Остров Корфу – последний бастион Византии

Южно-итальянские норманны вернулись в Византию (и в том числе на Корфу) летом 1185 г. по указанию короля Вильгельма II Доброго (1153–1189 гг., правил с 1166 г.). Морские силы вели Танкред ди Лечче (ок. 1340–1194 гг., король Сицилии с 1190 г.) и, возможно, Маргарито из Бриндизи (ок. 1149–1197, выдающийся норманно-сицилийский адмирал, получивший за разгром сарацин в Святой земле прозвище от крестоносцев «Новый Нептун»; умер в немецком плену, однако основал династию, правившую Кефалонией, Занте и Итакой до 1338 г.), сухопутные – Ричард д’Ачерра (казнен немцами в 1196 г.) и Балдуин. Можно сказать, что уже, как обычно, были взяты Корфу и Диррахий; новым актом явилось взятие и жестокое разорение Фессалоник. Войско норманнов уже продвигалось к Константинополю. Да и неспроста – это нападение было проплачено врагами императора Андроника I (1118–1185 гг., правил с 1183 г.) – наверное, единственного из византийских императоров, действительно радевшего о благе своего народа. Верные Андронику пафлагонские войска отправились на войну с норманнами, и в их отсутствие василевс был свергнут и жестоко убит. Вся его жизнь была большим приключенческим романом, завершившимся высокой трагедией. Двоюродный брат василевса Мануила, высокий красавец с силой Геракла, удалец, сластолюбец (соблазнил саму иерусалимскую королеву), кутила, храбрый воин – вместе с тем человек ума острейшего, насмешник, коварный интриган, как истинный византиец! Сколько он совершил великого и смешного, сколько раз спасался от убийц – то переодевшись в платье своей любовницы, то, когда его вели под арестом, часто отпрашивался в кусты по нужде – а как пошли проверять слишком уж «засидевшегося» пленника, тот, оказалось, давно уполз, повесив свою бурку на шест! Все же сидел, закованный в башне, и долго – 9 лет (с 1155 по 1164 г.), причем через 3 года он бежал через водовод, а второй раз с помощью слепков с ключей. Мануил часто и карал его, и прощал; выждав немного после смерти брата и оценив катастрофическое положение нового правительства регентши Марии Антиохийской, вдовы Мануила, под которую «копала» другая Мария (1152–1182 гг.), дочь Мануила от Берты Зульцбах, Андроник в апреле 1182 г. устроил государственный переворот, воспользовавшись антилатинскими настроениями константинопольцев: устроил погром под предлогом, что царица-регентша Мария Антиохийская со своим любовником отдала латинянам все государство, и сверг ее (венецианцы очень скоро припомнят Византии эти два погрома, при Мануиле и Андронике, когда «наведут» на нее свору крестоносцев); потом начал последовательно истреблять семью брата: дочь Мануила Мария и ее муж кесарь Ренье Монферратский (1162–1182 гг.) были отравлены придворным евнухом в июле 1182 г.; потом Андроник заставил малолетнего Алексея II (1169–1183 гг., правил с 1180 г.), сына Мануила, подписать смертный приговор собственной матери, Марии Антиохийской, которая была задушена (конец 1182 г.); так Андроник узурпировал власть – сначала став соправителем Алексея, а потом свергнув его. Оставалось только задушить его и жениться на 11‐летней вдове племянника (в 63‐то года; за это он и получил прозвище лысого Приапа). Но воцарившись, он проявил себя иначе, чем можно было ожидать после подобного пути к трону. Это был василевс, много сделавший для народа, лично рассматривавший жалобы, искоренивший взяточничество и вымогательства сборщиков податей; он добился снижения цен на продовольствие и сделал так, чтоб деньги не текли к латинянам, которым его предшественники отдали на откуп все денежные дела, а оставались внутри страны для ее же блага. Хронист Никита Хониат, вообще неодобрительно к нему относившийся, и то написал: «Кто уплатил налоги, с того ничего больше не спрашивали, не отнимали, как бывало раньше, и последней рубашки и насилием не доводили его до смерти. От одного имени Андроника, как от волшебного заклинания, разбегались алчные сборщики податей; оно было страшным пугалом для всех, кто требовал сверх должного… Оттого люди, с давних пор заснувшие и доведенные общественными недугами до смерти, как бы услышав трубу архангела, пробудились от долгого тяжелого сна и воскресли». Даже на своем парадном портрете он повелел изобразить себя в простом синем одеянии с косой в руках. И насколько он был благ к бедным и убогим, настолько суров он был к богачам и аристократам, устроив им форменный террор. И вот, по наущению аристократии, народом он же был и растерзан: толпа мучила его несколько дней – ему вырвали бороду, разбили зубы, выкололи глаз, отрезали руку, возили голым на паршивом верблюде, закидывали камнями и обливали кипятком и нечистотами; потом повесили за ноги на ипподроме, кололи и резали его, а он только и говорил, поднося обрубок руки ко рту: «Господи, помилуй меня! Зачем ломаете вы поломанный тростник?» Наконец, его добили (12 сентября 1195 г.), а на престоле воссел инициатор переворота Исаак II Ангел (ок. 1156–1204 гг., правил в 1185–1195 и 1203–1204 гг.). Ему и довелось разбираться с норманнами. Византийский полководец Алексей Врана в ноябре того же года выбил их из захваченных ими Фессалоник, Диррахия и с Корфу.

Завершить «норманнскую тему» на Корфу можно, пожалуй, небольшим эпизодом из жизни если уж не самого великого, то уж точно самого знаменитого короля Англии – Ричарда I Львиное Сердце (1157–1199 гг., правил с 1189 г.), этого «викинга на английском престоле», потомка нормандского герцога и короля Англии Вильгельма Завоевателя (ок. 1027–1087 гг., правил Нормандией с 1035 г., Англией с 1066 г.) по линии матери отца. Случай, как и многое, связанное с этим блистательным героем, слишком похожий на красивую легенду – однако зафиксированный хронистом, и если панибратское общение короля с Робином Гудом и его «лесными братьями» – фольклорная легенда, известная из средневековых баллад и романа сэра Вальтера Скотта «Айвенго», то вот вам реальный случай – король-крестоносец и корфиотские пираты! Целиком доверяя компетенции французской писательницы, серьезного историка-медиевиста Режин Перну, приведем этот эпизод из эпопеи возвращения короля Ричарда из III Крестового похода (1189–1192 гг.) по ее книге «Ричард Львиное Сердце»: «Вскоре после отбытия с Кипра (9 октября 1192 г. – Е.С.) на флот обрушились жестокие бури. Целых шесть недель корабли выдерживали безжалостную трепку в средиземноморских водах. Потом, когда до Марселя оставалось трое суток пути по морю, до них дошел слух о том, что король Англии будет схвачен, если только посмеет высадиться на побережье Лангедока, и Ричард решил вернуться назад, чтобы проплыть оставшуюся морскую часть пути по Адриатическому морю. Он высадился на острове Корфу, где у него произошла любопытная встреча: случившиеся в этом месте два пиратских судна поначалу выказали враждебные намерения в отношении королевского корабля, но затем, узнав, кому принадлежит корабль, наоборот, поспешили обратиться к Ричарду с предложением вступить в переговоры. Ричард поднялся на борт пиратского судна безо всякой охраны, не считая нескольких приближенных, которых он взял с собой. С ним были Бодуэн де Бетюн, королевский писарь Филипп, королевский капеллан Ансельм, подробный рассказ которого о возвращении короля записал хронист Рауль, или Ричард Коггесхоллский, а также несколько монахов из ордена храмовников и горстка слуг. После путешествия вдоль адриатического берега и пираты, и крестоносцы совместно высадились на побережье Склавонии – ныне эти берега принадлежат Югославии – у города Газара. Король Англии, возвращающийся в свое королевство после Крестового похода вместе с пиратами? Это похоже на завязку приключенческого романа. Впрочем, приключения, достойные пера романиста, продолжались. Ибо это возвращение и есть самый настоящий роман, сюжет которого оказывается занимательнее и увлекательнее художественного вымысла. Как бы то ни было, Ричард, которому до возвращения на английские берега оставалось более восемнадцати месяцев, наверное, не раз пожалел о своей вражде с графом Тулузским, из-за которой ему пришлось поворачивать свой корабль на Корфу».

Глава 4

Византия окончательно теряет остров

Незадолго до IV Крестового похода (1202–1204 гг.) на Корфу возникает один исторический персонаж, типичный для того времени – генуэзец Леоне Ветрано, наложивший свою пиратскую длань на остров. Ослабевшая перед своим первым падением в 1204 г. Византия дала повод многим авантюристам, неважно какого происхождения, греческого или латинского, захватывать большие и малые острова и «царить» там вволю, пиратствуя и угнетая местное население. Примеров множество – первым стал Исаак Комнин Дука (ок. 1155 – ок. 1195 гг.), «отложившийся» в 1184 г. от василевса Андроника и объявивший себя царем Кипра (его сверг и пленил Ричард Львиное Сердце в 1191 г.). Катастрофа 1204 г. ускорила центробежные тенденции – в 1206 г. самозваный граф Мальты, генуэзский пират Энрико Пескаторе, захватил Крит, и у венецианцев ушло 2 года на то, чтобы вытеснить его оттуда; на Родосе византиец Лев Гавалас – представитель знатного критского рода – принимает титул кесаря, объявляет себя властителем Родоса и близрасположенных островов и чеканит собственную монету; ему после долгих лет правления наследует его брат Иоанн, которого вытесняют генуэзские флотоводцы-корсары Джованни делло Каво, Андреа Мореско и Виньоло дель Виньоли; имея недостаточно сил, Виньоло в 1306 г. пригласил к разделу островов изгнанных из Святой земли рыцарей-иоаннитов, временно обосновавшихся на Кипре.

