«Блудный сын» и другие пьесы

Пауза. Суанца и Секретарь переглядываются.

Да, Гуантемок — это вам не шуточное дело. Я тогда был ребенком. «Сын командующего…» — повторяли вокруг и таскали меня на носилках за вами. Потом носилки поставили на невысокий холм. Тогда дул южный ветер?..

Д о л г о в я з ы й. Да, южный. Было очень ветрено…

Б а л т а з а р. И страшные огромные тучи. А котловина на горизонте была в мелких блестках.

К о р е н а с т ы й. На следующий день полил дождь.

Б а л т а з а р. Дождь! Ястребы с трудом чуяли мертвечину, потому что дождь омывал трупы. И все-таки странно, как мало осталось у меня в памяти!.. Облака, крики, солдаты, прячущиеся за скалами, край равнины и то, что мне приходилось поворачиваться спиной к битве, когда я шел мочиться. Из-за ветра…

К а э т а н а. Ничего другого ты не помнишь?

Б а л т а з а р. Нет! А вы, господа?..

Д о л г о в я з ы й. Многое забылось…

Б а л т а з а р. И все же… Еще я помню вечер после битвы. Господин секретарь, сколько индейцев осталось в живых тогда?

С е к р е т а р ь. Приблизительно восемьсот.

Б а л т а з а р. Во время битвы им удалось выжить, а вот потом — нет. Загон, где их заперли стражники, был под холмом, на котором стояли мои носилки. Я видел, там было по щиколотку овечьего навоза… Сын командующего должен видеть все. Какой-то капеллан воткнул в ограду крест. Пахло свежеоструганным деревом. Из лагеря длинной вереницей потянулись вы, чтобы сделать свое дело: вы пришли с саблями наголо, и железо бренчало на вашей одежде. Вы, господин, несли знамя, вот это… (Показывает на знамя с горящим крестом. Его реплика остается без ответа.) В загоне изобретательность христианского и испанского духа проявилась в полном блеске. Изобретательность, серьезность, последовательность! (Снова поворачивается к Долговязому.) Вас я тоже запомнил, господин адъютант! Из битвы вы вышли чистеньким и в загоне появились без меча. Вы изобрели особый прием. Вот такой: руки просовываешь под мышки, ладони соединяешь на затылке, затем толчком посылаешь голову вперед — и шея сломана. Чисто и впечатляюще. Вы помните?

Долговязый не отвечает. Неясная улыбка витает на его губах.

(Обращается к Коренастому.) А вы больше доверяли кинжалу. Я не ошибся?

К о р е н а с т ы й. Нет.

Б а л т а з а р. А вы, господин? Сколько их было? Вы не помните? А вы орудовали саблей?

Балтазар по-кошачьи обходит гостей. Большинство из них тупо смотрит перед собой, замкнувшись в своей тоске и подлинно иберийской надменности.

Странно, до чего тихо было… Мне казалось, я слышу, как падает роса. Вдруг один индеец вырвался из загона. За ним погнался конный рыцарь. Беглец бежал зигзагами. Мы знаем, чем это кончилось. Рыцарь накинул на него веревку и притащил обратно. Рыцарь страшно кричал: усталость пробуждает злобу. Какой был индеец — молодой или старый? Его темное лицо было в крови, солнце зашло, и ни единой черты нельзя было различить на этом лице, даже белки глаз исчезли, потому что у него опухли веки. Его пригвоздили к ограде. Кто? Вы?

К о р е н а с т ы й. Нет.

Б а л т а з а р. Может, вы забыли?

К о р е н а с т ы й. Нет.

Б а л т а з а р. Ничего страшного. Воспоминания — это удел старух. А нам еще жить да жить, не так ли?! В тот вечер вы пригвоздили это государство к Испанскому королевству. История наденет на ваши головы лавровые венки. Вас запишут в толстые книги. Истина превратится в высшую истину — в историю… И все-таки странно, какие вещи сохранились в моей памяти! Что вы об этом думаете, падре Суанца?

С у а н ц а. О чем?

Б а л т а з а р. О высшей истине…

С у а н ц а. Я согласен с вами.

Б а л т а з а р. А что слышно о декрете?

С у а н ц а. Декрет еще не пришел.

Б а л т а з а р. Мой отец будет вице-королем?

С у а н ц а. Должен…

Б а л т а з а р. Спасибо! А я после него… Педро!

П е д р о. Что изволите, дон Балтазар!

Б а л т а з а р. Какое вино мы будем пить?

П а б л о. У нас в погребах ничего нового…

Б а л т а з а р (поворачивается спиной к конкистадорам и выходит на авансцену). Налей мне вина по своему вкусу. Я привык к тому, что за меня выбирают другие.

