100 великих катастроф на море

Каракалла много воевал на Западе и Востоке, хотя проявил себя более как выносливый воин, нежели как разумный полководец, по меткому выражению Е. В. Федоровой. Интересующее нас происшествие произошло во время его похода на Восток в 214–217 гг. Военная экспедиция началась в Равенне – базе римского флота со времен Октавиана Августа. Как пишет Э. Хаттон (пер. с англ. – Е.С.): «Именно война с Секстом Помпеем явно показала, каким быть будущему Равенны. Во время этих событий мы уже обнаруживаем Равенну, как обустроенный морской порт, видимо, вспомогательный (на том побережье) по отношению к Брундизиуму, как Мизены на Тирренском море по отношению у Путеолам; и там Октавиан строил корабли. Однако лишь когда Октавиан одолел всех своих врагов и сделался императором, учредил и в общем отрегулировал свое великое правление, он избрал Равенну главным портом всей Италии на востоке, так же как Мизены – на западе. В войнах, которые Октавиан вел за то, чтоб овладеть монархией, установленной его великим дядей, он познал две вещи. Он узнал необходимость и ценность власти на море и понял уникальную позицию Равенны в отношениях Востока и Запада».

По словам Тацита, «Италию на обоих морях охраняли два флота: один со стоянкой в Мизенах, другой – в Равенне». По взвешенным оценкам, в том и другом флотах пребывали по 80 больших кораблей. Флавий Вегеций Ренат (IV в. н. э.) писал: «Обыкновенно у Мизенского мыса и в Равенне стояло по легиону с флотом, чтобы быть близко на случай защиты города, чтобы, когда того потребуют обстоятельства, без замедления, без объездов они могли двинуться на кораблях во все части света. От флота в Мизенах поблизости находились Галлия, Испания, Мавритания, Африка, Египет, Сардиния и Сицилия. Из Равенны же флот обыкновенно плыл прямо в (оба) Эпира, Македонию, Ахайю, Пропонтиду, Понт, на Восток, к Кипру и Криту, так как в военных делах быстрота обычно приносит больше пользы, чем доблесть».

Так что именно из Равенны флот Каракаллы направился в Альтин; позднее, судя по приведенному ниже тексту, к нему присоединился самодержец, и в Геллеспонте с кораблем императора произошло неприятное происшествие (Ч. Старр ошибочно пишет, что судно затонуло), а Каракаллу спас префект флота, как о том повествует Элий Спартиан: «Путь по Фракии он совершил вместе с префектом претория, а затем, переправившись в Азию, он подвергся опасности кораблекрушения – сломалась мачта, так что он должен был вместе с телохранителями пересесть в челнок. Начальник флота взял его на трирему, и он таким образом спасся».

Однако по империи распространили известие, что это сделал сам греко-египетский бог Серапис, даже соответствующую монету в городе Никея отчеканили, посему само имя флотского префекта-спасителя до нас не дошло. Равеннский флот дошел тогда до Берита (современный Бейрут), где был обнаружен надгробный памятник равеннского триерарха времени парфянского похода Каракаллы. За отличие в этой кампании и равеннский флот, и действовавший с ним в паре мизенский получили от императора почетные названия «верный мститель» – pia vindex.

Сам победоносный Парфянский поход завершился, однако, типично для подобного рода тирана: остановившись для естественных отправлений организма, он был зарублен своими же воинами.

Корабельное кладбище на дне гавани Елевферия (IV в.)

В VIII–X вв. неизвестный византийский книжник записал: «Гавань Елевферия построил Константин [I] Великий тогда же, когда строил Город (т. е. Константинополь. – Е.С.), а надзирал за строительством патрикий Елевферий. Стояла в гавани мраморная статуя Елевферия, держащего лопату-веялку и шестичастную суму (в другом варианте – несшего корзину на плечах. – Е.С.). А когда Феодосий [I] высыпал туда грунт от построенной колонны Тавра (на этой колонне была водружена статуя самого Феодосия. – Е.С.), гавань обмелела».

Может, это только краеведческое предание соответствующей ценности (то есть никакой), объясняющее ровное место у дворца Елевферия. Важно не это, а то, что сравнительно недавно эта давно забытая гавань преподнесла большой сюрприз. Известно, где она располагалась (между нынешними стамбульскими улицами Гази Мустафы Кемаль-паши и Кючюк-Ланга) и что представляла собой 2,5 мили набережных с пирсами. И вот, в 2004 г., во время прокладки большого подводного туннеля через Босфор в южной части района Еникапы на глубине 12 метров обнаружили целое корабельное кладбище, располагавшееся на дне бывшей гавани Елевферия. Она была заилена наносами реки Ликос еще в древности (и в этом византийский книжник был, безусловно, прав) и отстоит от нынешней береговой линии аж на 270 метров. По данным на 2017 г., обнаружены и подняты 37 кораблей, преимущественно – IV в., хотя есть и более поздние; многие практически целые, причем некоторые из них – неизвестных доселе конструкций! Материалом служили каштан, кипарис, белый и красный дуб. Многие суда доверху набиты разного рода товарами, зачастую – отлично сохранившимися в иле: явно, это последствия кораблекрушений, а не затопления от старости на отстое. Обнаружены горшки с вишнями, амфоры, неповрежденные стеклянные и ювелирные изделия, монеты, мотки корабельных канатов, якоря; на одном из судов (под шифром YK-12) найдены пожитки капитана, включающие парадное одеяние и жаровню. Обнаружены останки людей и животных; своей собаке любящий хозяин залечил сломанную лапу… Поражает обилие конских костей – видимо, в более позднее время бывшая гавань использовалась как свалка: дело в том, что византийцы любили лакомиться кониной…

Судно, обнаруженное на дне бывшей гавани Елевферия

Естественно, все грубые механические работы по прокладке туннеля были свернуты, раскопки – проект «Мармарай» – активно продолжались на протяжении 10 лет; все найденное немедленно отправлялось на многолетнюю консервацию и теперь временно размещается на многочисленных складах. Однако находок столь много, что с 2013 г. поиск новых временно приостановлен. Музеефикация найденного исторического сокровища – дело будущего.

Как буря помешала Алариху завоевать Африку (410 г.)

Король германских варваров-вестготов Аларих (370–410; правил с 392 г.) остался в истории, взяв Рим (410 г.); до этого он долго и упорно разорял обе части некогда бывшей единой Римской империи, в 395 г. окончательно расколовшейся на две половины – Западную и Восточную, более известную как Византия. Гораздо менее известно его последнее предприятие, которое ему, впрочем, не суждено было осуществить до конца, – нападение на Африку. Римскую Африку, выразимся точнее, поскольку объектом его нападения были бы не саванны со слонами, носорогами и бабуинами, а одна из самых зажиточных и преуспевающих провинций Западной Римской империи. Ее столица – возрожденный римлянами Карфаген – по богатству соперничала с Римом, в ней процветали философские и риторские школы, литература и иные искусства, кипела христианская богословская мысль, и время от времени представители Римской Африки даже занимали императорский престол (отец и сын Гордианы, династия Септимия Севера, включая упомянутого нами ранее Каракаллу). Вот лишь несколько славных, широко известных имен ее уроженцев – литератор и жрец Апулей (автор «Метаморфоз, или Золотого Осла»), богослов Тертуллиан, святой епископ Киприан Карфагенский, блаженный Августин Аврелий, полководец Бонифаций…

Приукрашивать, конечно, не стоит: как и вся империя, Римская Африка пребывала в состоянии упадка, хотя и не столь безнадежного. И хотя по полям бродили шайки циркумцеллионов – боевого крыла еретиков-донатистов, воевавших с официальной Церковью как служанкой власти и защитницей богатеев, берберы нападали из пустыни, сжигая поселения и уводя людей в рабство, а города приходили в упадок из-за того, что куриалы бросали их в надежде выбраться в сенаторы, а аристократия предпочитала им свои укрепленные виллы (которые стали пользоваться равными с городами судебными и фискальными прерогативами), для римских жителей Европы Африка представлялась этаким заморским… если и не Элизиумом, то, по крайней мере, надежным убежищем от варваров, наводнивших континент. Прежние сенаторы и землевладельцы с семьями – если их удавалось сохранить – практически жалкими нищими высаживались на африканский берег в надежде спасти хотя бы жизнь, и море как бы служило им порукой, что его не преодолеют скакуны и повозки варваров, – надежда, впрочем, довольно призрачная, ибо уже в 410 г. завоеватель Рима Аларих готовил флот для вторжения в Римскую Африку, и только разметавшая его буря отсрочила беду, как повествует историк Иордан (VI в.) в своей «Гетике» (пусть читатель не удивляется, что он столь благостно пишет о готах, ибо он и сам – гот):

Аларих. Гравюра XVIII в.

