«Блудный сын» и другие пьесы

П е д р о. Спрятался за кустом, зарылся в землю, штаны полны со страху…

П а б л о. Испанец!.. Честь и гордость!.. Хо-хо, Педро, хо-хо!..

П е д р о. Я из Кадиса. Вырос в порту, а там было не до геройства: мы добывали еду и женщин, самое необходимое.

П а б л о (все еще глядя в зеркало). Какой-то прыщик вскочил…

П е д р о. Ленивая кровь. Гнием мы, дружище Пабло.

П а б л о. Да, гнием, старые черви, гнием. Пресытились виселицами да кострами, плахами, дыбами да карательными экспедициями, а поля заросли сорняками, смердят разрушенные дома, Испания далеко, ох, далеко, король молчит, индейцы молчат…

П е д р о. Выходит, ты думаешь?..

П а б л о. Думай ты! Времени предостаточно…

П е д р о. Думаешь, его не назначат вице-королем?

П а б л о. А тебе-то что до этого? Пересчитывай знай ложки, бей слуг, найди себе кого-нибудь для постели. И аминь! В ту ночь, перед зарей, высунулся я из палатки и увидел: стоит он на холме и, вытянув шею, смотрит на небо. Я сказал себе: «Смотри-ка, вылитая цапля!» Ветер сплел из облаков длинную-длинную змею. Я дрожал от холода, хихикал и думал: «Бог знает, не упадет ли ему в клюв змея?..»

П е д р о. Назначения на должности губернаторов и вице-королей во всех колониях уже состоялись…

П а б л о. И…

П е д р о. Он завоевал эти земли. И, в конце концов, ведь не все равно, кому служишь…

П а б л о. Молчи! Ты-то везде чужой, а здесь ты ешь и спишь досыта и раздуваешься, как овечий сыр на солнце. Молчи уж, человече!

П е д р о. Они должны его назначить…

П а б л о. Молись, как он молится!

П е д р о. Засну…

П а б л о. Во время молитвы?.. Ох, Педро, цыган ты портовый! А сны тебе снятся?

П е д р о. Да, часто. Только очень путаные.

П а б л о. О битве?

П е д р о. Нет. О маленьких ребятишках, которые очищают корабли от ракушек.

П а б л о. Тот, кто во сне возвращается в детство, стоит на пороге смерти. Пускай тебе снится Гуантемок! Ведь сражений для тебя больше не будет.

П е д р о. Да, давно уже не было.

П а б л о. За неимением других развлечений господа ищут их в церкви. Послушать добрую молитву для них такое же удовольствие, как епископу выпустить ветры! А она тоже там?

П е д р о. Индианка? Да!

П а б л о. Разумеется. Наша сеньора де Гуантемок… Старик держит ее за руку и крестится ее грязными пальцами.

П е д р о. А она таращится перед собой. Свечки считает.

П а б л о. Черта с два! Хотя до десяти она, может, и выучилась…

П е д р о. Никогда не мог понять…

П а б л о. Почему старик взял ее?.. Этого? Это я тебе объясню. Она прекрасно умеет молчать. И нянчится с ним, когда он до смерти устает от своего сумасшествия, баюкает его до зари. Индианка. Он уже привык к вони этих краснокожих. И еще: у нашего старика такой темперамент, что не каждая женщина вынесет. А она выносит, и, может, ей даже такое нравится. Nuestra señora de Guantemoc…[3]

П е д р о. А сыночек умирает от зависти, страдает.

П а б л о (напевает).

Бедняга страдает, Покоя не знает, О милой грустит, Ночами не спит…

П е д р о. У парня душа горит.

П а б л о. У обоих. И у старика, и у молодого.

П е д р о. Едут.

Издалека слышен топот конских копыт, звон бубенцов на упряжи мулов и крики слуг. Педро наклоняется, подбирает косточки от маслин, которые выплюнул на пол.

П а б л о (смеется). У тебя живот на ляжки наплывает. Таким людям, как ты, надо думать, когда и куда плевать.

