли много воды… У западного побережья Ирландии наш корабль оказался совсем рядом с островом, и там было сильнейшее течение, представлявшее серьезную опасность для судна. Тогда казначей Кальдерон (он, словно Цезарь, пишет о себе в 3-м лице. – Е.С.) приказал следовать курсом норд-вест, что позволило кораблю отойти [от берега] на 30 лиг; хотелось бы верить, что и прочая Армада поступила таким же образом. Если нет – она наверняка потеряет множество кораблей, поскольку берег скалист, море тяжко бьет, а ветры сильно дуют с моря».

Казначей оказался хорошим предсказателем. Существует карта западного побережья Ирландии с обозначением расположения мест крушений 25 кораблей Армады. С севера на юг лежат: «Герона» (или «Жирона», неаполитанский галеас), «Ла Тринидад Валенкаре» (нао, он же «Санто Спирито», Левантийская эскадра), «Джулиана» (нао, Левантийская эскадра), неизвестный, «Дукеза Санта Анна» (нао, он же «Дукеза Медина Седония», Андалузская эскадра), 4 безымянных, «Сан-Хуан» (вице-флагман Португальской эскадры, галеон либо нао или паташ – известны три судна в составе Армады с таким названием), «Лабия» (нао, вице-флагман Левантийской эскадры), 2 безымянных, «Ла Рата Энкоронада» (или «Санта Мария Рата и Коронада», нао, Левантийская эскадра), безымянный, «Эль Гран Грин» (нао, вице-флагман Бискайской эскадры), 2 безымянных – вместе с «Грином» они лежат посреди побережья, у мыса Клиар; далее к югу: «Корабль Фландрии», «Корабль Святого Себастьяна» (паташ Бискайской эскадры; такие формы встречались и на русском флоте XVIII в., например «Корабль трех иерархов»), «Сан Маркос» (галеон Португальской эскадры), «А Забра», бискайский корабль, «Сан Хуан де Фернандо Нарра» и «Нуэстра Синьора де ла Роза» (нао, вице-флагман Гипускоанской эскадры).

Франциско де Куэллар, капитан галеона «Сан-Педро» из Левантийской эскадры (водоизмещение – 530 тонн, 24 орудия; на борту – 90 матросов и 184 солдата), год спустя писал из Антверпена (пер. с англ. – Е.С.): «Верю, вас изумит это письмо, ибо у вас мало надежд, я полагаю, на то, что я остался жив. Чтоб уверить вас в этом, я сейчас и пишу, дабы поведать о тех великих испытаниях и несчастьях, которые я испытал с того дня, как Армада отправилась из Лиссабона в Англию, и от которых Господь Своей неисчерпаемой милостью меня избавил. Более года у меня не было возможности написать вам, и не мог я сделать этого прежде, чем Бог привел меня в Штаты Фландрии, куда я прибыл 12 дней назад со всеми теми испанцами, которые спаслись с потерпевших крушение кораблей в Ирландии, Шотландии и Шетландии (имеются в виду Шетландские острова, именно пишущиеся через «е» – крайняя северная точка Великобритании. – Е.С.), бывших среди более чем 20 самых крупных в Армаде. На них прибыла великая армия блестящих пехотинцев, много капитанов, прапорщиков, квартирмейстеров и прочих военных офицеров, также много дворян и отпрысков знатных семей; из числа последних – а их было более 200 – лишь 5 едва спаслись, прочие утонули или, доплыв до берега, были изрублены на куски английскими гарнизонами, поставленными королевой в Ирландии. Искренне предав мою душу Господу и Пресвятой Деве, Его Матери, я был избавлен из моря и от врагов моих, с компанией в более чем 300 воинов, спасшихся и доплывших до земли. С ними я разделял все трудности, более 7 месяцев, скитаясь нагим и босым по горам и лесам, среди дикарей, населяющих те области Ирландии, где мы потерпели крушение».