«Вступив в Рим, они (готы. – Е.С.), по приказу Алариха, только грабят, но не поджигают, как в обычае у варваров, и вовсе не допускают совершать какое-либо надругательство над святыми местами. Выйдя из Рима, они двинулись по Кампании и Лукании, нанося тот же ущерб, и достигли Бриттиев. Там они осели надолго и предполагали идти на Сицилию, а оттуда в африканские земли. Ведь область Бриттиев лежит на крайнем конце Италии, расположенная в южной ее части; ее выступ составляет начало Апеннинских гор; вытянутая наподобие языка, она отделяет Адриатическое море от Тирренского; название свое она получила некогда от имени царицы Бриттии. Итак, туда-то и пришел Аларих, король везеготов, с богатствами целой Италии, захваченными как добыча, и оттуда, как было сказано, предполагал через Сицилию переправиться в спокойную страну Африку, но, так как не дозволено, чтобы кто-либо из людей располагал [судьбой своей] без ведома Божия, страшная пучина морская поглотила несколько его кораблей, а многие разбросала. Пока Аларих, потрясенный этой неудачей, размышлял, что ему предпринять, он был внезапно застигнут преждевременной смертью и удалился от дел человеческих».

Сразу отметим, что в 415 г. та же причина сорвала аналогичное предприятие короля испанских вестготов Валлии (Валии) – «Валия, король готов, до того свирепствовал со своими войсками против вандалов (в Испании. – Е.С.), что намеревался было преследовать их и в Африке, если бы только не отвлек его тот же случай, который приключился некогда с Аларихом, когда тот направлялся в Африку». Буря у Кадикса уничтожила его флот.

Пока же вести, принесенные в Африку беглецами, были ужасны; конец Рима для многих знаменовал конец мира – недаром Блаженному Августину пришлось приняться за свой грандиозный труд «О Граде Божием», чтобы показать, что это не так. Прошло довольно краткое время; ужас и страхи попритихли, жизнь брала свое – и вот уж Августин полуиронично отмечал, что римские беглецы, только что лишившись семей и состояний, уже не вылезали из карфагенских цирков и театров. Немного времени спустя, в 429 г., драгоценная Римская Африка стала добычей племени вандалов.

Гибель русского флота у Константинополя (860-е гг.)

Первый выход русского народа на историческую сцену был громким, хотя и закончился для наших пращуров довольно прискорбно – и не благодаря доблести врагов, а из-за разгула морской стихии. Речь идет о нападении славяно-русского флота из 200 ладей под началом киевских варяжских князей Аскольда и Дира на Константинополь – столицу Византии (киевская «морская» ладья была 25 метров длиной, имела 20 пар весел, вмещала 40–60 воинов и строилась из ствола дуба, образовывавшего киль, к которому прикрепляли шпангоуты, а на них – обшивку; оттого византийцы называли наши суда моноксилами – «однодеревками»). Нестор-летописец (1056–1106) датирует поход 866 г., общепринятая историками дата – 860-й, хотя есть и третья точка зрения, заключающаяся в том, что русских походов на Царьград в те годы было несколько.

Повесть временных лет гласит: «(862 г.) Над теми всеми властвовал Рюрик. И было у него два мужа, не родственники его, но бояре, и отпросились они в Царьград со своим родом. И отправились по Днепру, и когда плыли мимо, то увидели на горе небольшой город. И спросили: «Чей это городок?» Тамошние же жители ответили: «Были три брата Кий, Щек и Хорив, которые построили городок этот и сгинули, а мы тут сидим, их потомки, и платим дань хозарам». Аскольд же и Дир остались в этом городе, собрали у себя много варягов и стали владеть землею полян. Рюрик же в это время княжил в Новгороде… (866 г.) Отправились Аскольд и Дир войной на греков и пришли туда в 14-й год царствования Михаила. Царь же был в это время в походе на агарян и дошел уже до Черной реки, когда епарх прислал ему весть, что Русь идет походом на Царьград. И возвратился царь. Эти же вошли внутрь Суда, совершили много убийств христианам и осадили Царьград двумястами кораблей. Царь же с трудом вошел в город и с патриархом Фотием всю ночь молился в церкви Святой Богородицы во Влахерне. И вынесли они с песнями божественную ризу Святой Богородицы, и омочили в море ее полу. Была в это время тишина, и море было спокойно, но тут внезапно поднялась буря с ветром, и великие волны разметали корабли язычников русских, и прибило их к берегу и переломало так, что немногим из них удалось избегнуть этой беды и вернуться домой».

Повесть временных лет – источник сложного характера: он полон анахронизмов, нестыковок, вставок из более ранних произведений, за что определенным образом и критикуется. Однако мы имеем неоспоримейшие свидетельства – самих византийцев, притом не поздние, как Несторово, а как раз тех самых лет. Их автор – патриарх Фотий (810–893), бывший профессор императорской высшей Магнаврской школы (фактически – первого европейского университета), ученый-энциклопедист, богослов и полемист, просветитель; одна из его исторических заслуг – отправка знаменитой миссии Кирилла и Мефодия по просвещению славян.

Гибель русского флота под Царьградом. Гравюра Ф. А. Бруни. 1839 г.

Сохранились две проповеди, произнесенные Фотием во время похода Аскольда и Дира: первая была произнесена в храме Святой Софии непосредственно во время осады Константинополя, вторая – тотчас по ее снятии. При всем субъектизме Фотия это – первое свидетельство, причем современника, выхода русского народа на историческую арену. Как мастер художественного слова, он не скупится на краски, особенно во второй речи, когда истинная опасность уже миновала. Вот он глаголет во время осады: «Вижу, как туча варваров увлажает кровию засохший от грехов город наш. Горе мне, что я дожил до этих несчастий… что неожиданное нашествие варваров не дало времени молве возвестить о нем, дабы можно было придумать что-нибудь для безопасности, но в одно и то же время мы и увидели и услышали и пострадали, хотя напавшие и отделены были (от нас) столькими странами и народоначальствами, судоходными реками и беспристанищными морями. Горе мне, что я вижу, как народ грубый и жестокий окружает город и расхищает городские предместия, все истребляет, все губит, нивы, жилища, пастбища, стада, женщин, детей, старцев, юношей, всех поражает мечом, никого не жалея, ничего не щадя; всеобщая гибель! Он как саранча на жатву и как плесень на виноград, или лучше, как зной или тифон или наводнение или, не знаю что назвать, напал на нашу страну и истребил целые поколения жителей. Ублажаю тех, которые сделались жертвою убийственной и варварской руки, потому что умерши раньше они избавились от чувствования несчастий, постигших нас неожиданно; а если бы было чувство и у самых этих отшедших, то и они вместе со мною оплакивали бы оставшихся в живых, как эти страдают во все время, каких преисполнены скорбей и не избавляются от них, как ищут смерти и не находят ее. Ибо гораздо лучше однажды умереть, нежели постоянно ожидать смерти и непрестанно скорбеть о страданиях ближних и сокрушаться душою. Где теперь царь христолюбивый? Где воинства? Где оружия, машины, военные советы и припасы? Не других ли варваров нашествие удалило и привлекло к себе все это? (В то время Михаил III воевал с арабами; этим объясняется и отсутствие тогда при Константинополе византийского огненосного флота. – Е.С.) Царь переносит продолжительные труды за пределами (империи) вместе с ним отправилось переносить труды и войско; а нас изнуряет очевидная гибель и смерть, одних уже постигшая, а к другим приближающаяся».