Впрочем, оговоримся сразу – имеются разные сведения, касающиеся времени появления Ветрано на Корфу: согласно одним, это произошло за несколько лет до IV Крестового похода, согласно другим – после падения Константинополя, что как бы более естественно, однако пишут (Софи Аткинсон, например, которая не чужда ошибок; впрочем, история – не ее стихия), что, когда крестоносцы прибыли на Корфу, местные жители приняли их с радостью, как избавителей от тирании Ветрано. Опять приходится «рассусоливать». Наши главные латинские информаторы о пребывании крестоносцев на Корфу (7 апреля 1203 г. крестоносно-венецианский флот отплыл из Венеции на Корфу, а 24 мая оттуда двинулся на Константинополь) – рыцарь Робер де Клари (ок. 1170–1216 гг.) и маршал Жоффруа де Виллардуэн (ок. 1150 – м. 1212 и 1218 гг.) – о Ветрано молчат, их интересуют только Алексей – греческий претендент на престол, которого они везут с собой (ок. 1183–1204 гг., правил как Алексей IV в 1203–1204 гг.; сын свергнутого и ослепленного Исаака II Ангела), и склоки меж крестоносцами. Де Клари: «Еще до того, как молодой человек и послы прибыли в Задар, флот крестоносцев отбыл к острову Корфу, потому что Пасха уже прошла. Однако когда флот двинулся туда, две галеры все же были оставлены в Задаре, чтобы подождать послов и молодого человека. И пилигримы пребывали на острове Корфу, пока из Германии не приехали послы и молодой человек. Когда юноша и послы прибыли в Задар, они нашли там эти две галеры, которые для них оставили, и они вышли в море и плыли до тех пор, пока не прибыли на Корфу, туда, где был флот. Когда пилигримы увидели, что молодой человек прибыл, все они вышли ему навстречу, приветствовали его и устроили ему пышное торжество. Когда молодой человек увидел, что знатные люди оказывают ему такие почести, как и все, кто находились на кораблях, которые там были, он обрадовался, как никто другой до этого никогда не радовался. И тогда маркиз вышел вперед, взял молодого человека и увел его в свою палатку. В то время как юноша находился там, все знатые бароны и дож Венеции также собрались в палатке маркиза; и они судили и рядили о том о сем и в конце концов спросили у юноши, что он сделает для них, если они поставят его императором и возложат на него в Константинополе корону; и он ответил им, что сделает все, чего бы они ни пожелали. Так они судили и рядили, пока он не сказал им, что выдаст войску 200 тыс. марок и будет на свой счет содержать флот в течение одного года, и сам отправится с ними за море со всеми своими силами, и до конца своих дней он будет содержать в Заморской земле за собственный счет 10 тыс. вооруженных ратников и что всем крестоносцам, кто уедут из Константинополя и отправятся за море, он доставит пропитание сроком на один год. И тогда созвали всех баронов войска и всех венецианцев, и когда все они собрались, то дож Венеции встал и обратился к ним с речью. «Сеньоры, – сказал он, – теперь нам представляется резонный предлог двинуться на Константинополь, ежели вы это одобрите, ведь с нами – законный наследник трона». Так вот, нашлись тогда и такие, которые не согласились идти в Константинополь, и они говорили: «Ба! Что нам делать в Константинополе? Нам нужно совершить наше паломничество и выполнить наш замысел идти на Вавилон или Александрию, да и флот наш должен следовать вместе с нами лишь один год, а уж полгода прошло». Другие возражали им: «Что нам делать в Вавилоне или в Александрии, когда у нас нет ни продовольствия, ни денег, с которыми мы могли бы отправиться туда? Для нас куда лучше, прежде чем мы двинемся прямо туда, добыть съестные припасы и деньги, воспользовавшись подходящим случаем, нежели идти туда погибать от голода. Тогда мы сможем добиться какого-то успеха, а ведь Алексей предлагает нам идти вместе с нами и содержать наш флот и всю нашу рать за свой счет еще в течение года!» И маркиз Монферратский более, чем кто-либо другой из тех, которые там были, приложил усилий, чтобы двинуться на Константинополь, потому что он хотел отомстить за обиду, которую нанес ему император, правивший тогда империей… Когда дож Венеции сказал баронам, что теперь им представляется подходящий предлог для того, чтобы направиться в Константинопольскую землю, и что он за это, все бароны до единого согласились с ним. Затем спросили епископов, не будет ли грехом идти туда. И епископы ответили и сказали, что это не только не явится грехом, но будет скорее благочестивым деянием, ибо, поскольку с ними законный наследник, которого лишили его наследственного достояния, они могут оказать ему помощь в отвоевании его права и в отмщении его врагам. Затем они заставили юношу поклясться на святых мощах, что он выполнит условия соглашения, которое заключил с ними раньше. Итак, пилигримы и венецианцы согласились отправиться в Константинополь. И вот они подготовили флот и снаряжение и вышли в море». Де Виллардуэн: «Нефы и юиссье начали выходить в море. И было решено, что они причалят в гавани Корфу – некоего острова в Романии (по другому переводу – «острова, принадлежащего Константинополю», что дает немного иной оттенок, если рассуждать о властительстве Ветрано. – Е.С.) – и что первые обождут остальных, пока не соберутся все вместе. Так они и сделали. Прежде чем дож и маркиз с галерами отплыли из гавани Задара, сюда прибыл Алексей, сын императора Сюрсака Константинопольского; а его послал сюда король Филипп Германский; и он был принят с великой радостью и великими почестями. И дож предоставил ему столько галер и кораблей, сколько ему было нужно. И таким образом они отплыли из гавани Задара, и был попутный ветер; так плыли они до тех пор, пока не достигли гавани Дюраз. И жители города весьма охотно сдали город своему сеньору, когда узрели его, и поклялись ему в верности. И они выехали отсюда, и прибыли на Корфу, и застали там войско, которое разместилось перед городом, раскинув палатки и шатры, а кони были выведены из юиссье, чтобы попастись. И когда пилигримы узнали, что в гавань прибыл сын императора Константинопольского, вы могли бы увидеть, как множество добрых рыцарей и множество добрых оруженосцев поспешали им навстречу и вели множество добрых коней. Так приняли они его с великой радостью и великими почестями. И он приказал поставить свою палатку посреди войска, и возле раскинул свою маркиз Монферратский, покровительству которого его вверил король Филипп, чьей женой была его сестра. Они оставались три недели на этом острове, который был весьма богат и плодороден. И во время этого пребывания с ними случилась беда, огорчительная и тяжкая: большая часть тех, кто хотел, чтобы войско распалось, и которые уже до того злоумышляли против него, посоветовались между собой и сказали, что дело это кажется им чересчур долгим и весьма опасным, и что они не останутся на острове и покинут рать, чтобы уехать прочь, и что с помощью жителей Корфу, когда рать отбудет, они пошлют к графу Готье де Бриенну, который в то время держал Брандиз, чтобы он прислал суда, на которых они отправятся в Брандиз. Я не могу назвать вам всех тех, кто споспешествовал этому делу. Но я назову вам часть главных предводителей. Это были Эд Шампанец де Шанлитт, Жак д’Авень, Пьер Амьенский, Гюи, шателен де Куси, Ожье де Сен-Шерон, Гюи де Шапп и Кларембо, его племянник, Гийом д’Онуа, Пьер Куазо, Гюи де Пем и Эм, его брат Гюи де Конфлан, Ришар де Дампьер, Эд, его брат, и многие другие, которые втайне обещали им принять их сторону и которые из чувства стыда не решались объявить об этом открыто; и книга свидетельствует, что более половины рати было с ними согласно. И когда об этом узнали маркиз Монферратский, равно как и Бодуэн Фландрский, и граф Луи, и граф де Сен-Поль, и бароны, которые держали их сторону, они были в сильном смятении и сказали: «Сеньоры, дело наше худо: если эти люди уедут от нас вслед за теми, которые многажды оставляли нас, то наше войско погибло и мы не сможем произвести никакого завоевания. Так пойдем же к ним и будем умолять их, Бога ради, чтобы они прониклись жалостью к самим себе и к нам, и чтобы не обесчестили себя, и чтобы не помешали подмоге Заморской земле». Такое решение было ими принято, и вот все они разом двинулись в некую долину, где те собрались на свою сходку, и они привели с собой сына императора Константинопольского и всех епископов, и всех аббатов войска. И когда они туда явились, то сошли с коней и двинулись им навстречу. И бароны припали к их стопам, обливаясь слезами, и сказали, что они не уйдут, покуда те не обещают им не покидать их. И когда те увидели такое, они прониклись великой жалостью и восплакали, узрев, что их сеньоры и их родичи, и их друзья припали к их стопам; и они сказали, что посоветуются об этом, и отошли в сторону, и стали говорить меж собой. И итог их совета был таков, что они еще останутся с ними до праздника св. Михаила при условии, что им поклянутся, как положено, на святых мощах, что начиная с этого дня в любое время, как только они того потребуют, в течение пятнадцати дней им предоставят честно и без всяких хитростей флот, на котором они сумеют отправиться в Сирию. Так было договорено и скреплено клятвою. И тогда было великое ликование во всем войске; и они погрузились на нефы, а кони были введены в юиссье. Так они отбыли из гавани Корфу накануне Троицы, которая была в год от воплощения Господа нашего Иисуса Христа 1203; и там были собраны вместе все нефы, и все юиссье, и все галеры войска, а также довольно много купеческих кораблей, которые здесь к ним присоединились. И день был прекрасен и ясен, и дул тихий и легкий ветер. И они поставили паруса по ветру. И Жоффруа, маршал Шампанский, который продиктовал это произведение и который ни разу ни единым словом не солгал с умыслом о том, что ему ведомо, – а он бывал на всех советах – верно свидетельствует вам, что никогда не видано было столь прекрасного зрелища: и флот этот казался именно тем, который непременно должен завоевать землю, ибо, настолько охватывал взгляд, только и виднелись паруса нефов и кораблей, так что сердца людей были преисполнены радости».

Итак, по описаниям крестоносцев, на острове со стороны византийцев или кого бы то ни было еще «извне» вообще все было мирно. Им противоречит своим известием Никита Хониат: «В этo время (1203 г. – Е.С.) латинский флот, отплывши из Эпидамна, пристал к Корцире и, потратив здесь около двадцати дней, потому что корцирская крепость не вдруг сдалась, на всех парусах полетел прямо к Константинополю, так как западные давно уже знали, что римская держава занималась единственно только пьянством или похмельем и что Византия в совершенстве представляла собою знаменитый негою город Сибарис».