П е д р о. А ты будешь плеваться собственными зубами… за такие шутки.

П а б л о. Не так-то много их у меня осталось… Подождем.

П е д р о. Подождем.

Пауза. Приближающиеся голоса. О б щ е с т в о, которое возвратилось со службы в кафедральном соборе, входит в зал. Мужчин больше, чем женщин, все одеты в темные костюмы с подчеркнутой провинциальной элегантностью, веерообразно размещаются на сцене, оставляя проход для  д о н а  Б а л т а з а р а. Ему двадцать пять лет, наигранная благовоспитанность; флюидные зеленые глаза, он меняется каждую минуту — то замкнут, закрыт, как карманный нож, то блестит, как его острие. Рядом с ним идут  К а э т а н а, С е к р е т а р ь  и  С у а н ц а. Они продолжают смеяться над шуткой, которую кто-то отпустил еще на лестнице. Подходят к столу.

К а э т а н а. Форель!..

Б а л т а з а р. …серебряная, нежная — из ручьев горных, снежных.

С е к р е т а р ь. Утренний улов.

К а э т а н а. Да простит бог мои прегрешения: я была убеждена, что здесь водятся только жабы.

Б а л т а з а р. Взгляд амазонки, восседающей на коне… О злоязычная Каэтана!..

С е к р е т а р ь. Неужели вы не заметили гор, милостивая государыня? Где гора — там ручей, а где ручей — там форель.

Б а л т а з а р. Точно! А где море — там смрад. Известная истина. Какой великолепный омар! Усы как у конкистадора, розовый, словно девица или разгневанный вельможа. А мы с тобой розовые, Каэтана?

К а э т а н а. Но ведь ты же не гневаешься, Балтазар!

Б а л т а з а р. Нет?..

К а э т а н а. В твоих жилах не кровь, а водица…

Б а л т а з а р. Ой-ой-ой! Справедливо, но не слишком любезно… (К гостям.) Прошу вас, господа! Не следует слишком демонстрировать врожденную испанскую сдержанность! На меня временно возложены обязанности хозяина, пока отец и его супруга не отдохнут от усилий, потраченных на благодарственные молитвы господу богу нашему. И я с удовольствием исполню эти обязанности. Прошу вас! Приступим! Дары земли, воды и воздуха призывают нас и напоминают нам о том, что к духовным удовольствиям надо добавить хотя бы немного мирских, если мы хотим быть образцом гармонии. Падре Суанца, который смотрится в одно из этих зеркал, как-то сказал мне по секрету, что в святом Фоме Аквинском было сто килограммов чистого веса…

С у а н ц а. Сто пятнадцать, дон Балтазар!

К а э т а н а. И он жил один-одинешенек?

Б а л т а з а р. Надо бы побольше знать о святых, кузина.

С е к р е т а р ь. Один! Со своим богом.

К а э т а н а. Какое счастье! Значит, он никого не изувечил.

Б а л т а з а р. Разве что осла, на котором ездил.

К а э т а н а. Прежде говорили: в тощем теле — горячая душа.

Б а л т а з а р. Так как же обстоят дела со святым Фомой? Набожность возбуждает аппетит или, напротив, полное брюхо становится причиной глубокомысленных размышлений?

К а э т а н а. Падре Суанца, что вы думаете по этому поводу?

С у а н ц а. Ничего, донья Каэтана. Господь сотворил столько разных дорог, ведущих на небеса, что некоторые из них доступны даже толстякам.

Б а л т а з а р. Вы слишком терпимы. А терпимость — отнюдь не испанская черта!

С е к р е т а р ь. Равно как и обжорство.

К а э т а н а. О! О! А здесь еще остались испанцы, господа?

Б а л т а з а р. Обидное слово находит прямой путь к сердцу! Ты ненавидишь эту страну из-за нас или нас — из-за этой страны?

К а э т а н а. Первое, что я увидела по приезде, был дохлый пес на пристани. У него был вот такой живот. Его никто не подумал закопать. Меня до сих пор преследует зловоние.