К а э т а н а. Ты изображаешь из себя ребенка, чтобы безнаказанно делать все, что взбредет тебе в голову.

Б а л т а з а р. Да!

К а э т а н а. Сбрей бороду! К чему тебе она?

Б а л т а з а р. Позволим себе хотя бы минуту быть правдивыми. Ведь даже тебя мне выбрали, сестричка.

К а э т а н а. Кто?

Б а л т а з а р. Мой отец и твой отец.

К а э т а н а. Зачем?

Б а л т а з а р. Чтобы ты была моей игрушкой. Лекарством против дурных мыслей, которые родом из этих краев.

К а э т а н а. Интересно. И как, помогло?

Б а л т а з а р. Еще бы! Мои ночи озарились светом: над твоей головкой для меня зажглись звезды. Сколько ты живешь с нами, Каэтана?

К а э т а н а. Полгода.

Б а л т а з а р. Первое, что ты увидела в порту, был дохлый пес, которого никто не удосужился закопать. Потом ты увидела мертвый дворец и множество людей, которые прячутся друг от друга по углам, потому что им не о чем говорить между собой. Мне бы хотелось знать: ты считаешь, у нас есть будущее?

К а э т а н а. Вряд ли.

Б а л т а з а р. Тогда странно, что ты еще здесь…

К а э т а н а. У бедных родственников нет выбора…

Б а л т а з а р. Нежные родственные слова!.. Мой отец даст барышне приданое за то, что она развлекала его капризного сына…

К а э т а н а. Раньше говорили: «К золоту не пристают ни дерьмо, ни кровь».

Б а л т а з а р. За это я и люблю тебя, голубка!

К а э т а н а. За что?

Б а л т а з а р. За откровенность.

К а э т а н а. А я тебя… знаешь за что?.. За то, что ты маленький злобный дьявол. Злоба здесь единственное здоровое чувство.

Б а л т а з а р. Спасибо!

В разговор вступает Суанца, который до сих пор, опустив глаза, прислушивался к словам Каэтаны и Балтазара.

С у а н ц а. Осмелюсь напомнить, у испанского дворянства такие разговоры не приняты…

Б а л т а з а р. Разве вы не слышали, как донья Каэтана спрашивала, остались ли здесь еще испанцы?

К а э т а н а (смотрит на гостей). Похоже, они наелись дома.

С е к р е т а р ь. Да. Потому такие мрачные. Как бы загнать стадо в ясли?

Б а л т а з а р. А так, как это делают пастухи. Идите к ним, господа, завяжите разговор; правда, сейчас я здесь хозяин, но от моих разговоров конкистадоры ожесточаются, из них не вытянешь ничего толкового, из их голов испаряется даже то, что всем давно известно; они дуются, считая, что я издеваюсь над ними…

К а э т а н а. А разве это не так?

Б а л т а з а р. Не так!

Каэтана, Суанца и Секретарь направляются в глубь сцены и присоединяются к гостям. Балтазар остается возле Педро и Пабло. В их разговор время от времени вплетаются отдельные слова и фразы Каэтаны.

Налей мне полстакана! Хватит! Спасибо! Вы не были в церкви…

П е д р о. Дела, дон Балтазар…

Б а л т а з а р. Епископ воздевал руки, растроганные дамы срывали с себя мантильи, а я вспоминал вас. Мы хорошо знаем друг друга, братцы. Я бы сказал, что и вы оба тоже конкистадоры…

Педро усмехается. Неразборчивый гул голосов, на фоне которого выделяется реплика Каэтаны.

К а э т а н а. Свечей в процессии хватило бы на две мили…

Б а л т а з а р. Кажется, я вас о чем-то спросил!

П е д р о. Мы были вместе, я…

Б а л т а з а р. На первом корабле?

П е д р о. На первом!

Б а л т а з а р. Я спрашивал, конкистадоры вы или нет.

П а б л о. Не каждая серая собака — волк.

Б а л т а з а р. О?!

П а б л о. Мне кажется, ответ вполне ясен.

Б а л т а з а р. Кто псом назовется, получит кость.

П е д р о. Мы ее получили!

Минутная пауза. Потом вырванные из общего потока слова Каэтаны.

К а э т а н а. У него такой голос, словно у цапли перед непогодой… весь парк приходит в движение… вершины деревьев начинают серебриться…

Б а л т а з а р. Выходит, вам все равно, стоите ли вы перед хором, перед алтарем или просто на дороге…

П е д р о. Все равно.

Б а л т а з а р. Вы согласились быть слугами, правда рангом чуть выше остальных, а ведь на корабле, который привез вас сюда, у вас выпали от цинги зубы и вам пришлось убивать, как и всем прочим…

П а б л о. Мы не дворяне.