Так или иначе, в 1206 г. на Корфу (который по согласованию о разделе погубленной Византии между латинянами и Венецией достался последней; дож стал именоваться «Вождь четверти и получетверти Римской империи») был отправлен венецианский флот; Венеция овладела островом, Ветрано был пленен и торжественно повешен. Поскольку дел в связи с приобретением «четверти и получетверти» Византии вкупе с тремя восьмыми Константинополя у Венеции было, хоть отбавляй, «Светлейшая республика» практически сдала Корфу в аренду десяти своим знатным гражданам за 500 золотых в год (информация Софи Аткинсон; Дж. Норвич пишет обратное, что Корфу, как важная стратегическая база наравне с Критом, Диррахием, Короной и Модоной, остался под прямым управлением Венеции, а не был доверен «…вассалам, обычно сыновьям ведущих венецианских семей… (так что) молодые люди были счастливы почувствовать себя в роли князьков во Фракии, Малой Азии и на Эгейском архипелаге»). Однако в данном случае венецианское владычество над Корфу оказалось непрочным; потрясенные падением Константинополя греки на периферии начали самоорганизовываться. Развалившаяся империя представляла собой абсолютно разнородные и разноразмерные части; вычитая латинские микрогосударства (Латинская империя) и греческие самостийные острова вроде Родоса, остались три византийских квазигосударства, претендовавшие на наследие Константинополя: Никейская империя (официально, как и павшая Византия – Ромейское царство), Трапезундская империя и Эпирский деспотат (официально – деспотат ромеев). Вместо совместного слаженного действия против латинян они больше воевали друг с другом и вместе с тем с латинянами, турками, болгарами и т. д., заодно подбирая какие-то крохи (как Никея – Родос, а Эпир – Корфу, о чем чуть позже). Находившаяся на отшибе Трапезундская империя в итоге ненадолго пережила даже воскресшую Византию, пав в 1461 г.; Никейская империя в XIII веке оказалась сильнейшей изо всех, и в итоге в 1261 г. «воскресила» Византию, отвоевав у латинян Константинополь (кто-то прозорливый весьма характерно выразился об этом событии: «Вот теперь все точно пропало!» – компактная Никейская империя, может, и выжила бы, отстаивая остатки малоазийских владений от турок, но, приняв наследство Византии и перенеся «центр тяжести» из Анатолии, тем самым лишь погубила себя). Эпирский деспотат, пережив множество метаморфоз, падений и возрождений, распад на три части, правление латинско-итальянских и албанских династий, пал окончательно в 1479 г. Его «звездный час» настал в 1224 г., когда у латинян были отвоеваны Фессалоники, и эпирский деспот Феодор (1180–1253 гг., правил в 1215–1230 гг.) на радостях провозгласил себя византийским императором – уже третьим, учитывая никейского и трапезундского «конкурентов». Но в 1230 г. он был разбит болгарами, взят в плен и ослеплен, Фессалоники отдалились от Эпира, и недолго существовавшая «Фессалоникская империя» в 1246 г. была поглощена Никеей. Но это мы забежали чуть вперед, чтобы, как говорится, немного яснее представить расстановку противоборствующих сил. Так вот, в 1214 г. первый эпирский деспот Михаил I Комнин Дука (зарезан в 1215 г.) напал на Корфу и захватил его. Это было одним из пунктов четко исполняемой им программы «собирания земель» с прицелом на восстановление Византии и занятием ее престола. Михаил был жесток со своими врагами и довольно удачен, как политик, то идя на союз с латинянами, то отрывая куски их Фессалоникского королевства, то прося покровительства у папы римского, обещая ему унию в обмен на защиту от венецианцев, у которых он отнял не только Корфу, но и Диррахий. Сложно сказать, что было бы далее, если б деспота не зарезал собственный слуга.

Корфиоты вроде бы довольно радостно вернулись в орбиту «византийского мира», большие привилегии «просыпались на церковь», остров покрылся крепостями – к постройкам эпирского периода обычно причисляют доныне стоящие, хотя и сильно руинированные крепости Ангелокастро, Гардики и Кассиопи. Но в 1258 г. Эпир был атакован королем Манфредом Сицилийским (1232–1266, правил с 1258 г.), в то время как деспот Михаил II (1295 – ок. 1267 гг., правил с 1231 г.) воевал с Никейской империей. Сложно сказать, захватил ли Манфред Корфу силой или же остров стал приданым (так пишет Ф. Грегоровиус, прибавляя к Корфу еще Дураццо и Валону) – факт, что Михаил поладил с Манфредом, выдав в 1259 г. за него свою дочь Елену (ок. 1242–1271 гг.), и годом позже зять оказал тестю сильную военную помощь против никейцев (хотя союзников и крепко побили); Корфу же остался за сицилийцами, навсегда выйдя из орбиты «византийского мира» – хотя тогда вряд ли кто об этом задумывался. «Примирить» корфиотов с их новыми латинскими хозяевами должен был губернатор Филиппо Кинардо, назначенный Манфредом. Когда последний пал при Беневенте в битве с Карлом I Анжуйским (1227–1285 гг., французский граф, «посмертный» сын французского короля Людовика VIII Льва (1187–1226 гг., правил с 1223 г.), ставший основателем Анжу-Сицилийского королевского дома; не перечисляя более «мелкие» титулы, отметим, что он был королем Сицилии в 1266–1282 гг., пока возмущенные сицилийцы не перерезали 4 000 насильников-французов во время знаменитой «Сицилийской вечерни», а также, до смерти, королем Неаполя с 1282 г., Албании с 1272 г. и, номинально, Иерусалима с 1278 г.), Кинардо оказался уже достаточно силен, чтоб удержать Корфу для себя. Деспот Михаил тут же предложил ему руку своей родственницы и вместе с ней – опять же, Корфу, как официальное приданое; про Елену, ее 5 детей и их права как-то все забыли – а ведь они так до конца своих дней и не вышли из итальянских застенков, кроме старшей дочери Беатрисы (ок. 1258 – ранее 1307 гг., в заточении с 1266 г., как и вся семья, и до 1284 г.) – и сыновья Манфреда и Елены находились в заточении до первых двух десятилетий следующего века; Энрике (ок. 1260–1318 гг.) просидел 54 года, Федериго (ок. 1259 – после 1311 гг.) не менее 48, Энцио (ок. 1261 – ок. 1301) не менее 37, дочь Флорделия (ок. 1266 – после 1296 гг.) не менее 33… Видимо, Михаил рассчитывал по отношению к Кинардо на что-то большее или иное, но в итоге он стал интриговать против нового владельца Корфу (иначе деспот не был бы истинным византийцем), и дело обернулось тем, что пролатинская партия на острове призвала против Кинардо того самого Карла Анжуйского, победителя Манфреда, ставшего сицилийским королем. Бывший латинский император Балдуин (ок. 1217–1273 гг., правил с 1228 по 1261 г.), кстати, бывший союзник эпирского деспота в борьбе с никейцами, подтвердил права Карла на Корфу (а заодно и на многие иные земли, а также сюзеренитет на латинское Ахейское княжество) в надежде на помощь от него в своих плачевных делах; договор был скреплен обручением сына Балдуина Филиппа и дочери Карла Беатриче с условием, в случае бездетности союза, передачи прав на Константинопольский престол Карлу (мало ему было стольких королевских титулов как будто!). Факт в том, что эпирский деспот «проинтриговал» Корфу, и уже окончательно, заполучив этакого соседа. Так с 1267 г. Корфу стал анжуйским владением – более чем на сто лет. Где-то к этому времени умер и Михаил II; его сын и наследник Никифор I (1240–1297 гг., правил с 1267 г.) был верным союзником, а потом и вассалом Карла. Корфиотам при нем пришлось плохо: деспотичный государь оказался довольно фанатичным в деле борьбы с византийским православием и вообще эллинизмом; и если реформы реорганизации управления и налогообложения прошли относительно спокойно – как неизбежное зло со стороны очередной власти к населению, то, ущемив Церковь и активно латинизируя остров, Карл вызвал особенно большое недовольство.

Тем временем Корфу продолжают передавать в качестве приданого: в 1289 г. остров переходит фламандцу Флорену д’Авену (1255–1257 гг.), женившемуся на Изабелле Морейской (де Виллардуэн, нач. 1260‐х – 1312 гг.), бывшей невестке Карла, вдове его сына Филиппа (ум. в 1277 г.). В следующем поколении сын Карла I король Неаполя Карл II Хромой (1248–1309 гг., правил с 1285 г.) отдает Корфу вместе со всем Ахейским княжеством в качестве свадебного подарка своему сыну Филиппу Тарентскому (ок. 1277–1331 гг., номинальный Латинский император с 1313 г.), женившемуся в 1294 г. на Тамаре – эпирской наследнице, дочери Никифора I, которой он обещал передать престол в обход своего сына Фомы (1285–1318 гг., правил с 1297 г.). При мудром правлении Филиппа Корфу почти 40 лет наслаждается относительным покоем.

Относительным – потому что в Средиземноморье появляется разбойная армия наемников, известная как Каталонская компания, созданная немцем Рутгером фон Блюмом (более известен под офранцуженным именем Роже де Флор) (1267–1305 гг.). Византийский император Андроник II (1259–1332 гг., правил в 1282–1328 гг.) нанял их в 1303 г. для борьбы против турок. Получив деньги, племянницу василевса и титул мегадуки, пират начал воевать в Малой Азии, причем настолько успешно, что постепенно пришел к мысли самому создать там государство. Его срочно отозвали, и вскоре он и многие его люди были обманом перерезаны в Адрианополе. Оставшиеся сторонники начали завоевывать византийские земли и без различия опустошали владения греков, латинян и турок; тогда досталось и Корфу. В итоге наемники повергли афинское латинское герцогство и основали там свое собственное государство, просуществовавшее почти до конца XIV века. Образно выражаясь, клин был вышиблен другим клином – Наваррской компанией наемников, возникшей в середине 1360‐х гг. и также в основном действовавшей в описываемом нами греко-албанско-итальянском регионе. Эти наемники выбили каталонцев из Афин, а в 1380 г. один из их вождей, Майо де Кокерель, захватил Корфу у анжуйцев «в пользу» Жака де Бо (ок. 1354–1383 гг.), последнего номинального Латинского императора (с 1373 г.), племянника и наследника Филиппа II Тарентского (1329–1374 гг.). Для Жака Корфу не был «чужим» еще с 1374 г., когда он бежал туда, потерпев поражение от королевы Иоанны Сицилийской (1326–1382 гг., правила с 1343 г.), не признавшей его прав на наследство Филиппа II. В 1381 году корфиоты подняли успешное восстание против наваррцев, однако с обретенной независимостью в то время и в том положении выжить было нельзя, и остров начал искать себе нового хозяина. Им стал свергнувший и убивший Иоанну (свою троюродную сестру) новый король Неаполя Карл III Дураццо (1345–1386 гг., правил с 1382 г.), однако корфиотов постигло жестокое разочарование – король примирился с де Бо, выдал за него свою кузину Агнессу – и, как уже стало привычно читателю, отдал Корфу за ней в приданое с условием верной службы Жака своему королю. Служба, однако, верной не оказалась, и он вновь какое-то время скрывается на Корфу – до очередного прощения. Умирая в 1383 г., наследство свое, состоящее по большей части из пустых титулов, он завещал крупному феодалу Людовику Анжуйскому (1339–1384 гг.), сыну французского короля Иоанна II Доброго (1319–1364 гг., правил с 1350 г.). Остров, надо полагать, вновь перешел под покровительство Карла III.

Судьбоносным для острова стал 1386 г. С одной стороны, корфиотов самих не устраивало положение «вечного приданого». С другой – король Карл, как старший представитель Анжуйского королевского дома, годом ранее принял еще и венгерский трон, которым до того владел Людовик (Лайош) I (1326–1382 гг., король Венгрии и Хорватии с 1342 г., Польши и Галиции с 1370 г.), происходивший из Анжуйской династии. Вдова Людовика Елизавета Боснийская (1340–1387 гг.), чью дочь Марию фактически свергли сторонники Карла, устроила против него успешный заговор (февраль 1386 г.). Ей это, правда, мало помогло, ибо ее саму свергли и в следующем году задушили. Неаполем стал править малолетний сын Карла Владислав (1377–1414 гг., правил с 1386 г.), Неаполитанское королевство погрузилось в смуту, таким образом, от него защиты ждать не приходилось. Кто угрожал Корфу? В первую очередь расцветавшая буйным цветом Венецианская республика, активно возводившая свою торговую империю в Восточном Средиземноморье, прибирая обломки умирающей Византии. Потом, конечно же, все более набиравшие силу турки: они уже переправились через Дарданеллы и вплотную подошли к Фессалоникам (город падет в следующем году, а еще через 2 года будет растоптана Сербия на Косовом поле). Турецкий флот тогда еще был довольно далек от своего расцвета, однако и без того представлял собой силу, с которой нельзя было не считаться – османы готовились к решающей схватке с Византией. Кроме венецианцев и турок в расчет принимались еще более мелкие, но агрессивные соседи, пираты и прочее. Тогда корфиоты логично решили, что надо отдаться под покровительство Венеции, как раз вовремя предложившей острову свои услуги по его защите. Неаполь получил какую-то совсем формальную компенсацию, и над Корфу взвился красно-золотой флаг со львом святого Марка – на четыре века. С «византийской мечтой» было покончено.