Б а л т а з а р. У кастильских носов удивительный нюх…

С у а н ц а. Позвольте заметить: у носа нет глаз, которым дано видеть в душах, а души…

К а э т а н а. …здоровы?

С у а н ц а. Они же испанские! Несмотря ни на что!

К а э т а н а. А колонии — здоровье Испании. Свежая кровь.

Б а л т а з а р. Аминь!

С е к р е т а р ь. Попробуйте артишоки, донья Каэтана!

Б а л т а з а р. Ни в коем случае, от артишоков портится кожа! А вашу красоту нужно беречь! Какой мы вернем ее отчизне?

С у а н ц а. Непорочной.

Б а л т а з а р. Белая голубка полетит через море и на рассвете снова увидит заснеженную Сьерру над зубчатыми башнями Альгамбры… Без единого пятнышка…

К а э т а н а. Мне бы очень хотелось, Балтазар, наконец узнать, куда отнести тебя: к чистым людям или…

Б а л т а з а р. Ты же сказала, что у меня не кровь, а водица, вот я и кажусь аскетом, хотя глаза у меня жадные, роковая ошибка природы. Но, боже мой, мы все болтаем и болтаем, а наши дорогие гости стоят в сторонке, молчат и — вполне возможно — презирают нас за нашу болтливость! Прошу нас, извините! Не сердитесь на нас, господа!

Действительно, бо́льшая часть гостей молча следит за ходом разговора. Величественные испанцы в черном — в прошлом грязные и кровавые конкистадоры. Они чувствуют себя не слишком уютно: стоят и потеют в парадных костюмах, отливающих серебром и золотом в сиянье свечей и зеркал. Отойдя от стола, Балтазар переходит от одной группы гостей к другой и говорит громко, непрерывно.

Ведь, в конце концов, это ваш праздник! Вы в этот день выиграли битву при Гуантемоке. Вы уничтожили три тысячи индейцев! В память об этих событиях мы вывесили знамена. На первом знамени, которое мы называем Гуантемок, изображена злая птица. Вы защитили себя от этой птицы, не позволили ей выклевать вам глаза. Вас вел пламенеющий крест. Посмотрите на него, вот он. А колесо с шипами научило оставшихся в живых покорности и молчанию… А может, индейцы всегда были такими молчаливыми… Но поглядите на другие знамена! Поплыла по волнам серебряная барка, увозя королю богатства завоеванной вами страны. Когда это знамя несут за процессией, я чувствую запах морской воды, слышу скрип веревок на мачтах и вновь вижу ваши лица в предрассветном тумане, когда вы приближались к незнакомому берегу. А что значит это знамя?.. Мне никогда о нем не говорили. Кувшин и роза… Может, порядок, который вы принесли?.. Хорошо, что вы это знаете, это ваш праздник и знамя тоже ваше! А вот значение лилового меча на фоне черного шелка мне совершенно ясно: крик в ночи! Напоминание! Предупреждение: завоеванное надо беречь, охранять то, что стало твоей собственностью, ибо ты был храбрым в своей вере и полон веры в своей храбрости. Аминь!

Поток красноречия Балтазара иссяк. Взгляд застывает. Наступает мертвая тишина. Через несколько мгновений Балтазар резко поворачивается и дотрагивается до локтя человека, стоящего к нему ближе всех. Им оказывается Долговязый, мужчина с гривой кудрявых седых волос, похожие на лопаты руки торчат из кружевных манжет как чужие.

У вас когда-нибудь болит поясница?

Д о л г о в я з ы й. Скорее колени, дон Балтазар.

Б а л т а з а р. Колени?.. Ясно! Ночевки под открытым небом… Это скверно… А у вас?..

Балтазар указывает рукой на стоящего в стороне Коренастого.

Ломит плечо? Сердце?

К о р е н а с т ы й. С вашего позволения, мочевой пузырь…

Б а л т а з а р. Ага, мочевой пузырь!.. Коли в сырости поспишь, в себе воды не сохранишь. Так говорят в народе. И это верно. У моей няньки есть какие-то травы, может быть, они вам помогут.