Когда бедствие миновало, Фотий представляет ретроспективу событий – гораздо красочнее: «Те, для которых некогда одна молва о ромеях казалась грозною, подняли оружие против самой державы их и восплескали руками, неистовствуя в надежде взять царственный город, как птичье гнездо. Они разграбили окрестности его и разорили предместья, жестоко поступили с захваченными и дерзновенно расположились вокруг всего этого (города), показав такую отвагу и надменность от вашего нерадения… Народ не именитый, народ не считаемый (ни за что), народ поставляемый наравне с рабами, неизвестный, но получивший имя со времени похода против нас, незначительный, но получивший значение, уничиженный и бедный, но достигший блистательной высоты и несметного богатства, народ где-то далеко от нас живущий, варварский, кочующий, гордящийся оружием, неожиданный, незамеченный, без военного искусства, так грозно и так быстро нахлынул на наши пределы, как морская волна, и истребил живущих на этой земле, как полевой зверь (истребляет) траву или тростник, или жатву, – о какое бедствие, ниспосланное нам от Бога! – не щадя ни человека, ни скота, не снисходя к немощи женщин, не жалея нежности детей, не уважая седины старцев, не смягчаясь ничем, от чего обыкновенно смягчаются люди, даже дошедшие до свойства зверей, но всякий возраст и пол поражая мечом. Можно было видеть, как младенцы, отторгаемые от сосцов, лишаемы были молока и самой жизни и готовым гробом для них были, – увы! – те скалы, об которые они были разбиваемы, а матери жалостно рыдали и были закалаемы вместе с разрываемыми и трепещущими пред смертью младенцами… Эта свирепость простиралась не только на человеческий род, но жестоко умерщвляла и всех бессловесных животных: волов и лошадей, птиц и прочих (животных), какие только попадались; лежал вол и около него человек, дитя и лошадь получали общую могилу, женщины и птицы обагряли кровью друг друга. Все было наполнено мертвыми телами; в реках вода превращалась в кровь; источники и водоемы одни нельзя было распознать от того, что вместилища их были завалены мертвыми телами, от других оставались совершенно неясные следы прежнего вида, потому что брошенное в них наполняло остальные их части; мертвые тела загноили нивы, стеснили дороги; рощи одичали и сделались непроходимыми более от этих (трупов), нежели от поростков и запустения; пещеры наполнились ими; горы и холмы, лощины и овраги нисколько не отличались от городских кладбищ. Таких страданий было исполнено это разрушение; так зараза этой войны, несомая на крыльях грехов (наших), пролетала всюду, погубляя все встречавшееся! Никто не мог бы изобразить словом постигшую нас тогда илиаду (ιλιαδα) бедствий!»

Что интересно, сам Фотий ни словом не обмолвился о том, что Константинополь спасло описанное три века спустя Нестором чудо, а казалось бы, очевидец. Это когда ризу Богоматери с молебствием омочили в столичных водах и поднявшаяся буря разметала русский флот, погубив почти все воинство. Последователи Нестора добавляют, что князья киевские, устрашенные сим знамением, там же и крестились со своими оставшимися людьми. Несомненно, Фотий постарался использовать катастрофу, постигшую русский поход, для обращения новых врагов в христианство. Именно в его времена (в период упадка Аморейской династии) имперская политика Византии придавала огромное значение обращению в христианство окрестных врагов, в том числе славян, болгар – и новоявленных противников, русов; крещение «варваров» воспринималось как залог подчинения имперской воле. Также и «варвары», ища дружбы с империей, вводили в подвластных им землях христианство византийского образца.

Как Фотий ни суров по отношению к русам в своих проповедях времен их похода на Царьград, его тон меняется, когда он, воспользовавшись катастрофическим результатом похода, сумел направить к ним епископа и начать обращать их в христианство – и это более чем за столетие до их «официального» крещения при князе Владимире. В 867 г. Фотием было отправлено знаменитое «Окружное послание» восточным патриархам, в котором сказано: «Ибо не только этот народ (болгары. – Е.С.) переменил прежнее нечестие на веру во Христа, но и даже для многих многократно знаменитый и всех оставляющий позади в свирепости и кровопролитии, тот самый так называемый народ Рос – те, кто, поработив живших окрест них и оттого чрезмерно возгордившись, подняли руки на саму Ромейскую державу! Но ныне, однако, и они переменили языческую и безбожную веру, в которой пребывали прежде, на чистую и неподдельную религию христиан, сами себя с любовью поставив в положение подданных и гостеприимцев вместо недавнего против нас грабежа и великого дерзновения. И при этом столь воспламенило их страстное стремление и рвение к вере… что приняли они у себя епископа и пастыря и с великим усердием и старанием встречают христианские обряды».

Излишний оптимизм автора очевиден, и военные столкновения Руси и Византии еще не раз последуют.

Гибель русского флота у Константинополя (1043 г.)

Поход русских на Царьград в 1043 г. – последнее военное столкновение двух государств – также закончился не в пользу наших пращуров «благодаря» объединенным действиям византийцев и морской стихии. Объективный рассказ об этом мы имеем из двух источников – нашей Повести временных лет и византийской «Хронографии» Михаила Пселла (1018–1078).

Предыстория его, однако, малоизвестна. Беттани Хьюз приводит весьма остроумную и не лишенную вероятия версию о том, что русских, чтоб отомстить византийцам, «направил» в этот злосчастный поход, а то и лично участвовал в нем вместе с Владимиром Ярославичем не кто иной, как Харальд Хардрада – знаменитый искатель приключений, впоследствии – зять Ярослава Мудрого и король Норвегии (1015–1066; правил с 1046 г.).

Причин для нападения, конечно, и без этого хватало с лихвой (убийство русского купца, упомянутое Скилицей, и пр.), однако Харальд, 10 лет пробывший в Византии, вполне мог распалить русов к нашествию. Несомненно, в этом случае Харальд был для них неоценимым советником, хотя в целом предприятие провалилось.

Дело в том, что Хардрада имел крепкие, хотя и довольно странные связи с киевским двором. Еще пятнадцати лет от роду он принимает участие в битве при Стикластадире (1030 г.), где пал его родич Олаф Святой. Будучи серьезно ранен, он покидает Норвегию. Время спустя он обнаруживается при дворе Ярослава Мудрого (которого викинги называли Ярицлейвом Скупым), где он достигает должности главного сборщика налогов. В Киеве он влюбляется в дочь Ярослава Елизавету, но она отвергает его из-за его бедности. Разгневанный Харальд покидает Русь и приступает к заработку «приданого» собственным мечом на службе византийского императора; будучи не только доблестным воином, но и одаренным поэтом, он написал вису о «презирающей его русской деве», которая сохранилась до наших дней как в оригинале, так и в многочисленных переложениях (А. К. Толстого, К. Н. Батюшкова и др.). Так или иначе, но Ярославна оказалась не единственной его зазнобой.

Русские корабли в походе на Византию в 1043 г.

Примерно в 1034 г. прибыв в Константинополь, Харальд поступает на службу в императорскую гвардию и постепенно дорастает до должности ее фактического командира (юридическим был византиец), получая звание спафарокандидата. Не только северные саги всячески расписывают его удаль и хитрость (в частности, он повторил старый трюк викинга Хастингса двухвековой давности, прикинувшись мертвым и «организовав» свои похороны в городе, который осаждал, потом внезапно «воскрес» и начал избиение жителей; другой случай совершенно напоминает хитрость княгини Ольги, когда Харальд с помощью птиц поджег осаждаемый город); знаменитый византийский стратег и писатель Кекавмен тоже поминает его похвальным словом, записав, что Аральт, сын василевса Варангии, на Сицилии (1036–1040 гг.) «совершил великие подвиги» и в борьбе с болгарами (весна – лето 1041 г.) «совершил дела, достойные его благородства и отваги». Древний автор упустил, что в 1034 г. Харальд боролся с пиратами на Эгейском море, а в 1035–1036 гг., по уверению саг, сражался в Палестине, посетив Йорсалаборг, то есть Иерусалим; вроде бы даже в Африке он умудрился оставить свой след.