Глава 5

В поисках византийского наследия Корфу

Теперь настала пора вновь несколько отвлечься от хронологического построения нашего повествования, чтобы, как в 10-й главе 1-й части, подвести своеобразные итоги византийского правления на острове, рассмотреть наследие Византии, сохранившееся в архитектуре, искусстве, реликвиях.

Архитектурное византийское наследие на острове, к сожалению, столь же невелико, как и античное (благодаря венецианцам, о чем будет поведано в следующей главе). Главный объект эпохи раннего христианства – базилика в Старой Керкире, на полуострове Канони, расположенная прямо через дорогу от главного входа в поместье «Мон Репо». Как упоминалось в 1-й главе 2-й части, она посвящена святой мученице деве Керкире, однако насколько древнее это посвящение – сказать вряд ли возможно. При ее строительстве, как и при возведении иных раннехристианских культовых построек, были использованы материалы древних святилищ. Базилика сильно пострадала от бомбардировок во Вторую мировую войну, проход к ее руинам закрыт (по крайней мере, так было в 2014 г.). Стоят две боковых стены, колокольня явно позднего времени (типичная для архитектуры острова, плоская, с одним проемом для колокола на самом верху и с двумя проемами ярусом ниже), виден фундамент полукруглой алтарной апсиды. Из анализа скудной литературы выясняется, что некогда базилика была трехнефной, нефы разделялись аркадами, опиравшимися на круглые столпы; позднее, очевидно, она подверглась серьезным перестройкам, изгладившим эти особенности (то же касается ведь и двух других базилик, святых Феодоров и Богоматери Кассопитры в Кассиопи). Англичанин Эдвард Фримэн в своей работе «Sketches from the subject and neighbour lands of Venice», изданной в Лондоне в 1881 г., оставил нам следующие бесценные заметки о погибшем впоследствии шедевре (пер. с англ. – Е.С.): «Храм Богоматери Старого города непривлекателен с любой стороны, с которой на него захотелось бы взглянуть. Его форма лишь из любезности названа базиликой; однако, если это даже и так, то тогда она напоминает базилику в Трире, без колонн и арок. Внутри это довольно непримечательное строение, исключая, однако, боковой алтарь, представлющий интересный образец латинского вмешательства в православную постройку. Но западный конец здания – одна из самых замечательных достопримечательностей, которые можно обнаружить на Корфу или где-либо еще. Две колонны – не обычного для острова раннего дорического стиля, но с украшенными растительным орнаментом капителями (хоть и не вполне коринфскими), встроены в стену с фрагментом их антаблемента (горизонтального перекрытия, поддерживаемого колоннами. – Е.С.). На нем выгравирована христианская надпись, неверно приведенная Мустоксиди в книге «О керкирских делах» (стр. 405), где он исправил правописание. Орфография действительно представляет сочетание манеры Лиутпранда с речью современного корфиотского башмачника. Наверху слова Псалмопевца: «Это врата Господа, праведный войдет в них», далее идут 4 гекзаметра (английский автор поленился перевести их на свой родной язык и привел по-гречески, в результате чего перевод стихов с греческого осуществлен тоже Е.С.): «Πιστιν εχων βασιλιαν εμων μενεων συνεριθον, // Σοι μακαρ υψιμεδον τονδ’ ιερον εκτισα ναον, // Ελληνων τεμενη και βωμους εξαλαπαξας, // Χειρος απ’ οιτιδανης Ιοβιανος εδοκεν ανακτι – Царской верой гневно объявленной, // Родом высокоблаженных, священный построил храм, // Эллинов капища и жертвенники разобрав, // Руками своими ничтожный Иовиан здесь заново сложил». Кто был этот Иовиан? Явно христианин такой же ревностный, как и его тезка-император (ок. 330–364 гг., правил с 363 г.; известен восстановлением христианства как государственной религии Римской империи после гонений Юлиана Отступника (331–363 гг., правил с 351 г.). – Е.С.); но он не может быть идентифицирован с этим самым императором, как некоторые думают. Он думал, это слава, а не стыд – унитожать постройки язычников-эллинов и обращать их на пользу «царской веры». Но рассматривать ли царскую веру в том же смысле, что и «царский закон» Нового Завета? Или царская вера означает, что православие утвердил некий православный император, ибо православие для императоров было тогда еще внове? По-любому, разоритель языческих храмов и алтарей сам не смог удержаться от чего-то языческого, если судить по звучанию и языку его стихов. Если б он использовал награбленный им стройматериал, чтоб воздвигнуть такую базилику, как, например, Константин и Теодорих, мы имели бы меньше права судить его, с точки зрения обычного любителя классических древностей. Прочие колонны, исключая эти две, только подчеркивают наготу интерьера». Обнаруженные при раскопках мозаичные фрагменты пола представлены в экспозиции византийского искусства в Старой крепости: это геометрические орнаменты, много изображений птиц, даже спаривающихся, плодов и то ли лисы, то ли рыжей собаки; заодно сообщим, что также там представлены иконы, барельефы, резные орнаменты и капители византийских колонн, фрески, отделенные от стен некоторых церквей острова (в их числе Деисусный чин (Христос с Богоматерью и Иоанном Предтечей) XIV века, Благовещение, молодой царь (возможно, Соломон), святой с содранным изображением глаз (типичная «работа» турок, известная по многим византийским росписям, например, в Каппадокии), рукописное Евангелие на пергамене первой половины XIII века и фотографии уцелевших византийских построек Корфу.

Если немного пройти от базилики на север, обнаруживаем поздневизантийский храм (обычно его размыто датируют XI–XIV вв., однако Э. Фримэн и А. Мустоксиди упоминают о надписях XII в., согласно которым храм был построен митрополитом Стефаном, первый ошибочно называет Стефана священником, второй приводит и сами надписи; впрочем, позднейшие архитектурые изменения и вмешательства несомненны). Он посвящен святым апостолам Иасону и Сосипатру, чьи захоронения якобы располагаются в алтаре по обе стороны от престола (о чем мы уже упоминали ранее). Храм в превосходном внешнем состоянии, чего, к сожалению, нельзя сказать о его внутреннем убранстве, поскольку некогда бывшие там византийские росписи варварски уничтожены, видимо, при одних из отделочных работ более позднего времени: лишь небольшой уцелевший фрагмент (с двумя святыми, мужчиной и женщиной, над которыми – Деисусный чин) весь испещрен дырами выбоин. Интересны пара полированных колонн из темного камня с красивыми «разводами» – очевидно, позаимствованные из какого-то античного сооружения. Имеются три апсиды (из них боковые – полукруглые, а средняя – граненая широкоугольная), граненый купол и описанная ранее при базилике св. Керкиры типичная для острова поздняя колокольня. Кладка – типично византийская, с прослойками глиняной плинфы меж камнями, что повышало устойчивость сооружений к землетрясениям, а стен и башен – к осадным работам неприятеля.

Если от базилики св. Керкиры двинуться на юго-запад, вскоре можно прийти к выросшему на месте храма Артемиды (и из его материалов) храму Святых Феодоров, Тирона и Стратилата: посвящение, для русского уха не совсем привычное, но в Греции и на Кипре этих двух древних святых воинов почитают совместно и также вместе изображают на иконах. Осмотреть его изнутри, к сожалению, не удалось, однако и внешний вид довольно порадовал – как всегда, его только несколько «портит» поздняя колокольня (того же типа, что описана при базилике Св. Керкиры). Храм Святых Феодоров датируется V веком и изначально представлял собой трехнефную базилику с нартексом (притвором с запада) и небольшим трансептом (поперечным нефом) перед алтарем. Боковые нефы были отделены от центрального арочными сводами, которые опирались на четырехугольные столпы. После перехода острова под власть латинян трехнефная базилика была перестроена в однонефный храм с соответствующими архитектурными утратами. Полукруглая апсида с типичным трехсводчатым византийским окном, опирающимся на небольшие полуколонны (аналогичное, единственное на Владимиро-Суздальской земле – в башне дворца князя Андрея Боголюбского (ок. 1111–1174 гг., великий князь Владимирский с 1167 г.), в которой его и убили) – несколько более позднего времени, датируется VI–VII вв., считается самой сохранившейся на Корфу. При храме есть монастырь постройки XVII в.

Храм Вседержителя (Пантократора) на Мышином острове (Пондикониси), крошечном и зеленом, напротив Канони – поздневизантийского времени, XI–XII вв. Храм небольшой, купольный, изначальное внутреннее убранство не сохранено, пристроена поздняя плоская колокольня; интересно византийское двойное окно с полуколонной в граненой апсиде. Несколько мемориальных плит сообщают о посещении храма высокопоставленными лицами, например императрицей Сисси, королем Греции Георгом I (1845–1913 гг., правил с 1863 г.) в 1864 г. и его женой, королевой эллинов Ольгой Константиновной (1851–1926 гг.) – внучкой Николая I (1796–1855 гг., правил с 1825 г.) и бабушкой герцога Филиппа Эдинбургского. Также, согласно надписи, храм был восстановлен в 1535 г.

Третья древняя известная ныне базилика – Панагия Кассопитры – была выстроена в Кассиопи также из вторичных материалов, вероятнее всего – храма Зевса, где когда-то пел Нерон, возможно, даже на его месте. Можно предположить, что она являлась аналогом базилики св. Керкиры, поскольку тоже, вероятнее всего, изначально была трехнефной с разделяющей нефы аркадой, опиравшейся на округлые столпы. Произведенные с течением веков внешние и внутренние изменения начисто лишили древнее здание каких-либо выдающихся архитектурных особенностей (базилику в Кассиопи не следует путать с расположенным близ города Корфу в селении Фигарето монастырем Кассопитры, учрежденным около 1706 г. в память произошедшего как раз в Кассиопи некоего случая 1530 г. с прозревшим перед тамошней иконой Богоматери юношей Стефаном, отчего оба места пользуются большим вниманием хотящих прозреть или улучшить свое зрение).