Далее капитан сообщает, что во время продвижения Армады на север он был вызван на борт «Лабии» – вице-флагмана Левантийской эскадры, обвинен ее командующим Мартином де Бертендоной в неисполнении приказов и приговорен к смерти. Затем он пишет (пер. с англ. – Е.С.): «Я остался на борту его корабля, где все мы вскоре оказались в смертельной опасности от поднявшегося шторма: швы разошлись, и вода прибывала час от часу, мы не успевали откачивать ее помпами. Мы уже отчаялись в спасении, пока Бог не послал его, ибо герцог (Пармский с войсками. – Е.С.) так и не появился, и вся Армада настолько была раскидана штормом, что некоторые корабли направились к Германии, прочие к островам Голландии и Зеландии, где они попали в руки врагов, другие к Шетландии (Шетландским островам. – Е.С.), в то время как все прочие – к Шотландии, где они утонули или сгорели. Более 20 были потеряны у берегов королевства Ирландии – самые храбрые и лучшие в Армаде.

Я, как уже сказал, был на борту одного из левантийских кораблей, и еще двое больших плыли рядом с нами, чтобы в случае необходимости оказать помощь. На борту одного из них был квартирмейстер дон Диего, горбун; будучи не в силах из-за сильного встречного ветра обогнуть мыс Клиар в Ирландии, он был вынужден направиться к земле с этими тремя кораблями, которые, как я сказал, были очень большими, и мы встали на якорь примерно в полулиге от берега, и там мы оставались 4 дня без провизии и каких-либо возможностей достать таковую. На пятый день на нашем траверзе (направлении, перпендикулярном диаметральной плоскости корабля; быть на траверзе – значит находиться к кораблю под прямым углом в 90 градусов. – Е.С.) на нас обрушился такой сильный шквал, что море запрыгало до небес, канаты не могли держать натяжение, паруса оказались совершенно бесполезны, и корабли вынесло на песчаный пляж, по сторонам которого стояли высокие утесы. Ничего подобного я никогда не видел: в течение одного часа все три корабля были разбиты вдребезги, и менее 300 человек спались, более же 1000 утонули, и среди них – много важных лиц, капитанов, знатных людей и иных.

Дон Диего Энрикес встретил свою смерть наиболее презренным способом из всех возможных: в страхе из-за могучего моря, разбивающего корабли, он, сын графа Виллафранка и два других португальских дворянина, забрав с собой драгоценностей и монет на сумму более чем в 16 000 дукатов, заняли шлюпку с крытой палубой и спустили ее, приказав прочим закрыть за ними спусковой люк и законопатить его. Однако порядка 70 остававшихся в живых на корабле бросились на эту лодку, надеясь добраться на ней до суши, и большая волна накрыла и потопила ее, сметя всех [людей]. Потом она еще долго болталась взад-вперед по морю, пока ее не выбросило на сушу вверх килем, отчего люди, скрывавшиеся под палубой, и приняли смерть. Полтора дня спустя ее обнаружили и вытащили местные дикари; перевернули ее, чтобы вытащить гвозди и прочие металлические изделия, прорубили люк и извлекли трупы. Дон Диего испустил дух у них на руках, они раздели его, взяли все драгоценности и деньги, что были [у погибших], и бросили тела на землю непогребенными.

Поскольку происходившее было необычайным и истинным, я хочу рассказать вам обо всем так, чтоб вы знали, как погибли эти люди; но справедливо описать и мое собственное спасение и как я достиг земли; я забрался на самый верх кормы моего корабля и, вручив мою душу Богу и Богоматери, смотрел, какие великие и ужасные сцены разворачивались перед моими глазами. Многие утонули внутри кораблей; другие бросались в море и шли на дно, не показываясь более; иные цеплялись за плоты, бочки и плававшие обломки древесины; прочие громко кричали со своих кораблей, умоляя Бога помочь им; капитаны бросали свои [золотые] цепи и деньги в море; иных волны смывали не только с кораблей, но даже [вымывали] изнутри судов. Я смотрел до отвращения на это торжество [смерти] и не знал, что делать и как попытаться спастись, ибо я не умею плавать, да и ветер на море был очень велик. Более того, побережье и пляж были преисполнены врагами, танцующими и прыгающими от восхищения при виде наших горестей, и кто бы из наших ни ступил на берег, 200 дикарей и прочих врагов окружали его, обнажали, грубо обращались и серьезно ранили. Все это ясно видели с терпящих крушение кораблей, и опасность с одной стороны казалась мне не меньшей, чем с другой.