Счастливое восхождение викинга по службе прерывается заточением Харальда в одном из константинопольских казематов. Источники выдвигают три причины: первая – что он удержал у себя золото императора; вторая – в том, что он отверг домогательства императрицы Зои (скандинавские саги называют ее Зоэ Могучая); третья – что его, после участия варягов в перевороте 1042 г., свергшем Михаила V, опасался новый василевс Константин IX Мономах (1000–1055; правил с 1042 г.). Далее события принимают еще более интересный оборот: гречанка, с которой викинг до момента заключения был в любовной связи, устроила ему побег, но распалившаяся императрица не сдалась: узнав о побеге Харальда, она приказала перегородить выход из гавани железной цепью. Что же сделал Харальд? Приказал своим воинам встать на корме корабля в то время, когда тот подошел к цепи, а затем велел перейти всем на нос, в результате чего драккар наклонился вперед, соскользнул с цепи и оказался на свободе. Второй драккар, следовавший за первым, при этом маневре раскололся, многие сподвижники Харальда утонули, остальные попали в плен. После этого Харальд возвратился к Ярославу, где его уж приняли, как родного, – еще бы, ведь он регулярно отправлял в Киев груженные захваченным добром обозы! Сага гласит: «Когда Харальд прибыл в Хольмгард, конунг Ярицлейв превосходно встретил его. Провел он там зиму, взял тогда в свое распоряжение все то золото, которое он раньше посылал туда из Миклагарда, и всякого рода драгоценности. Это было такое сокровище, что ни один человек в северных странах не видел такого во владении одного человека». Разве теперь мог Ярицлейв Скупой упустить такого богатого зятя? В 1044 г. его дочь Елизавета становится женой Харальда. Киевский двор сделал на викинга ставку и не ошибся: три года спустя он отвоевал престол Олафа Святого и стал норвежским королем, известным в истории как Харальд Хардрада – Харальд Жестокий, Харальд Суровый Правитель. Погиб при попытке завоевать Англию в битве у Стэмфордского моста.

После этого отступления возвращаемся, собственно, к походу русов на Константинополь. Нестор пишет так: «Послал Ярослав сына своего Владимира на греков и дал ему много воинов, а воеводство поручил Вышате, отцу Яня. И отправился Владимир в ладьях, и приплыл к Дунаю, и направился к Царьграду. И была буря велика, и разбила корабли русских, и княжеский корабль разбил ветер, и взял князя в корабль Иван Творимирич, воевода Ярослава. Прочих же воинов Владимировых, числом до 6000, выбросило на берег, и, когда они захотели было пойти на Русь, никто не пошел с ними из дружины княжеской. И сказал Вышата: «Я пойду с ними». И высадился к ним с корабля, и сказал: «Если буду жив, то с ними, если погибну, то с дружиной». И пошли, намереваясь дойти до Руси. И сообщили грекам, что море разбило ладьи руси, и послал царь, именем Мономах, за русью 14 ладей. Владимир же, увидев с дружиною своею, что идут за ними, повернув, разбил ладьи греческие и возвратился на Русь, сев на корабли свои. Вышату же схватили вместе с выброшенными на берег, и привели в Царьград, и ослепили много русских (считается, порядка 700–800. – Е.С.). Спустя три года, когда установился мир, отпущен был Вышата на Русь к Ярославу».

Теперь «посмотрим» с другой стороны. Историк, философ, придворный и монах Михаил Пселл был непосредственным очевидцем гибели русского флота, которую он следующим образом описал в своей «Хронографии»:

«Не успели подавить мятеж, как началась война с варварами. Неисчислимое, если можно так выразиться, количество русских кораблей (другой византийский историк, Михаил Атталиат (1021–1080), пишет о 400 русских кораблях. – Е.С.) прорвалось силой или ускользнуло от отражавших их на дальних подступах к столице судов и вошло в Пропонтиду. Туча, неожиданно поднявшаяся с моря, затянула мглой царственный город. Дойдя до этого места, хочу рассказать, почему они без всякого повода со стороны самодержца пустились в плаванье и двинулись на нас походом.

Это варварское племя все время кипит злобой и ненавистью к Ромейской державе и, непрерывно придумывая то одно, то другое, ищет предлога для войны с нами. Когда умер вселявший в них ужас самодержец Василий (Болгаробойца. – Е.С.), а затем окончил отмеренный ему век и его брат Константин, и завершилось благородное правление, они снова вспомнили о своей старой вражде к нам и стали мало-помалу готовиться к будущим войнам. Но и царствование Романа сочли они весьма блестящим и славным, да к тому же и не успели совершить приготовлений; когда же после недолгого правления он умер и власть перешла к безвестному Михаилу, варвары снарядили против него войско; избрав морской путь, они нарубили где-то в глубине своей страны лес, вытесали челны, маленькие и покрупнее, и постепенно, проделав все в тайне, собрали большой флот и готовы были двинуться на Михаила. Пока все это происходило и война только грозила нам, не дождавшись появления росов, распрощался с жизнью и этот царь, за ним умер, не успев как следует утвердиться во дворце, следующий, власть же досталась Константину, и варвары, хотя и не могли ни в чем упрекнуть нового царя, пошли на него войной без всякого повода, чтобы только приготовления их не оказались напрасными. Такова была беспричинная причина их похода на самодержца.

Скрытно проникнув в Пропонтиду, они прежде всего предложили нам мир, если мы согласимся заплатить за него большой выкуп, назвали при этом и цену: по тысяче статиров на судно с условием, чтобы отсчитывались эти деньги не иначе как на одном из их кораблей. Они придумали такое, то ли полагая, что у нас текут какие-то золотоносные источники, то ли потому, что в любом случае намеревались сражаться и специально выставляли неосуществимые условия, ища благовидный предлог для войны. Поэтому, когда послов не удостоили никакого ответа, варвары сплотились и снарядились к битве; они настолько уповали на свои силы, что рассчитывали захватить город со всеми его жителями.

Морские силы ромеев в то время были невелики, а огненосные суда, разбросанные по прибрежным водам, в разных местах стерегли наши пределы. Самодержец стянул в одно место остатки прежнего флота, соединил их вместе, собрал грузовые суда, снарядил несколько триер, посадил на них опытных воинов, в изобилии снабдил корабли жидким огнем, выстроил их в противолежащей гавани напротив варварских челнов и сам вместе с группой избранных синклитиков в начале ночи прибыл на корабле в ту же гавань; он торжественно возвестил варварам о морском сражении и с рассветом установил корабли в боевой порядок. Со своей стороны варвары, будто покинув стоянку и лагерь, вышли из противолежащей нам гавани, удалились на значительное расстояние от берега, выстроили все корабли в одну линию, перегородили море от одной гавани до другой и, таким образом, могли уже и на нас напасть, и наше нападение отразить. И не было среди нас человека, смотревшего на происходящее без сильнейшего душевного беспокойства. Сам я, стоя около самодержца (он сидел на холме, покато спускавшемся к морю), издали наблюдал за событиями.

Так построились противники, но ни те ни другие боя не начинали, и обе стороны стояли без движения сомкнутым строем. Прошла уже большая часть дня, когда царь, подав сигнал, приказал двум нашим крупным судам потихоньку продвигаться к варварским челнам; те легко и стройно поплыли вперед, копейщики и камнеметы подняли на их палубах боевой крик, метатели огня заняли свои места и приготовились действовать. Но в это время множество варварских челнов, отделившись от остального флота, быстрым ходом устремилось к нашим судам. Затем варвары разделились, окружили со всех сторон каждую из триер и начали снизу пиками дырявить ромейские корабли; наши в это время сверху забрасывали их камнями и копьями. Когда же во врага полетел и огонь, который жег глаза, одни варвару бросились в море, чтобы плыть к своим, другие совсем отчаялись и не могли придумать, как спастись.