Храм еще одного монастыря Корфу можно, пожалуй, причислить к византийским памятникам, хотя выстроен он был в темные годы анжуйского владычества – в XIV веке, что подтверждается грамотой 1347 г. из фондов Исторического архива Корфу. Это храм Вседержителя – Пантократора – находящийся на горе высотой 914 м, являющейся самой высокой точкой острова. Храм созидали, согласно вышеупомянутой грамоте, жители деревень Омали, Эпискепси, Згурадэс, Стринила, Лафкиос, Спартила, Михалакадэс, Фэонидэс, Сокракиос, Зигос, Рода, Климатиа, Валениа, Ператикадэс, Киприанадэс, Агии Дули, Промахидиос, Нимфэс, Вариа, Ксарихадэс и Лефкорахи. Храм однопредельный, с полукруглой кровлей, небольшим нартексом, над которым пристроены хоры для женщин – гинеконит. Сохранившиеся росписи датируются XIV–XVIII вв. и разделяются на три пояса – в первом – христологические и богородичные сюжеты, во втором – 28 погрудных изображений святых, в третьем – изображения святых в полный рост; в конхе алтарной апсиды – Богоматерь Влахернитисса (типа «Знамение»).

Вообще, фрагментарно сохранившиеся росписи некоторых храмов позволяют отнести их к византийскому наследию, даже если не имеется точных документов. Так, о древности существующего храма монастыря Богоматери в Магуладэс свидетельствует византийская фреска Богоматери Всецарицы, в то время как сохранившееся в обители ктиторское Четвероевангелие вообще датирует собой возникновение обители первой четвертью X века (но документы об основании и существовании монастырей, разумеется, не свидетельствуют, что перед нами – здания той же эпохи, а вот сохранившаяся роспись – совсем иное дело!). Фреска XIV века с Христом, Богоматерью и Иоанном Крестителем (деисусный чин) в храме Свято-Троицкого монастыря в Климатии свидетельствует об его византийской древности, равно как и изображение св. Евфимии в посвященном ей монастыре г. Корфу датирует здание последнего, хотя бы частично, тем же XIV веком (а так обитель отсчитывает свою документальную историю с дарительной грамоты Антония Мосулиса на земельные угодья XV в.).

Примечательны византийские укрепления острова. Главной достопримечательностью могла бы стать Старая крепость города Корфу, однако она была настолько основательно и старательно перестроена венецианцами, что, пожалуй, лишь очень хороший специалист найдет там следы византийских построек или кладки. Значит, первое место – у Ангелокастро, большой крепости почти квадратной формы (только одна сторона причудливо искривлена сообразно рельефу местности), расположенной на высокой горе (160 м над уровнем моря) на северо-западном побережье острова; снизу к ней ведет лишь довольно узкий проход, что весьма облегчало оборону, плюс имелись цистерны для сбора и хранения дождевой воды, и Ангелокастро не раз доказал свои высокие фортификационные качества, например, против турок в 1537 и 1571 гг. (об этом подробнее в следующей главе). Это сыграло свою роль в том, что некоторое время именно эта крепость являлась резиденцией венецианского губернатора Корфу. Ниже, уже на юго-западном побережье, стоит византийская крепость в Гардики, иногда называемая «близнецом Ангелокастро». Восьмиугольная крепость с башнями на каждом углу и двумя воротами имеет множество вкраплений материалов античных зданий. Еще одна крепость находится на холме мыса в Кассиопи, практически в самом центре поселения, и над одной из его башен гордо реет греческий флаг. К сожалению, все три крепости находятся в сильно руинированном состоянии, но это производит лучшее впечатление, чем некоторые чересчур старательно «отреставрированные» памятники, превращающие их фактически в «новоделы» (печальных примеров достаточно в Турции (например, крепость Мармариса), Греции (акрополь в Линдосе, дворец великих магистров на Родосе) и Италии (Градара).

Следующий «пласт» византийского наследия – музеи, и отчасти к ним можно присоединить некоторые монастыри и церкви, которые, хотя и возведены, по большей части, позже, тем не менее, хранят уникальные образцы византийского и пост-византийского искусства. Хранящиеся в них иконы – уникальны, потому что, особенно в экспозициях, они дают не менее уникальную возможность проследить византийское искусство в его, скажем так, «посмертном» для Византии развитии – от суровых, типично византийских зобатых Пантократоров-Вседержителей до довольно реалистичных изображений, хотя и не без явного западного влияния. Только Корфу позволяет уяснить, как именно МОГЛО БЫ развиваться искусство Византии, не пади она под ударом турок. Могут заметить, что это все красивые слова, просто искусство Италии «переварило» византийские традиции. Это неверно и поверхностно. Начать хотя бы с того, что само по себе итальянское Возрождение началось фактически с грабительского экспорта византийского искусства в 1204 г.; да и то, для Италии это не было совсем уж открытием (вспомним существование с VI по VIII век Равеннского византийского экзархата и сильнейшее греческое влияние на юге Италии и на Сицилии); но трофеи грабежа IV Крестового похода сделали главное – дали толчок к развитию «зародыша» Возрождения, еще более усиливающегося от десятилетия к десятилетию в связи с массовой эмиграцией византийских интеллектуалов и мастеров в Италию – прочь, долой из мертвящей Византии шли те, кто был достаточно открыт для того, чтобы подняться над узкой конфессиональностью. Греческие ученые преподают в итальянских университетах, знакомят итальянцев с сохраненными Византией рукописями античных авторов, обучают греческому языку Петрарку и Бокаччо – о чем говорить!? То же с искусством, иконописью. Последняя волна эмиграции в Италию византийской элиты в лучшем смысле этого слова – конечно, 1453 год. Так что прежде, чем говорить об «оплодотворении» итальянским искусством Возрождения византийского, не следует ли рассматривать проблему «с точностью до наоборот». И опять же, слишком упрощаем. Возможно и «перекрестное опыление» – Византия породила Ренессанс, ее искусство развивалось параллельно Возрождению и потом попало под его влияние, рождая удивительную смесь, которую можно было наблюдать на многих осколках Византии, попавших под власть латинян – в первую очередь Родоса, Кипра и Крита, но, однако же, там дальнейшее развитие этого вида искусства было насильственно прервано турками (в 1522, 1571 и 1669 гг. соответственно). И только Корфу в этом отношении посчастливилось; недаром еще не раз придется напомнить о том, что, несмотря на подчинение венецианцам, остров так и остался последним бастионом Византии, не поддавшимся турецкому натиску; метафорически можно говорить о Корфу и как об устоявшем «культурном бастионе» Византии.

Итак, теперь, собственно, о византийском музее Корфу. Он располагается в городском храме Богоматери Андивуниотиссы и хранит произведения иконописцев в основном XV–XVII вв., включая работы великого критского иконописца Михаила Дамаскина (1530‐е – ок. 1592 гг.) – например, икону с изображением святых Сергия, Вакха и Юстины, убивающих трехглавого дракона. Дамаскин написал ее в честь победы союзного флота над турками при Лепанто (7 октября 1571 г.), ибо именно на 7 октября старого стиля приходится празднование святых римских воинов Сергия и Вакха (о связи этой битвы с Корфу будет рассказано в следующей главе), а на 2 октября старого стиля – святой Иустины. Много его работ хранится также на Крите, в бывшей католической церкви св. Екатерины, обращенной в музей византийских икон. И если имя Михаила Дамаскина известно не очень широко, то слава его ученика поистине всемирна: это ведь критянин Доменикос Феотокопулос – Эль Греко (1541–1614 гг.).

Другие «источники» ознакомления с византийским искусством и его дальнейшим развитием – многочисленные храмы и монастыри (читатель помнит из предисловия, что именно «благодаря» сжиманию Византии под натиском врагов, в первую очередь турок, византийские святыни и сконцентрировались на Корфу). В самом городе Корфу интересны храмы святителя Спиридона Тримифунтского, Старой Митрополии, святых Иоанна Предтечи, Антония и Андрея, Пантократора (Вседержителя), Иакова и Христофора, Арсения, святых Отцов; также в пределах города имеются несколько монастырей (всего на острове их порядка 20, и некоторые претендуют на возникновение еще в довенецианский период) – упомянутый ранее монастырь при византийской базилике святых Феодоров, св. Евфимии (о нем также см. чуть выше), Богоматери Тэнэду, францисканцев, монастыри на двух островках у Канони – Влахернской иконы Богоматери и вокруг описанного ранее византийского храма Пантократора на Пондикониси; Платитэра – еще один городской монастырь, выстроенный в 1743–1746 гг. и известный тем, что является усыпальницей представителей знатной греческой корфиотской семьи Каподистрия (в местном произношении – Кавудыстриа); именно здесь погребен граф Иоанн Каподистрия (1776–1831 гг.), государственный деятель периода недолгого существования независимого государства Ионических островов, возникшего после победы Ф.Ф. Ушакова (1745–1817 гг.) над французами, русский дипломат (с 1809 по 1822 гг., дослужившийся до должности управляющего министерством иностранных дел), первый правитель независимой Греции (с 1827 г.), убитый 9 октября 1831 г. в Навплионе.

Наконец, завершая рассказ о византийских сокровищах храмов и монастырей Корфу, надо вспомнить о небольшом приходском музее монастыря Палеокастрицы, расположенного неподалеку от крепости Ангелокастро (судя по названию, в котором явно видно το παλιό κάστρο («старый замок») плюс уменьшительный суффикс женского рода – ίτσα (потому что относится не к замку среднего рода, а к Богоматери женского, например: «Ελένη – Ελενίτσα – Леночка»), некое древнее укрепление могло существовать и на месте монастыря). Монастырь был основан в 1228 г., время строительства храма датировать сложно: по крайней мере, существует документ за 1449 год, подписанный священником Стамосом Гулисом, о произведении восстановительно-реставрационных работ. Объем их остается под вопросом; впрочем, есть информация о том, что монастырь был разрушен турками в XVI веке (в 1537 или 1571 гг., а может, и в обе эти даты) и потом восстановлен. Не внушающие особого доверия «популярные» датировки ныне существующего храма растянуты с XVII по XIX в., поэтому сам монастырь не вошел в наш перечень византийских памятников острова, однако в его музее, помимо более поздней богослужебной утвари, облачений, печатных и рукописных книг, имеются византийские и пост-византийские иконы. Самое не то чтобы интересное, но точно уж неожиданное – кости кита в центре экспозиции. Сразу вспоминается «классический» диалог отставного коллежского регистратора Жигалова с греком Дымбой из пьесы А.П. Чехова «Свадьба»: «А кашалоты в Греции есть? – Все есть».

Наконец, нельзя не отметить тот факт, что уже при венецианской власти, в 1456 г., священник Григорий Полиевкт привез на Корфу спасенные им из захваченного турками в 1453 г. Константинополя мощи святителя Спиридона Тримифунтского (ок. 275 – ок. 348 гг.) и святой царицы Феодоры (815–867 гг.). Ныне мощи свт. Спиридона пребывают в храме его имени, а мощи св. Феодоры – в так называемой Старой Митрополии, храме на берегу моря. И хотя при жизни они не были связаны с Корфу (св. Спиридон наверняка), посмертное перемещение их останков на остров еще крепче связало его с византийской историей и духовностью. По крайней мере, теперь в представлении греков и некоторой части русских св. Спиридон и Корфу просто неотделимы. Придется вновь нарушить хронологию и хотя бы кратко поведать об этих двух святых.