Я направился к военному прокурору, да простит его Бог (видимо, тот самый судейский, который приговорил автора письма к казни. – Е.С.), который был удручен горем и несчастен, и сказал, чтоб он попытался спасти свою жизнь прежде, чем корабль развалится на части, ибо ему осталось держаться не более нескольких минут – и так на самом деле и случилось. Большая часть команды уже утонула или погибла [иным способом], включая всех капитанов и офицеров, когда я вознамерился спастись, забравшись на [почти] отвалившийся кусок корпуса; военный прокурор последовал за мной, отягощенный кронами, зашитыми в его дублете и чулках. Но мы не нашли способа отделить [этот] кусок борта, так как его держали толстые железные цепи, и волны и обломки, бившиеся об него, сильно нас поранили. Я попробовал найти другой путь к спасению и схватил большой [деревянный] люк размером с хороший стол, который Бог в Своей милости послал мне; но когда я попробовал забраться на него, то погрузился в воду на шесть фатомов (фатом – морская сажень, 1,8288 метра. – Е.С.) и, нахлебавшись, чуть не утонул. Когда я снова оказался на поверхности, я позвал военного прокурора и помог ему вскарабкаться ко мне на люк, но, когда мы оттолкнулись от корабля, нас накрыл удар такой волны, что прокурор не смог удержаться, его смыло, и он утонул. Он громко взывал к Богу, пока тонул. Я не мог помочь ему, потому что люк, не уравновешиваемый более с одной стороны [смытым прокурором], начал переворачиваться, и в этот момент кусок дерева сильно ударил мне по ногам, и с большим усилием я удержался на люке, моля Богоматерь Онтанарскую спасти меня. Одна за другой меня накрыли четыре больших волны, и не знаю, как я, не умея плавать, оказался на берегу. Я был окровавлен, слишком слаб и изранен, чтобы стоять.

Враги и дикари на пляже, раздевавшие каждого выплывавшего на берег человека, не тронули меня и даже не подошли ко мне, видя, как я уже сказал, что случилось с моими ногами, руками и что все мое белье было запятнано кровью. Так, я медленно полз мимо окоченевших нагих испанцев, оставленных без клочка одежды и дрожащих от холода, особенно сильного в тех обстоятельствах. Когда настала ночь, я лег в уединенном месте, подстелив на землю камыш, ибо я ужасно страдал от боли. Вскоре ко мне подошел красивый молодой человек в чем мать родила и в состоянии такого ужаса, что он не мог не только [вообще] говорить, но даже и сказать мне свое имя. Было, должно быть, 9 часов ночи, ветер улегся, море стало спокойнее. Я промок до самой кожи и был полумертв от боли и голода, когда внезапно показались двое людей, один вооруженный, а другой нес в своих руках огромный железный топор; когда они достигли места, где мы с моим компаньоном мирно пребывали, не показывая виду, что что-то происходит, они, увидя нас, прониклись к нам жалостью и, не говоря ни слова, нарезали камышей и травы и прикрыли нас. Затем они отправились на побережье вскрывать сундуки и все, что могли найти, вместе с двумя сотнями дикарей и англичан из расположенных поблизости гарнизонов.

Я постарался немного отдохнуть и действительно заснул, но около часу был разбужен от своей глубокой дремы большим шумом, производимым более чем 200 всадниками, спешащими на грабеж и для того, чтоб уничтожить корабли. Я повернулся и заговорил с товарищем, чтоб проверить, спит ли он, и, к моему глубочайшему сожалению и горю, обнаружил, что он мертв. Впоследствии я узнал, что он был человеком значительным. Там он и лежал на траве среди прочих 600 мертвых тел, выброшенных морем, и их пожирали вороны и волки, ибо некому было похоронить их, даже бедного дона Диего Энрикеса.