В этот момент последовал второй сигнал, и в море вышло множество триер, а вместе с ними и другие суда, одни позади, другие рядом. Тут уже наши приободрились, а враги в ужасе застыли на месте. Когда триеры пересекли море и оказались у самых челнов, варварский строй рассыпался, цепь разорвалась, некоторые корабли дерзнули остаться на месте, но большая часть их обратилась в бегство. Тут вдруг солнце притянуло к себе снизу туман и, когда горизонт очистился, переместило воздух, который возбудил сильный восточный ветер, взбороздил волнами море и погнал водяные валы на варваров. Одни корабли вздыбившиеся волны накрыли сразу, другие же долго еще волокли по морю и потом бросили на скалы и на крутой берег; за некоторыми из них пустились в погоню наши триеры, одни челны они пустили под воду вместе с командой, а другие воины с триер продырявили и полузатопленными доставили к ближайшему берегу. И устроили тогда варварам истинное кровопускание, казалось, будто излившийся из рек поток крови окрасил море.

Разгромив таким способом варваров, царь покинул берег и победителем вернулся во дворец».

Византийский василевс был достаточно мудр, чтобы даже после такого инцидента поддерживать с Русью хорошие отношения; более того, они были скреплены междинастическим браком: Мономах выдал за Всеволода, другого сына Ярослава, свою дочь от первого брака; точное имя ее история, к сожалению, не сохранила (то ли Мария, то ли Анна), обычно именуя по отцу – Мономахиней. Русский внук императора вошел в историю с прозвищем своего византийского деда: это был Владимир Мономах.

Гибель «Белого корабля» у берегов Нормандии (1120 г.)

До 25 ноября 1120 г. король Англии Генрих I Боклерк (1068–1135; правил с 1100 г.) мог считать себя вполне счастливым. Младший сын великого Вильгельма Завоевателя – герцога Нормандии и покорителя Англии, при разделе наследства отца он не получил, можно сказать, ничего. Старший брат Роберт, будущий крестоносец, из-за неустойчивости характера и свары с отцом был обойден престолонаследием и получил лишь герцогство Нормандское (фамильное наследие отца). Средний, Вильгельм II Рыжий, стал королем Англии. Младший, Генрих, получил в качестве своеобразного «кота в сапогах» 5000 фунтов серебра наличными.

Роберт, разумеется, желал стать королем, Вильгельм – объединить под своей властью все наследие отца, поэтому старшие братья регулярно конфликтовали, и Генрих поддерживал то одного, то другого, пока старшие не объединились против младшего. Так что ему ничего особо лучезарного не светило. Но то ли судьба, то ли его собственные старания все изменили и вознесли его на английский престол: в 1100 г. король Вильгельм погиб на охоте, якобы случайно подстреленный рыцарем Уотом Тиррелом, а война со старшим братом закончилась победой Генриха в битве при Таншбрэ в Нормандии (1106 г.). Роберт был пленен и умер в заточении долгие годы спустя (в 1134 г.) в Кардиффском замке (его сын Вильгельм Клитон пытался вернуть наследие отца при поддержке французского короля и графа Фландрии, подняв восстание в Нормандии в 1123–1124 гг., но безуспешно, и позже (в 1128 г.) погиб).

Жизнь и правление Генриха близились к закату. Он вполне мог считать себя счастливым: наследник Вильгельм подавал большие надежды, дочь Генриха Матильда стала императрицей Священной Римской империи; имелись и побочные дети. Будущее династии казалось безоблачным – до проклятой катастрофы «Белого корабля» («Бланш-нёф» на англо-нормандском диалекте), унесшей не только жизни троих детей короля, но и весь цвет молодежи англо-нормандской знати. Считается, что на борту «Белого корабля» было порядка 300 человек, включая 140 рыцарей, 18 знатных дам, не менее 50 человек команды.

Мы нашли подлинный рассказ об этом событии в труде современника, летописца Уильяма Мальмсберийского (1090–1143), «Книга королей Англии» (параграф 419), который и предлагаем в сделанном нами переводе с комментариями:

Крушение «Белого корабля». Миниатюра XIV в.

«От [королевы] Матильды у короля Генриха был сын Вильгельм, образованный и предназначенный править; о нем чрезвычайно заботились и возлагали большие надежды, впрочем, оказавшиеся тщетными. Когда ему едва исполнилось 12 лет, все свободные люди всех сословий и положения Англии и Нормандии, а равно и подчиненные каким бы то ни было феодалам, должны были дать ему клятву верности и принести оммаж (феодальную присягу). Еще мальчиком он был помолвлен и [затем] получил в супружество [Матильду] дочь Фулька, графа Анжу, которая сама едва была еще готова к браку (1119 г.); в качестве приданого тесть отдал ему графство Мэн; более того, Фульк, отправившись в Иерусалим (он был выбран иерусалимским королем государства крестоносцев. – Е.С.), передал свое графство в управление королю [с условием], что если он вернется, то вновь получит его, если нет – оно перейдет зятю. Так, ожидалось, что мальчик будет править многими областями; верили, что на нем исполнятся пророческие слова короля Эдуарда и ожидали, что надежды Англии, словно [некогда] срубленное дерево, с этим юношей вновь расцветут и дадут плод и настанет конец ее страданиям (поясним, о чем речь: Эдуард Исповедник был предпоследним англосаксонским королем Англии, после смерти которого Вильгельм (будущий Завоеватель), герцог Нормандии, разбил английское войско в битве при Гастингсе (1066 г.), в которой пал последний англо-саксонский король Гарольд II, захватил Англию и стал ее королем; сын Вильгельма, Генрих I, чтобы крепче связать два народа – англосаксов и захватчиков-нормандцев – женился на принцессе из англосаксонского королевского рода Матильде (так вышло, что у утонувшего принца и обе бабки, и мать, и жена, и обе сестры – законная и незаконная – носили одно и то же имя); таким образом, принц Вильгельм являлся наследником обеих династий (что подчеркивалось его прозвищем Аделин – искаженное Этелинг, то есть потомок английского королевского рода), с чем и связывались предсказания о «воскрешении надежд Англии», равно как и метафора о срубленном, но ожившем дереве. – Е.С.).

Но Бог судил иначе, и эта иллюзия растаяла в воздухе, ибо судьба торопила его к раннему концу. Действительно, стараниями его тестя, и Тибо, сына Стефана (Теобальда IV Блуаского, племянника Генриха I от его сестры Аделы, о которой сейчас же сообщит хронист. – Е.С.), и его тетки Аделы, Людовик, король Франции, предоставил юноше Нормандию в законный лен в обмен на принесение оммажа (такая странная традиция существовала довольно долго, когда короли Англии, будучи суверенами на своем острове, приносили присягу французскому королю за герцогство Нормандию, расположенное на континенте, что приводило к частым войнам. – Е.С.). Генрих, как заботливый отец, благоразумно рассудил, что оммаж, которого он сам с презрением избегал, расширяя свои владения, скорее всего, будет принесен его благородным сыном, и исхитрялся сделать так, чтобы этого не произошло (заключение предложения – наше предположение, другой вариант, менее логичный, не делает Генриха таким двуличным (а таким он на самом деле всю жизнь был), а просто внезапно дополняет – «нежизнеспособный», «не предрасположенный жить»; полагаем, это метафорически относится все же к договору, а не к принцу. – Е.С.). Обсуждая и улаживая эти вопросы, король потратил четыре года, постоянно пребывая в Нормандии. Однако спокойствие этого драгоценного и тщательно устраиваемого мира, этой волнующей, всеобщей надежды было мгновенно уничтожено превратностями человеческой судьбы.