Святитель Спиридон – родом киприот; родился около 270–280 гг. н. э. в деревне Аския и был пастухом; женился в зрелом возрасте, но довольно рано овдовел, хотя известно, что у него была дочь Ирина, умершая девицей в 325 году (как раз во время I Вселенского собора), а возможно, и иные дети. Овдовев, он стал сначала священником, а затем и епископом в Тримифунте. Житие святого повествует о его необычайной доброте. Он помогал всем, особенно угнетенным и обездоленным, и всегда показывал свою безграничную любовь и к падшим, но раскаявшимся грешникам; его дом всегда был открыт для всех, и каждый нуждавшийся мог взять там даже в отсутствие святого еду или деньги; в то же время те, кто упорствовал в своих грехах, несли заслуженную кару – как блудливая жена моряка, неисправимо жадный богач или велеречивый диакон. Со своим верным учеником Трифиллием (впоследствии епископом Никосии, называвшейся в то время Каллиникией, и также святым), которого святой Спиридон неустанно духовно воспитывал, он обошел весь Кипр, движимый пастырскими заботами. Легенды приписывают ему многочисленные чудотворения, но легендами мы здесь заниматься, разумеется, не будем по высказанным ранее касательно жития св. Керкиры соображениям. Однако, может быть, главное, почему св. Спиридон имеет такую великую честь в Православной церкви – это его дерзновенное стояние за истину вместе с его другом, святым Николаем (ок. 270 – ок. 345 гг.) – архиепископом Мир-Ликийских, и диаконом, а впоследствии святителем Афанасием Александрийским (ок. 295–373 гг.), на I Вселенском соборе 325 года, собранном для решения вопроса об учении александрийца Ария (256–336 гг.). Последний утверждал, что было время, когда Второй Ипостаси Святой Троицы, Бога-Слова, не существовало, что он сотворен Богом-Отцом и, т. о., является хоть и высшей, но тварью – что противоречило православному учению о Триедином Боге, в Котором Его Ипостаси – Бог-Отец, Бог-Сын и Бог-Дух Святой – пребывают неслиянно и нераздельно. Проблема была в том, что учение Ария, основанное еще на эклектическом учении Филона Александрийского (20 г. до н. э. – 40 г. н. э.), знаменитого эллинизированного иудейского философа, объединившего в своей системе греческую философию с иудейским монотеизмом, завоевало много приверженцев среди епископов, и православным на соборе приходилось нелегко, особенно когда их противники подключили к борьбе «языческих» философов. В «Деяниях Вселенских соборов» есть примечательный своей потрясающей наивностью рассказ о том, как «некий старец» от православных, которого церковное предание однозначно идентифицирует со св. Спиридоном Тримифунтским, простым и твердым исповеданием своей веры не только одолел своего противника-философа, но даже убедил его самого стать христианином. Предание сообщает также, что св. Спиридон на Вселенском соборе просто и наглядно показал образ триединства Бога: взяв плинфу, то есть обыкновенный кирпич, он пояснил, что плинфа-то одна, едина, а составляют ее – глина, огонь и вода: «Сие есть три стихии, а кирпич один, так и в Пресвятой Троице три Лица, а Божество едино». При этом, как живописует легенда, святитель стиснул плинфу, и из нее вверх вылетел огонь, вниз стекла вода, а глина осталась в ладони св. Спиридона… Характерно, что отображение именно этого момента широко распространено в греко-кипрской иконографии святого, равно как и его непременный атрибут – пастушеская шапочка, сплетенная из ивовых прутьев.

Большая икона святителя есть, как правило, в каждом кипрском храме, обычно она помещена в левой (от молящихся) части иконостаса. Скончался св. Спиридон около 350 года, но не ранее 344 г., так как св. Афанасий Александрийский упоминает свв. Спиридона и Трифиллия в числе заседавших на соборе в Сердике в этом году. Упокоился святитель в тримифунтском соборе св. Апостолов, но в VII веке, из-за арабского нашествия на Кипр, мощи святого были принесены в Константинополь, откуда как уже было отмечено, после падения византийской столицы, их вывезли на Корфу. С греческой точки зрения тело св. Спиридона не только нетленно, но сохраняет вес, температуру и свойства плоти живого человека; версия о бальзамировании с негодованием греками отрицается. «Летопись чудотворений» святого ведется на острове и поныне; в народе он известен как «ходящий святой», который и по смерти своей иногда оставляет свою раку (которую в такие моменты не удается открыть), чтобы поспешить на помощь страждущим. Ему раз в год меняют бархатные башмачки, которые, как считается, за истекший период стаптываются; также ветшает и одежда. Прошлогодние башмачки разрезают на мелкие частицы для паломников. Правая рука святого была отделена от его тела еще в Средневековье и до 1984 г. хранилась в Ватикане, после чего была возвращена на Корфу.

Крестный ход с мощами святителя Спиридона совершается на Керкире четырежды в год: в Вербное воскресенье – в память избавления ходатайством святого Керкиры от бубонной чумы в 1629–1630‐х гг.; в Страстную Субботу – в память избавления жителей города от голода в начале XVI века, когда святой в видении велел зерноторговцам на трех судах привезти зерно на Керкиру; 11 августа – в память о спасении от турецкого нашествия 1716 г., когда османский флот разметала буря, а траншеи осаждавших залил ливень; вдохновенная легенда повествует о том, что мусульмане узрели над крепостными стенами воина со свечой и мечом в одной руке и с крестом в другой. Вместе с ангелами он погнал турок; допросив пленных, корфиоты по описанию узнали в небесном воине святого Спиридона (как на самом деле было дело, узнаем в следующей главе). В церковном музее при храме Святых Отцов есть изображение святого Спиридона с Писанием в руке, обратившего взоры к небу и указывающему рукой на две крепости Корфу – Старую и Новую, обложенные с моря турецкими кораблями. Наконец, большой крестный ход устраивается в 1‐е воскресенье ноября в память вторичного избавления острова от чумы около 1673 г. Не менее торжественно отмечается и память кончины святителя, празднуемая на Корфу с 11 по 13 декабря по новому стилю (в России день памяти святого, 12 декабря по старому стилю, приходится на 25-е число по новому стилю).

Храм Святителя Спиридона возведен к 1590 г. вместо более раннего, 1527–1531 гг. постройки, снесенного при постройке городских стен, и замечателен колокольней, выстроенной по образцу церкви Св. Георгия в Венеции, своим мраморным иконостасом и расписным потолком, на котором изображены 17 сюжетов из жизни св. Спиридона (работа художника Николы Аспиотиса 1850–1852 гг., исполнившего копии погибших ранних росписей Панайотиса Доксараса (1662–1727 гг.). Среди многих реликвий (некоторые связаны с осадой 1716 г.) и пожертвований – овальный герб России, подаренный Павлом I (1754–1801 гг., правил с 1796 г.) в год его убийства. Тело святого почивает в серебряном саркофаге XIX в. справа у алтаря. Фото– и видеосъемка, к сожалению, в этом храме запрещены, в отличие от многих иных. Автор даже догадывается, по какой причине – видимо, стараются сохранить хоть какой порядок и благочиние при посещении храма русскими паломниками, потому что если еще и снимать ринутся… Про всех одинаково не скажу, однако один раз пришлось быть свидетелем такого зрелища, от которого перед греками стало просто стыдно. Агрессивное стадо типичных советских баб, закаленных борьбой за колбасу в многочасовых очередях в конце 1980‐х – 1990‐х гг., а теперь переквалифицировавшихся в ПСЕВДО-православных паломниц, с точно такими же воплями «Вас тут не стояло!» устроило между собой давку перед мощами и чуть не мордобой; при этом их достойный пастырь (каково стадо – таков и пастырь, надо полагать) не предпринял ничего, чтоб утихомирить эту срамоту. Видимо, подобные стада «божьих коров» для греков уже не редкость, потому что, спустя какое-то время переместившись в расположенный неподалеку храм свт. Николая, наблюдал интересную сценку: вышеописанная орда гуннов тоже дошла до этого храма, пошумела-погудела и ушла. Греческий батюшка, аккуратно выглянув из алтаря, убедился в том, что нашествие миновало и остались спокойные вменяемые люди, вынес из алтаря мощевик с реликвией свт. Николая и ласково сказал по-русски: «Прикладывайтесь, православные!» Что ж, молодец, отличает православных от «православнутых», я его отлично понял.