Когда рассвело, я начал медленно идти в поисках какого-нибудь монастыря (Ирландия – доныне страна по преимуществу католическая. – Е.С.), где я мог бы неплохо оправиться от ран; после великих волнений и страданий я все же нашел его, но он оказался покинутым, храм и изображения святых сожжены, все разрушено, а внутри храма 12 испанцев повешены английскими протестантами, которые рыскали по окрестностям, разыскивая нас, и вешая тех, кто спасся из моря. Все монахи в ужасе бежали в горы от своих врагов, которые предали б их смерти, если поймали бы, ибо таков был обычай, не оставлять в целости ни [почитаемой] гробницы святых, ни кельи отшельников, но все уничтожать, обращая в поилки для коров и свиней. Я пишу так подробно, чтобы вы могли представить все опасности и несчастья, которые свалились на меня, и прочесть это письмо в качестве развлекательного послеобеденного чтения, ибо может показаться, что оно взято из какого-нибудь романа о странствующих рыцарях.

Не обнаружив в монастыре никого, кроме висевших на железных решетках храма испанцев, я поспешил наружу и пошел по пути, ведущему в большой лес, и, пройдя по нему примерно милю, встретил грубую дикарку возрастом более 80 лет, которая вела в лес 5 или 6 коров для того, чтоб спрятать их от англичан, расквартировавшихся в ее деревне. Когда она увидела меня, понимая, кто я есть, спросила: «Ты испанец?» Я знаками показал, что она права и что я спасся с потерпевшего крушение корабля. Она начала причитать и сильно плакала, показывая знаками, что ее дом разорен и что я не должен идти туда, где много врагов, которые режут глотки испанцам. Все это были ужасные и печальные для меня новости, одинокого, с ногами, почти сломанными плававшим куском дерева. В итоге того, что мне сказала старуха, я решил вернуться к берегу, где лежали разбитые три дня назад корабли и где местные торопливо разбирали все наши пожитки по своим хижинам. Я не решился ни показаться им, ни самому подойти к ним, чтоб они не содрали с меня моих лохмотьев или даже не убили бы, но вот, я увидел двух испанских солдат, голых, как в момент рождения, направлявшихся ко мне, с плачем призывая Бога помочь им. У одного из них была на голове глубокая рана, полученная от тех, кто раздел его. Я позвал их из своего укрытия, они подошли ко мне и все рассказали о жестоких убийствах и прочих карах, учиненных над более чем сотней испанцев, попавших в плен к англичанам. Это были довольно печальные новости, но Бог дал мне сил, и, вверив себя Ему и Его Благословенной Матери, я сказал этим двум солдатам: «Пойдем к кораблям, которые разоряют эти люди; может, мы найдем там что-нибудь поесть и выпить». Ибо я воистину умирал от голода.

На нашем пути мы находил тела мертвецов, печальное и жалостное зрелище; их все еще выносило морем, и более 400 их лежало распростертыми на пляже. Мы узнали некоторых из них, например дона Диего Энрикеса, и даже в том печальном состоянии, в котором я пребывал, я не смог пройти мимо него, чтобы не похоронить его в яме, которую мы выкопали в песке у края воды. Рядом с ним мы положили еще одного достойного капитана, моего большого друга, и прежде, чем мы закончили их погребать, 200 дикарей подошли посмотреть, что мы делаем. Мы показали им знаками, что хороним этих людей потому, что они были нашими братьями, и чтобы их не склевали вороны; затем мы ушли и искали пропитание на берегу, например выброшенные морем галеты. Тут ко мне подошли четыре дикаря, намереваясь раздеть, но был и другой, который пожалел меня и заставил их отойти, увидя, что они плохо обращаются со мной. Должно быть, это был их вождь, потому что они подчинились ему. Этот человек, по благодати Божией, защитил меня и моих двух товарищей; он отвел нас прочь и был с нами какое-то время, пока не вывел нас на дорогу, ведущую от берега к деревне, в которой он жил, сказав нам ожидать его там, а когда вернется, направит нас в безопасное место».