Давая указания для возвращения в Англию, король отплыл из Барфлёра перед закатом в седьмые календы декабря (25 ноября 1120 г.) и бриз, наполнивший паруса [его корабля] благополучно домчал его в его королевство, навстречу новым свершениям. Но молодой человек, которому было тогда уже порядка 17 лет и, с позволения отца, уже владевший всем, словно король, распорядился подготовить для себя другое судно; около него, по сходству молодых стремлений, сгрудилась почти вся молодая знать. Моряки тоже – безмерно упились вином, выпитые чаши возбудили в них веселость, и они восклицали, что те, кто сейчас впереди, скоро останутся позади: ибо корабль был наилучшей конструкции и недавней постройки. Когда окончательно стемнело, эти неблагоразумные молодые люди, опьяненные напитками, отчалили от берега. Корабль понесся быстрее крылатой стрелы, рассекая волнистую водную гладь; но из-за небрежности пьяной команды наскочил на скалу, возвышавшуюся над водой недалеко от берега. В величайшем испуге все выскочили на палубу и, громко крича, довольное время пытались баграми стащить судно [от скалы], но судьба была против них, и все усилия оказались тщетными. Весла с треском поломались, и поврежденный корпус намертво засел [на камнях]. Часть команды смыло водой, прочие захлебнулись, когда вода проникла через трещины; когда удалось спустить лодку, принц сел в нее и наверняка был бы благополучно доставлен на берег, если бы графиня [Матильда] Першская, его незаконная сестра, боровшаяся со смертью на корабле, не воззвала к брату о помощи, крича, что он не может так вот по-варварски бросить ее. Тронутый жалостью, он приказал лодке вернуться к кораблю, чтоб спасти свою сестру, и так, от избытка привязанности, несчастный молодой человек и встретил свою смерть, ибо лодка, перегруженная множеством бросившихся в нее людей, затонула, унеся в пучину всех без различия [сана]. Один лишь простолюдин уцелел, всю ночь цепляясь за мачту; утром он и дал все показания о катастрофе (хронист Ордерик Виталий сообщает о нем любопытные подробности: это был руанский мясник по имени Берольд, явившийся на корабль перед его отплытием, чтобы получить с принца долг, но увезенный пьяной молодежью с собой; от смерти от переохлаждения его спасла баранья шкура, в которую он завернулся; тот же автор сообщает, что капитан, Томас Фиц-Стивен, представитель целой династии, служившей герцогам Нормандии, и затем и королям Англии, мог спастись, но не снеся позора, предпочел погибнуть. – Е.С.).

Ни один еще корабль не приносил столько горя Англии; ни об одном еще не было такой славы по миру. С Вильгельмом также погибли Ричард, другой из королевских сыновей от простой женщины, рожденный Генриху еще до его восшествия на престол (то есть до 1100 г. – Е.С.) – храбрый юноша и дорогой отцу за свое послушание; Ричард, граф Честер, и его брат Отвилль, воспитатель и наставник королевского сына; графиня Першская, дочь короля; его племянница графиня Честерская, сестра Тибо, и всякого рода придворные чины, включая рыцарей, капелланов и молодых людей, только еще учившихся обращаться с оружием. Ибо, как я уже сказал, они охотно поспешили отовсюду в жажде возвыситься, доставляя развлечение или выказывая преданность молодому принцу. Бедствие было усугублено трудностями обнаружения тел, хотя их и искали многие люди на берегу; каким бы утонченными они ни были [при жизни], они стали пищей для чудовищ, обитающих в глубинах».

Как то ли горестно, то ли иронично выразился о погибшем принце летописец Генрих Хантингдонский, «вместо того, чтобы увенчаться золотой короной, голова его разбилась о морские скалы». Хронист Роберт де Монте дополняет (пер. с англ. – Е.С.): «Корабль налетел на скалу на опасном отрезке пути между Барфлёром и Саутгемптоном, местные зовут ее Катарас».

Престарелый вдовый король попытался судорожно спасти положение, вступив в новый брак, но он оказался бездетным; «не стесняясь» его присутствием, знать Англии и Нормандии стал выдвигать претендентов на наследие; оживились племянники – сын находившегося в заточении Роберта Вильгельм (мы о нем уже упоминали) и сын сестры Генриха Адели граф Стефан Блуаский, которому просто повезло заболеть перед отплытием «Белого корабля», отчего он и не попал на борт; свои претензии выдвинула и вернувшаяся из Германии вдовствующая императрица – дочь Генриха Матильда, поспешившая вступить в брак с графом Анжу Жоффруа Плантагенетом (сыном Фулька Анжуйского, подавшегося в короли Иерусалимские), чтобы пылкий юноша мечом отстаивал ее династические интересы. Так англо-нормандское государство более чем на 30 лет погрузилось в пучину кровавой междоусобицы, истоком которой стало всего лишь одно кораблекрушение…

Кораблекрушение у Кипра (1191 г.)

Английский король-крестоносец Ричард I Львиное Сердце (1157–1199; правил с 1189 г.) готовился к походу в Святую землю ответственно. В биографии его сподвижника Уильяма Маршала сказано: «Король Ричард во время своего пребывания в Англии снарядил большую флотилию судов, на которых хотел отправиться на Святую землю… Множество прекрасных кораблей, усиленных башнями, прекрасно вооруженных и с такими умелыми командами, что без страха могли противостоять любой галере или враждебной силе. Ричард вез с собой столько серебра и золота, столько мехов горностая и серой белки, столько утвари, чудесных дорогих одеяний и оружия всякого рода, что никто из видевших это не смог бы все перечислить. В припасах не было недостатка: копченые свиные туши, вино, зерно, мука и сухарей вдоволь… перец, тмин, воск, пряности и снадобья лучшие из возможных. Много разных напитков, вареньев и сиропов, луки, арбалеты и арбалетные болты – острые и быстрые».

Хронист Амбруаз, участник Третьего крестового похода, писал: «Король Ричард, чье сердце всегда открыто к доброму, установил такой знак. Он указал, чтобы на его судне по ночам зажигали в фонаре большую свечу, которая бросала бы очень яркий свет на море. Он горел всю ночь, освещая путь другим. И так как с королем были искусные моряки, хорошо знающие свое ремесло, то все суда держались по светочу короля и не теряли друг друга из виду. Если же флот отставал, он великодушно поджидал его. И вел он эту гордую эскадру, как наседка ведет своих цыплят. Так проявлялись его доблесть и его великодушная природа. И всю ночь без печали и без забот плыли мы вперед».

В Средиземном море армада короля отправилась с Сицилии на Крит, после небольшого отдыха там англичане направились к Родосу, куда прибыли 22 апреля 1191 г., и уже оттуда несколькими дивизионами начали продвижение к Кипру (как именно – покажем ниже), и вот, 1 мая у побережья этого острова разыгрались обычные для морского путешествия события – буря и кораблекрушения, однако последствий их, определивших жизнь Кипра на протяжении последующих почти четырех веков, тогда никто бы предсказать не решился.

Описание кипрской катастрофы, сделанное хронистом Амбруазом, у нас в России довольно широко известно, так как его фрагменты публиковались в работах О. А. Добиаш-Рождественской и Режин Перну, посвященных королю Ричарду. Поэтому мы решили предложить вниманию читателей наш перевод с комментариями параграфов 58–59 из хроники монаха Ричарда Девизского (1150–1200).

«Флот Ричарда, короля Англии, вышел в море и плыл следующим порядком. Впереди было всего три корабля, на одном из которых была королева Сицилии (вдовая сестра Ричарда Иоанна. – Е.С.) и наваррская девица (Беренгария, невеста Ричарда, опекаемая Иоанной. – Е.С.), возможно, еще девственница (потому она и плыла до свадьбы не на корабле жениха. – Е.С.); на двух других находилась часть сокровищ короля; на каждом из трех находились люди для защиты и провизия. Во втором подразделении было 13 кораблей – [транспортные и грузовые] суда (возможно, военно-транспортные нефы, так как в тексте сказано просто «корабли», а это и есть слово «неф», от латинского – navis; водоизмещение 200–700 тонн, длина – 20–32 метра, ширина – 6—12 метров, осадка – 2–3,7 метра, мог брать на борт 800—1500 человек. – Е.С.), буссы (или буззы, от итальянского слова «butzo» – «пузатый», использовались как корабли военные, так и транспортные, родственны нефам и позднейшим галеонам; брали на борт 80 коней и до 300 воинов, не считая слуг, моряков и т. п. – Е.С.) и военные корабли. В третьем [подразделении] – 14 кораблей, в четвертом – 20, в пятом – 30, в шестом – 40, в седьмом – 60; затем следовал сам король со своими галеями (не будем путать с галерами, хотя это очень часто происходит: галея – большего размера, хотя примерно того же типа; длина – около 50 метров, ширина – около 10, вместимость до 500 человек; позднее развились в громоздкий и неповоротливый венецианский галеас, гибрид гребного и большого парусного судна. – Е.С.).