Императрица Феодора (815–867 гг., правила в качестве регента в 842–856 гг.), вероятнее всего, армянка по происхождению, была, как увидим, женщиной умной, решительной и властной – при всем том нежно и преданно любила мужа, императора Феофила (ок. 803–842 гг., правил с 829 г.), и за власть не цеплялась, когда ее сверг собственный сын Михаил III Пьяница (840–867 гг., правил с 842 г.) при поддержке ее же брата, кесаря Варды (Вардана) (816–866 гг.), позднее по приказу Михаила же убитого. Феофил правил на исходе знаменательной для истории Византии эпохи иконоборчества (726–843 гг.) – активной борьбы с иконопочитанием, проводимой «сверху» (то есть императорской властью при одобрении и поддержке угодных ей церковных иерархов), при этом, с идеологической точки зрения сначала само иконопочитание, а затем и почитание мощей были приравнены к идолопоклонству. С одной стороны, основоположник этого движения, император Лев III (675–741 гг., правил с 717 г.), имел целью «окультурить» свой суеверный народ, который обоготворял уже сами иконы, почитая чудотворными и саму их древесину, и краски, частицы которых, при случае, употреблялись внутрь «во здравие душевное и телесное» (к прискорбию, это явление мы видим до сих пор в поедании «православными» земли с могил «старцев» и проч.). В первое время Лев пытался убеждать народ проповедями, но, поняв бесполезность этого метода, перешел к репрессиям. Опирались иконоборцы на слова Писания, в которых Бог запретил евреям при их исходе из Египта: «Не делай себе кумира и никакого изображения того, что на небе вверху, и что на земле внизу, и что в воде ниже земли; не поклоняйся им и не служи им…» (Исх. 20: 4–5), так что иконы были приравнены иконоборцами к идолам, а поклонение иконам – к идолопоклонству. По тем же ветхозаветным нормам за идолопоклонство полагалась смерть. Главным, конечно же, оставалась причина классово-социальная, как бы ни критиковалась эта довольно марксистская позиция со стороны Церкви. Верно писал М.В. Левченко: «По традиционным популярным историческим описаниям время правления Исаврийской династии характеризовалось ожесточенной борьбой… из-за вопроса о том, следует ли почитать иконы или нет, причем борьба эта продолжалась более ста лет… В действительности же иконы не были объектом борьбы, а только боевым знаменем для определенных групп византийского общества, боровшихся за свои экономические и политические классовые интересы… [Лев еще в 726 г.] принимает ряд мер, чтобы уменьшить число монастырей и монахов. В этом его поддерживала военная и придворная знать и все военнослужилое сословие в целом, жадно стремившееся к захвату монастырских земель и богатств, и даже часть епископата, желавшая подчинить себе монашество». В том же ключе рассуждает С.В. Полякова, переводчик и издатель сборника «Византийские легенды»: «Иконоборцы отрицали святость икон и требовали их уничтожения; однако под оболочкой религиозных разногласий по поводу почитания икон за преобладание боролись церковь и государство. Интересы первой защищали преимущественно монахи, интересы государства – императорская власть. В стремлении подчинить себе духовенство иконоборцы настаивали на объявлении императора главой церкви и на конфискации принадлежащих ей ценностей». Подробнее на этом мы останавливаться не будем, равно как и описывать весь ход борьбы иконоборцев с иконопочитателями – репрессии Льва, восстание против него Кикладских островов (727 г.) и Италии (729 г.), деятельность его сына Константина V (718–775 гг., правил с 741 г.), собравшего против иконопочитателей Вселенский собор 754 г., позднее лишенный этого статуса, победу иконопочитателей на VII Вселенском соборе (787 г.) и вторую волну гонений на иконопочитание, начатую Львом V (775–820 гг., правил с 813 г.). К моменту смерти Феофила иконоборческое движение фактически «сошло на нет», иконопочитатели приготовились к реваншу. Феодора, ставшая регентшей при своем малолетнем сыне, оказалась в сложном положении. Ее советники были дядя Сергий, брат Варда и логофет дрома (фактически министр внутренних дел по современной терминологии) евнух Феоктист. Первые двое – сторонники иконопочитания, как и вся ее семья; Феоктист – иконоборец, но притом трезвый политик, ясно видевший грядущее поражение иконоборчества под напором возбужденного фанатичными монахами народа: значит, оставалось либо пасть – либо возглавить иконопочитательный ренессанс со всеми вытекающими отсюда политико-экономическими выгодами (к этому мы еще вернемся). Патриарх Иоанн VII Грамматик (на кафедре в 837–843 гг.) был ярым иконоборцем, и позиции его казались незыблемыми. Шарль Диль пишет, что какое-то время Феодора была в нерешительности, какую из противоборствующих сторон поддержать. Вынести окончательное решение позволило стечение ряда причин и обстоятельств. Сначала поговорим о сентиментальной составляющей осуществленного Феодорой переворота от иконоборчества к восстановлению иконопочитания – сильно любя своего покойного мужа, она переживала насчет того, что православные иконопочитатели предавали его душу и память анафеме. «Торги» начались именно с этого, и в их ходе Феодора проявила себя никак уж не кроткой агницей, но, скорее, разъяренной львицей. Монахиня Кассия (Сенина) верно пишет в предисловии к сборнику фрагментов византийских хроник «Лев Преступник»: «Между смертью императора Феофила в января 842 г. и восстановлением иконопочитания в марте 843 г. прошло больше года; все это время между правительством и православными шел ожесточенный торг, и предмет его известен как из рассказов хронистов, так и из житий святых: православные, приглашенные на прием к императрице, стали просить ее восстановить иконопочитание, а Феодора взамен потребовала, чтобы они простили Феофила за гонение на иконопочитание и чтобы его имя возносилось в Церкви, как имя православного государя, чему большинство исповедников поначалу жестко воспротивилось, но в конце концов им пришлось уступить воле императрицы, которая пригрозила в случае их отказа царствовать так, «как приняла и научилась от свекра и мужа». Очевидно, что следует, скорее, говорить о том, что это императрица диктовала условия православным, нежели наоборот. И патриархом, как мне думается, Мефодий стал не столько «благодаря собственному авторитету», сколько благодаря тому, что именно он согласился устроить публичные моления за покойного Феофила, от чего остальные исповедники, по-видимому, категорически отказывались». Вот конкретные цитаты из переговоров иконопочитателей с императрицей, когда она попыталась купить прощение мужу якобы оставленными им деньгами для обиженных им иконопочитателей: ей было сказано: «Серебро его с ним да будет в погибель! Нет ему части или жребия с благочестивыми и православными, святотатцу и богоборцу. Ибо он был врагом Божиим, и ясно, что таким он и умер!» В ответ на это Феодора, «исполнившись гневом», сказала: «Если вам так думается, идите прочь от меня! Ибо я, как приняла и научилась от свекра и мужа, так и буду царствовать и управлять. Вы же увидите!» – и изгнала оных отцов «не только из дворца, но и из Города».

В итоге пресловутый «консенсус» был найден, провели церковный собор, патриарха оперативно поменяли на иконопочитателя Мефодия I (кон. VIII в. – 847 г., на кафедре с 843 г.), и, основываясь на заверении Феодоры о том, что муж ее перед смертью покаялся и поцеловал икону, церковники борзо сочинили напичканную видениями и чудесами повесть сладчайшую о том, как царь Феофил по смерти Богом помилован был (что вдвойне нелогично – во-первых, уверения Феодоры формально хватило бы для того, чтоб утверждать, что Феофил умер в мире с Богом и Церковью, т. о., ему не было нужды в посмертном прощении, во-вторых, никакого посмертного прощения с точки зрения христианского богословия не существует вообще, ибо покаяние (и как его следствие – прощение Богом) возможно только при жизни). Но Церкви в ее постоянном желании выслужиться перед властью и собственное богословие не указ, и этот образчик медово-елейного церковно-византийского витийства сохранился даже в древнерусском «всемирно-историческом» своде, известном как «Летописец Еллинский и Римский» (показательно отношение византийской власти к Церкви, зафиксированное в рассказе о том, как последний василевс Константин XI (1405–1453 гг., правил с 1449 г.), дважды вдовец, надумал жениться в третий раз на… вдове турецкого султана Мурада II (1404–1451 гг., правил в 1421–1444 гг. и с 1446 г.), желая таким образом сочетать устроение семейного счастья с отведением угрозы от Константинополя; его друг Франдзи так успокоил монарха по поводу того, как Церковь отнесется к браку василевса со вдовой турка: «Для того, чтобы получить необходимые разрешения, требовалось только пожертвовать деньги на бедных, на сирых да на храмы»). Но вернемся к Феодоре и отметим, что дело вовсе не заключалось лишь в «посмертной реабилитации» горячо любимого мужа. Вспомним позицию евнуха Феоктиста. 843 год показал, что, хотя официально на идеологическом, религиозном и философском уровнях иконоборчество потерпело поражение, однако, когда эпоха иконоборчества завершилась победой иконопочитателей, секуляризованные монастырские земли монахам возвращены не были; богатство Церкви серьезно истощилось, будучи перекачанным в императорскую казну, и сама она оказалась под бдительным контролем государства. То есть фактически экономико-социальная программа, поставленная первым иконоборцем, Львом III, была целиком исполнена – при этом власть полностью «сохранила лицо», в память о чем был «сочинен» новый церковный праздник – «Торжество Православия», отмечаемый в Церкви доныне, а Феодора во благовремении попала во святые.

Еще несколько штрихов к портрету этой правительницы. В 853 г. болгары нарушили границу и напали на Византию, надеясь, что женщина на престоле не окажет им серьезного сопротивления; однако Феодора послала царю Борису I (правил с 852 по 889 гг., умер в 907 г.) следующее преисполненное достоинства и язвительности письмо: «Я буду воевать и надеюсь тебя одолеть, а если – нет, и победишь ты, то все равно возьму верх и одержу явную победу я, ведь ты нанесешь поражение не мужчине, а женщине». Действительно, происшедшее позже столкновение закончилось не в пользу агрессора. Византийский флот в 853 г. отбил у арабов Крит и сжег их флот в дельте Нила. Золото просто текло в казну. Ш. Диль пишет: «В особенности она поставила себе задачей хорошее управление финансами империи. Говорят, она понимала финансовые вопросы, и в одной легенде рассказан по этому поводу следующий любопытный анекдот: император Феофил стоял раз во дворце у окна и увидал, как в гавань Золотого Рога входит большое великолепное коммерческое судно. Справившись, чье это прекрасное судно, он узнал, что оно принадлежало императрице. Император промолчал; но на следующий день, отправляясь во Влахерны, он спустился в порт и приказал выгрузить корабль, а затем поджечь его. После этого он обратился к своим приближенным со следующими словами: «Вы, конечно, и представить себе не могли, чтобы императрица, жена моя, сделала из меня купца! Никогда до сих пор не было видано, чтобы римский император занимался торговлей». Не входя в подробности этого происшествия, надо заметить, что Феодора умела управлять государственной казной не хуже, чем своей. Когда она сложила с себя власть, казна была достаточно полна» (об этом – чуть позже. – Е.С.).

Еще в заслугу Феодоре ставят начало широкой миссии по распространению христианства среди окрестных империи народов (венцом которой считается миссия святых равноапостольных Кирилла и Мефодия по просвещению славян при сыне Феодоры Михаиле) – однако здесь тоже не все так просто, как подает нам церковный официоз. Может, императрица тем самым и заботилась о спасении душ – своей и новообращенных, этого совсем исключать нельзя – однако налицо вопиющий политический фактор сего деяния. Имперская политика Византии придавала огромное значение обращению в христианство окрестных врагов – в том числе славян, болгар, руссов; крещение «варваров» воспринималось как залог подчинения имперской воле. Также и «варвары», ища дружбы с империей, вводили в подвластных им землях христианство византийского образца. Отношение византийцев к просвещению язычников светом веры Христовой было двояким. С одной стороны – исполнение, причем вполне искреннее, заповеди Христовой – «Идите, научите все народы, крестя их во имя Отца и Сына и Святого Духа, уча их исполнять всё, что Я заповедал вам» (Мф. 28: 19–20); и также: «Идите по всему миру и проповедуйте Евангелие всей твари. Кто будет веровать и креститься, спасен будет; а кто не будет веровать, осужден будет» (Мк. 16: 15–16); при этом святой апостол Павел добавляет о самой сути миссионерства: «Как веровать в того, о ком не слышали? Как слышать без проповедающего? И как проповедовать, если не будут посланы?» (Рим. 10: 14–15). С другой – вот один из анонимных хронистов, известных, как «Продолжатель Феофана», к примеру, пишет: «Неразумно отдавать свое добро другим и делать доступным для язычников то знание о Сущем, благодаря которому род ромеев стал предметом восхищения». С. Иванов так толкует эту мысль византийского автора: «(У Продолжателя Феофана) намек на нагорную проповедь… переосмыслен в политических понятиях: варвары – это свиньи, а византийское христианство – святыня и жемчуг. Варвары могут лишь осквернить все это, да вдобавок и нанести Империи ущерб. Видимо, такое же отношение было выражено в одном не сохранившемся экзегетическом сочинении епископа Мефодия, известном лишь благодаря полемике с ним Фотия. Мефодий утверждал, что евангельский запрет «метать бисер перед свиньями» означает, будто «перед погрязшими в нечестии… Христос не велел излагать Божественное учение, ибо они не способны его усвоить». Фотий критикует подобную интерпретацию: «(Учение) было передано и возвещено Христовыми учениками всем эллинам и прочим неверным, что привело их от нечестия к вере во Христа… Следовательно, нельзя считать, что бисер – это тайное учение, а свиньи – неверные, это было бы кощунством!» Так или иначе, дело духовное было далеко не без пользы светской власти.