Де Куэллар и еще 18 спасшихся испанцев были переправлены «на негодном судне» в Шотландию, где его злоключения продолжились; 22 октября 1589 г. он прибыл в Дюнкерк, «вновь ободранный донага». Как это случилось – читаем далее (пер. с англ. – Е.С.):

«В то время во Фландрии жил шотландский купец; он предложил Его Высочеству (герцогу Пармскому, занимавшему в то время Южные Нидерланды, включая Антверпен и Дюнкерк. – Е.С.) свои услуги, чтобы приплыть за нами в Шотландию, разместить на четырех судах (явно там собралось к тому времени достаточно испанцев. – Е.С.) вместе с необходимой провизией и доставить Его Высочеству во Фландрию [за вознаграждение] по пять дукатов за каждого привезенного испанца. Договор был заключен, и он прибыл за нами, взял нас на борт, безоружными и нагими, какими мы были, и повез через порты, принадлежавшие королеве Елизавете, что обещало нам безопасное плавание меж флотами и кораблями ее королевства. Но все это оказалось обманом, так как [враги Испании] договорились с кораблями Голландии и Зеландии, чтобы они вышли в море и ожидали нас у отмели Дюнкерка, где всех нас предали бы мечу до единого человека. Голландцы исполнили этот договор и поджидали нас полтора месяца у вышеозначенного порта Дюнкерк и, не будь Божьей помощи, захватили бы нас там. Но Божьей благодатью, два из четырех наших кораблей бежали и выбросились на отмель, где разбились в щепы. Тогда враги, видя наши усилия спастись, подвергли нас сильному артиллерийскому огню, так что мы вынуждены были броситься в море, полагая, что настал конец. Из Дюнкерка не могли послать лодки, чтобы помочь нам, ибо слышали частую канонаду врага; уровень моря был высок, дули сильные ветры, так что мы были в крайней опасности. Однако мы уцепились за обломки древесины, в то время как некоторые шотландские солдаты и капитан утонули. Я достиг берега в одной рубахе, и некоторые из солдат Медины, бывших там, пришли ко мне на помощь. Печальное зрелище представляли мы, входя в город, вновь низведенные до наготы, в то время как прямо перед нашими глазами голландцы рубили в куски 270 испанцев, прибывших на судне, привезшем нас в Дюнкерк, из них осталось в живых не более трех человек. Сейчас они расплачиваются за это злодеяние, ибо с того времени более 400 пленных голландцев были обезглавлены. Вот все, что я хотел написать вам касательно этих событий.

Из города Антверпена, 4 октября 1589 г.».

Вот так испанцы попытались завоевать Англию. Англичане говорили об Армаде так, пародируя слова Цезаря: «Пришла, увидела, бежала». Потери в кораблях составили более половины (порядка 80, из них 15 – пленены), из них три четверти – от бурь; людские потери оценивались примерно от двух третей до трех четвертей экипажей (более 20 000 человек). Англичане лишились от 6000 до 8000 человек, но не потеряли ни единого корабля (исключая 8 брандеров, обреченных самим своим назначением поджигать собой вражеские суда). Философ и писатель Фрэнсис Бэкон изрек: «Бог, видимо, все-таки предпочитает англичанин» – возможно, по поводу того, что обе стороны до схватки признали Вседержителя своим верховным главнокомандующим. Елизаветинские пираты получили рыцарские звания и адмиральские чины; великая победа 1588 г. поистине сделала Англию «Владычицей морей». Нет, морское могущество испанцев было далеко не сломлено, и они вскоре не раз это доказали, однако англичанами было достигнуто главное: разработаны принципы владения морем. Оставалось их воплотить!

Катастрофа шведского корабля «Васа» (1628 г.)

«Ничего сверх меры», – говорили древние греки. Или в несколько иной форме – «Излишество вредит». То и другое относится к трагической истории роскошного шведского корабля, названного в честь правящей королевской династии Васа (Ваза). Новейший роскошнейший корабль должен был стать флагманом королевского флота, демонстрируя всем величие и могущество шведских королей… А потребность в этом была весьма насущная. Пусть Швеция в XVII в. обратила Балтийское море практически в свое внутреннее, ее солдаты катком утюжили бранные поля Европы, а вот с происхождением у династии были нелады.