Между судами и подразделениями кораблей мореходами благоразумно было оставлено достаточное пространство для того, чтобы от одного судна до соседнего доходил звук человеческого голоса, а от одного подразделения до другого – сигнал трубы. Достойно удивления, что король на море был так же здрав телом и рассудком, столь же отважен и могуч, не менее деятелен и проворен на море, как он был и на суше. Отсюда я заключаю, что не было ни на земле, ни на море более сильного человека, нежели он.

И вот, пока таким вот образом и порядком шли некоторые суда, два корабля из первых трех, несомые сильными ветрами, наскочили на камни около кипрского порта (Лимасола. – Е.С.); третий, английский корабль (видимо, автор противопоставляет его сицилийскому или французскому. – Е.С.), быстрее их свернув на глубокую воду, избежал опасности. Большая часть команды обоих кораблей спаслась, добравшись до берега (в числе погибших был вице-канцлер короля Роджер Моша; его труп так и нашли, сжимавшим в руке королевскую печать. – Е.С.), но киприоты напали на них, убили одних, а других пленили, в то время как третьи, пытавшиеся найти убежище в храме, были там блокированы. Прибыл принц, правивший островом (самозваный византийский император Исаак Комнин, не будем путать с его тезкой, реальным императором Х в. Исааком I Комнином), получил свою долю драгоценностей и оружия и распорядился собрать и выставить на побережье вооруженных людей, чтобы не дать прочей части флота высадиться и чтобы король не вернул то, что у него украли.

Ричард Львиное Сердце отправляется на корабле в Святую Землю

Над портом возвышался защищенный город, а на природной скале – очень высокий и хорошо укрепленный замок. Тамошние люди все воинственны и привыкли жить грабежом. Вход в порт они перекрыли балками и стволами деревьев и всей страной воодушевленно приготовились биться с англичанами. Бог возжелал, чтобы проклятые люди получили возмездие за свои дела от безжалостных рук [Ричарда]. Третий английский корабль, на котором были женщины (то есть Иоанна и Беренгария со своими дамами; порой Исааку приписывают намерение захватить их в заложницы, для чего он блокировал корабль в порту, что расходится с показаниями нашего хрониста. – Е.С.), бросив якорь, выжидал в море, тщательно следя за происходящим на берегу, готовясь представить королю доклад обо всем происшедшем, чтоб не случилось так, чтобы он прошел мимо этого места, не ведая, какие убытки и бесчестие он понес, и не отомстив за это. Корабли второго дивизиона подошли в походном порядке и стали у первого корабля. Распространившиеся слухи достигли короля, и он отправил посланников к господину острова, однако удовлетворения своих требований не получил, и тогда велел каждому человеку из своего войска, от первого до последнего, вооружиться и следовать за ним к берегу, пересев с больших кораблей на лодки и галеи (6 мая. – Е.С.). Команда мгновенно исполняется, вооруженные люди заполняют порт. Король в доспехах первым спрыгнул с галеи и нанес первый удар в битве; но прежде чем он успел нанести второй, уже 300 человек его соратников бились рядом с ним. В единый момент все дерево, перекрывавшее вход в порт, было убрано, и храбрецы ворвались в город, будучи не более мягки, нежели львицы, когда у них отбирают их детенышей. Местные стойко сражались против них – то один падал раненый, то другой, и мечи пьянели от их крови (здесь можно вставить небольшой фрагмент из Амбруаза, участника того боя: «Отправил он добрых рыцарей и отважных арбалетчиков. У греков тоже были арбалеты, а их люди все стали подвигаться поближе к берегу, и у них было пять галер во всеоружии. В городе Лимасол, где начался бой, у них не осталось ни единой двери, ни единого окна, откуда бы не стреляли из лука, ни бочки, ни защелки, ни засова, ни щита, ни старой галеры или старой баржи, балки или доски или ступеньки; всё они стащили на берег, чтобы нападать на паломников. Собравшись во всеоружии на берегу, самые надменные люди, которых только знает этот свет, с плюмажами и знаменами богатых цветов, верхом на мощных огромных конях и на крупных мулах, могучих и прекрасных, они красовались перед нами и шикали на нас, как на собак; но скоро им пришлось поубавить спесь. Мы были в худшем положении, ибо мы наступали с моря, нам было тесно в наших битком забитых маленьких барках, мы были отягощены колебанием волн и всем бременем нашего тяжелого оружия. Мы были пешими, и в их стране. Но воевали мы лучше». – Е.С.). [Наконец] киприоты разбиты, город взят, равно как и замок; победители все разоряют, как только им угодно, господин острова пленен и приведен к корою. Пленник молит о прощении и получает его; приносит королю феодальную присягу, и она принимается; он спонтанно клянется, что с этого времени будет владеть островом, как феодал [короля], и сдаст ему все замки, возместит весь ущерб и даст щедрые дары из собственной казны».

Другой источник отрицает захват Исаака: «Если бы ночь не настала слишком скоро, он (Ричард. – Е.С.) захватил бы императора, живым или мертвым». Действительно, три дня спустя состоялись переговоры в местечке Колосси (около Лимасола). Оба правителя заключили договор, который, однако, был немедленно нарушен Исааком, когда тот проведал, что у английского короля слишком мало людей. Забыл старую истину о льве во главе львов! Ричард провернул молниеносную кампанию, захватив весь остров менее чем за месяц, при этом важную роль сыграл флот: король разделил его на две части – одну под своим командованием, другую под руководством Роберта Тернхэмского – и блокировал Кипр, что привело к массовым капитуляциям византийских гарнизонов. Заодно Ричард успел обвенчаться в Лимасоле. Исаак, пытавшийся в одной из битв убить Ричарда отравленными стрелами, наконец сдался, умоляя не заковывать его в железа. Циничный и остроумный Ричард уважил его просьбу, приказав своему постельничему Раулю Фиц-Годфруа наложить на руки и ноги императора цепи из золота и серебра (31 мая или 1 июня). Он закончил жизнь в замке крестоносцев Маргаб в 1195 г. (по другой версии, его освободили, он снова начал интриговать против византийского императора и был отравлен по его приказу).

Пленив Исаака, английский король установил на острове феодальные порядки, конфисковав у киприотов половину земель для раздачи в лен верным рыцарям, которые взяли на себя обязательства защищать остров. Греческие гарнизоны замков он заменил латинскими, наладил пути снабжения кипрскими товарами крестоносную армию в Палестине и 5 июня отплыл из Фамагусты в Святую землю. Позже он продал остров рыцарям-тамплиерам, те же, вызвав своей жестокостью кровавое восстание греков, год спустя перепродали Кипр королю Иерусалима в изгнании Ги де Лузиньяну, чья династия правила на нем до 1489 г.

Каков же был исторический смысл молниеносной кампании Ричарда на острове и был ли он вообще? Однозначно можно утверждать, что был. И в применении к истории крестовых походов, когда Ричард ликвидировал в своем тылу союзные Саладину силы и обеспечил армию крестоносцев снабжением с Кипра, и в применении к истории самого Кипра. Да, латинское владычество было нелегким для киприотов, но в историческом смысле роль Ричарда в окончательном устранении острова из сферы византийского влияния нельзя не оценить. Почему – о том прекрасно пишет О. А. Добиаш-Рождественская: «Кто помнит, что, после того как окончательно утрачены были Иерусалим, Антиохия и Триполи, как все замки Ливанских гор и Заиорданской земли очутились в руках турок, как пали Яффа и, наконец, Аккра, переходя под власть ислама, как сам Константинополь стал турецкой столицей, Кипр долго еще был единственным и последним оплотом латинской, а с нею и под ее покровом вообще европейской культуры на Востоке, тот не может оценивать только отрицательно объективное значение кипрского эпизода. Здесь не место возбуждать споры о преимуществе этой осуществившейся на четыре века культурной комбинации перед какой-либо мыслимой иной, если бы она могла, не будь Ричардова завоевания, сложиться в очаге трехтысячелетней культуры, каким был Кипр. Вернее всего, без вмешательства Ричардова меча здесь на несколько веков ранее утвердились бы турки» (остров был захвачен ими лишь в 1571 г.). Говоря короче, без Ричарда Кипр не был бы сегодня тем Кипром, который мы знаем.

Самому же Ричарду по возвращении из Святой земли тоже пришлось пережить кораблекрушение, «благодаря» которому, пробираясь посуху по землям своего врага эрцгерцога Австрии Леопольда, он попал в плен, продлившийся два года и чуть не стоивший ему жизни. Но это – уже другая история. Мы же завершим описание его морских приключений обстоятельствами, связанными с этим кораблекрушением. Этот прелюбопытнейший случай, как и многое, связанное с нашим блистательным героем, слишком похож на красивую легенду, однако зафиксирован хронистом, и если панибратское общение короля с Робином Гудом и его «лесными братьями» – фольклорная легенда, известная из средневековых баллад и романа сэра Вальтера Скотта «Айвенго», то вот вам реальный случай – король-крестоносец и корфиотские пираты! Целиком доверяя компетенции французской писательницы, серьезного историка-медиевиста Режин Перну, приведем этот эпизод из эпопеи возвращения короля Ричарда из Третьего крестового похода по ее книге «Ричард Львиное Сердце»: «Вскоре после отбытия с Кипра (9 октября 1192 г. – Е.С.) на флот обрушились жестокие бури. Целых шесть недель корабли выдерживали безжалостную трепку в средиземноморских водах. Потом, когда до Марселя оставалось трое суток пути по морю, до них дошел слух о том, что король Англии будет схвачен, если только посмеет высадиться на побережье Лангедока, и Ричард решил вернуться назад, чтобы проплыть оставшуюся морскую часть пути по Адриатическому морю. Он высадился на острове Корфу, где у него произошла любопытная встреча: случившиеся в этом месте два пиратских судна поначалу выказали враждебные намерения в отношении королевского корабля, но затем, узнав, кому принадлежит корабль, наоборот, поспешили обратиться к Ричарду с предложением вступить в переговоры. Ричард поднялся на борт пиратского судна безо всякой охраны, не считая нескольких приближенных, которых он взял с собой. С ним были Бодуэн де Бетюн, королевский писарь Филипп, королевский капеллан Ансельм, подробный рассказ которого о возвращении короля записал хронист Рауль, или Ричард Коггесхоллский, а также несколько монахов из ордена храмовников и горстка слуг. После путешествия вдоль адриатического берега и пираты, и крестоносцы совместно высадились на побережье Склавонии – ныне эти берега принадлежат Югославии – у города Газара. Король Англии, возвращающийся в свое королевство после крестового похода вместе с пиратами? Это похоже на завязку приключенческого романа. Впрочем, приключения, достойные пера романиста, продолжались. Ибо это возвращение и есть самый настоящий роман, сюжет которого оказывается занимательнее и увлекательнее художественного вымысла. Как бы то ни было, Ричард, которому до возвращения на английские берега оставалось более восемнадцати месяцев, наверное, не раз пожалел о своей вражде с графом Тулузским, из-за которой ему пришлось поворачивать свой корабль на Корфу».

Рижская ладья (XIII в.): воскресла, чтобы погибнуть

Трагичным образом судьба так называемой «Рижской ладьи» повторила судьбу римских кораблей с озера Неми: поднятая со дна, она была исследована, изучена и, находясь в процессе реставрации, сгорела в Великую Отечественную войну от вражеских бомб. Ее древнее крушение вряд ли можно отнести к разряду великих, о нем практически ничего не известно, но велико и бесценно то знание, которая она успела нам передать.

Как и по всей Европе до изобретения корабельной артиллерии, суда одних и тех же типов были и военными, и транспортно-гражданскими – это касалось и судов викингов, и русских ладей, и китайских джонок, и европейских коггов и нефов. Это же касалось и ладьи, упокоившейся на дне гавани реки Рига, одноименной нынешней столице Латвии. Эта древняя гавань располагалась недалеко от устья, там, где река Рига впадает в Даугаву. Вполне естественно, что на ее дне осталось приличное количество затонувших кораблей, включая и описываемую теперь ладью. Скорее всего, это был зерновоз: ливы выращивали зерно как раз к югу от гавани и, используя водный путь, продавали его обитателям неурожайных областей – пользуясь более поздней географией, обозначим их как побережье Северной Курляндии и остров Сааремаа (бывший Эзель). Но в обшивке ладьи были обнаружены наконечники стрел немецких крестоносцев, что может свидетельствовать либо об участии судна в боях, либо о том, что немцы, обосновываясь в Прибалтике, нарушали торговлю местных племен, обстреливая, захватывая и топя их корабли. Именно в процессе их экспансии в 1201 г. в устье Даугавы и было начато строительство города Риги, ставшей епископским центром захватчиков. Годом позже для защиты Риги и захвата новых земель был основан зависимый от епископа военно-монашеский орден меченосцев, позднее (после разгрома в 1237 г.) влившийся в состав Тевтонского. Полоцкие русские князья, контролировавшие ранее эту территорию и собирая дань с ливов, попросту прошляпили немецкую экспансию, будучи заинтересованными только в дани. О том, как хитрые немцы усыпляли их бдительность, – история особая, интересная, но долгая; еще в 1206 г., явившись в Полоцк к князю Владимиру Мстиславичу, «они объяснили, что пришли ради мира и дружбы», монах Мейнард, смиренный тихоня, вымолил у князя позволение проповедовать язычникам-ливам христианство, построить церковь при впадении Западной Двины в море, а глядь, там уже и каменный замок появился, потом по соседству, в Гольме… Годом позже немцы показали свои волчьи зубы, захватив два полоцких оплота в земле ливов – Кукейнос и Герцику; после почти десяти лет боев Владимир собрал большое войско для похода на крестоносную Ригу, но скоропостижно скончался в 1216 г., ступив на борт – наверняка отравлен, – и собранное полоцко-прибалтийское войско «все рассеялось и вернулось в свою землю». Посему полоцкие князья и восставших ливов не спасли, и сами много лет потом воевали с немецкими прибалтийскими орденами.

Так выглядели останки рижского корабля после снятия верхнего слоя грунта и расчистки. Фото 1939 г.

Вот свидетелем каких времен была рижская ладья. Нашли ее, как ни парадоксально это звучит, уже под улицами разросшейся Риги в 1938–1939 гг., когда рыли котлованы для возведения новых домов. Давно засоренная речка ушла в историю и стала улицей Ридзене. Судов на глубине 6 метров ниже уровня моря было обнаружено несколько, но «рижская ладья», лежавшая на правом борту, оказалась самой сохранившейся, несмотря на то что при земляных работах был разрушен левый борт. Судно очистили, разобрали, детали промаркировали для будущей сборки и начали процесс консервации. К сожалению, тогдашние условия и возможности рижан позволяли осуществить этот процесс лишь в очень долгий срок и частями, поэтому в качестве первой партии на консервацию были переданы главнейшие части судна – киль, штевни (оконечности) и правая половина шпангоута с миделя («ребра» с середины судна; он так и называется – мидель-шпангоут). Прочие материалы отправлены на склад, где и погибли в огне войны.

К вопросу изучения и реконструкции во второй раз погибшего судна очень долго не возвращались, пока в архивах в 1982 г. не были обнаружены материалы обмеров, чертежи и фотоснимки раскопок и деталей. Вкупе с немногими сохранившимися вышеупомянутыми главнейшими деталями получилась следующая картина. Рижская ладья представляла собой большую беспалубную лодку с рулевым веслом, одной мачтой и прямым парусом. Длина судна – 14,39 метра, максимальная ширина корпуса на миделе – 4,9 метра, высота борта – 2,4 метра. Наконечники немецких стрел, извлеченные из судна, находятся в экспозиции Музея истории города Риги и мореходства.

«Божественный ветер», дважды спасший Японию (1274 и 1281 гг.)