Отдельно стоит сказать о Феодоре и еретиках-павликианах. Движение павликиан было не столько ересью, сколько социальным движением угнетенных низов (как это позднее было и в Европе). Зародившееся в VII веке в Армении, два века спустя оно широко разлилось по Византии. Отстаивая якобы учение святого апостола Павла, как они его понимали, назвавшие себя в его честь павликиане провозгласили себя истинными христианами, называя «официальных» православных христиан «ромеями», как бы подчеркивая этим уклонение государственной Церкви в римское язычество. Та, разумеется, это вынести не могла и обратилась к верховной власти; как любая власть всегда и везде, и она о народе думала мало и не брезговала истреблять своих подданных в весьма значительных масштабах. При Феодоре павликиан погибло порядка 100 000, причем их топили, вешали, рубили, жгли, сажали на колья – в общем, ассортимент государственных средств убеждения был весьма велик, а имущество бедолаг отходило, разумеется, в императорскую казну. Позже восстание павликиан переродится в форменную войну, в результате которой империя чуть не потеряет всю Малую Азию, однако к 872 г. все будет кончено, число убитых достигнет порядка 400 000. Тот, кто знает византийскую историю не по елейным церковным опусам, не удивится, что истребительница павликиан Феодора составила компанию таких «иже во святых» правителей, как Константин I (272–337 гг., правил с 306 г.), убивавший своих противников не только в открытых конфликтах, но даже тогда, когда они не были ему опасны (сдавшегося Лициния, сыновей Максенция, императора «в оставке» Диоклетиана, принявшего яд во избежание позорного судилища и казни от рук того, кого он некогда спас), казнивший старшего сына, Криспа, по оговору своей второй жены Фаусты (то ли воспылавшей к пасынку страстью, как древняя Федра, то ли расчищавшей престол для собственных детей), а потом заживо сваривший эту Фаусту в бане; Феодосий I (347–395 гг., правил с 379 г.), казнивший без милости «язычников» (например, жрецов храма Афины Линдии на Родосе) и которого за избиение от 7 000 до 15 000 жителей Фессалоник св. Амвросий Медиоланский даже в храм не пустил; грозный Лев I Макелла (401–474 гг., правил с 457 г.), чье прозвище говорит само за себя (Μάκελλα – «Мясник»); Юстиниан I (ок. 483–565 гг., правил с 527 г.) и его супруга, бывшая циркачка-проститутка Феодора (ок. 500–548 гг.), надорвавшие Византию своими имперскими амбициями и перебившие 30 000 восставших против них в 532 г. константинопольцев; Ирина (ок. 752–803 гг., правила с 797 г.), свергнувшая и ослепившая своего родного сына – Константина VI (771 – ок. 802 гг., правил в 780–797 гг.); не будем выходить за пределы Византии, ибо список станет безразмерным, даже по Руси, начиная с братоубийцы и сластолюбца Владимира Красное Солнышко (кто верит, что по крещении он стал кроток и смирен – прочтите летопись, где он приказывает всем окреститься в приказном порядке – «Аще кто не обрящется на реце, богат, убог, или нищ, или работник, противен мне будет») и кончая Николаем Кровавым, чью личность и кроваво-бестолковое правление подверг беспощадному и блестящему анализу М. Касвинов в своем капитальном труде «23 ступени вниз». Вспоминается древнегреческий философ Антисфен, справедливо считавший, что если даже совет мудрейших сочтет осла конем, он же ведь им от этого не станет. Об этом много писал Гольбах, но мы ограничимся одной фразой мудрого барона: «Возводить гнусных гонителей, изменников, узурпаторов, врагов рода человеческого в ранг святых – не равносильно ли призыву к беззаконию и жестокости?»

Но вновь возвращаемся к Феодоре, чье относительно блестящее правление постигла катастрофа – подросший сын сам захотел царствовати и всем владети, и с помощью кесаря Варды Феоктист был убит (20 ноября 855 г.), правление Феодоры свергнуто (марта 856 г.), а сама она вместе с дочерьми отправлена в монастырь. Она не стала цепляться за власть, однако, предчувствуя грядущие беды государства, отчиталась, что оставляет в казне 1090 кентинариев золота и 3000 кентинариев серебра – в пересчете на довоенные советские золотые рубли – 35 миллионов, давая тем самым понять, что не в ответе за грядущие растраты своего непутевого сына. Последнее упоминание об опальной императрице датировано 23 сентября 867 года – когда она с дочерьми прибыла из монастыря, чтобы обнять труп своего сына; Михаил лежал на полу с отсеченными руками и вывалившимися из распоротого живота внутренностями. Так началось царствование убившего его фаворита Василия I Македонянина (м. 811 и 836–886 гг., правил с 867 г.).

На этом «византийская часть» произведения заканчивается, и мы вновь возвращаемся к хронологическому изложению истории острова Корфу.

Глава 6

В когтях Венецианского льва

Новые хозяева Корфу довольно скоро столкнулись с претензиями турок на овладение островом: в 1430 или 1431 году Али-бей произвел набег на Корфу, своеобразную «разведку боем», однако получил настолько достойный отпор, что «по-серьезному» османы не показывались там вплоть до 1537 г. – впрочем, у них, должно быть, просто в глазах рябило от многообразия целей, которые они успешно достигали одну за другой. Начиная, конечно же, со взятия Константинополя. Падения Царьграда ожидали многие, хотя в то же самое время до конца так и не верили в возможность этого. Венецианцы отправили-таки на помощь гибнущему городу свой флот из 15 галер и двух транспортных судов, но он уж воистину «поспешал медленно», так, чтоб вовремя не попасть – авось, византийцы и сами отобьются, а нет – на руках командующего Джакомо Лоредано уже были инструкции, как дипломатично-обходительно вести себя с турками в случае падения Константинополя. Как пишет историк Венецианской республики сэр Джулиус Норвич: «Где же, в самом деле, пропадал в это время посланный Венецией флот? Ответ на этот вопрос следует искать в бумагах сената, из которых следует, что генерал-капитан Джакомо Лоредано получил приказ отправляться в плавание только 7 мая, следовательно, раньше 9 мая он никак не мог отбыть. Ему было велено остановиться у Корфу, подобрать там еще одну галеру, затем загрузиться провиантом в Негропонте (т. е. на Эвбее. – Е.С.), потом следовать к Тенедосу, ко входу в Дарданеллы. Здесь ему надлежало встретить еще одну венецианскую галеру под командованием некоего Альвизе Лонго, вышедшего из Венеции за три недели до этого и производившего разведку у турецких позиций. Только после этого все они должны были идти на Константинополь. Неудивительно, что Лоредано, имея такой пакет инструкций, не успел вовремя». В то же время город доблестно защищали находившиеся в нем венецианские воины, моряки и купцы, которых погибло порядка 550.

Сложно сказать, как оценили венецианцы потрясающее эффективное действие османской артиллерии, метавшей более чем полутонные каменные ядра в старые византийские стены (башня у ворот св. Романа, например, была снесена до основания с одного выстрела) – по крайней мере, родосские рыцари-иоанниты быстро извлекли урок и начали возводить вокруг своих старых прямоугольных башен многоугольные бастионы; новые башни строились исключительно округлые, чтобы удачнее отражать ядра.

А тем временем турецкая военная экспансия широчайше распростерла свои крылья над Средиземноморьем. Янычар Константин из Островицы приводит следующий интересный эпизод в своих мемуарах, характеризующий завоевательную политику султана Мехмеда II (1432–1481 гг., правил в 1444–1446 и с 1451 г.): «Султан велел принести большой ковер и расстелить его, посередине положил яблоко и загадал им такую загадку: «Может ли кто-нибудь из вас взять это яблоко, не вступая на ковер?». И они рассуждали между собой, думая, как взять это яблоко, не вступая на ковер, и как это может быть. И никто из них не постиг этой шутки. И султан, сам подойдя к ковру, взял обеими руками край ковра и скатывал его перед собой и шел за ним, пока не достиг яблока, а затем раскатал ковер, как он и был, и сказал вельможам: «Лучше гяуров теснить понемногу, нежели углубляться в их землю». Еще одна зарисовка того же автора явно показывает, что турки прекрасно осознавали разобщенность христиан, позволявшую выбивать противников поочередно: «В это время прошел слух, что папа со всеми христианами выступил против турок. Султан, опасаясь, чтобы все христианские земли, которые он захватил, не поднялись против него, послал за главными вельможами в своей земле, чтобы они приехали к нему, и, держа с ними совет, говорил: «Мы слышали, что гяуры хотят на нас выступить с большой силой; что вы на это скажете?»… И сказал один вельможа по имени Эзебек Авранезович: «Счастливый повелитель, давно говорят об этом римском попе, что он намеревается со всеми христианами напасть на нас. Если бы он даже ехал на свинье, он давно был бы у нас. И поэтому, что вы начали делать, то и продолжайте, не обращая внимания на вести от гяуров». И все его речь… похвалили».

Венеция, как и прочие соседи новой империи, быстро почувствовала плоды этой политики. В 1470 г. ею была потеряна Эвбея (Негропонт); в 1479 г. – Морея и остров Лесбос; впрочем, потом поначалу показалось, что все может обойтись – сменивший умершего Мехмеда Завоевателя султан Баязид II (1447–1512 гг., правил с 1481 г.) сделал по направлению к Венеции ряд дружественных шагов – отменил ежегодную дань, возложенную его отцом, снизил пошлины и сдал в аренду остров Закинф – это было весьма важно, потому что он прикрывал подступ к Корфу. Однако было ясно, что даже при относительно миролюбивом султане рыба с птицей гнезда не совьют, и действительно, к началу следующего века ситуация начала ухудшаться – венецианские города в Далмации, взбунтовавшись против «хозяев», призвали турок, турецкие корсары опустошали побережье, и в результате многодневного открытого морского столкновения у Сапиенцы в августе 1499 г. (в котором добровольцем принимал участие венецианский капитан с Корфу Андреа Лоридано) венецианцы понесли поражение, поведшее к потере Лепанто; турецкий визирь заявил венецианскому послу 28 февраля 1500 г., намекая на известную ежегодную церемонию символического обручения дожа с морем (Sposalizio del Mare) в знак владычества Венеции на морях: «Передай синьории, что их обручение с морем закончилось. Теперь наш черед». Так в 1500–1503 гг. были утрачены Кефалония, Модона, Корона, Наварин; в 1501 г. – Дураццо; уже позднее, в 1537–1540 гг. – Навплион, Монемвасия и ряд островов; в 1571 г. – Кипр, в 1669 г. – Крит. Так рушилась цепь венецианских морских форпостов, в которой Корфу начинал играть все более важную роль. Остров уже начали именовать «сердцем и душой» Венецианской республики, ее «краеугольным камнем».

Автор полагает, что решающую роль в первоклассном укреплении венецианцами Корфу сыграла трехмесячная осада Родоса турками в 1480 г. Родосская крепость в целом выдержала уничтожающий обстрел османских «базилик», однако по бесславном для турок окончании осады являла собой печальнейшее зрелище, особенно итальянский и английский участки обороны – башни были снесены артиллерийским огнем практически «под корень», стена обращена в крошево, ров засыпан каменными обломками укреплений. Однако в бедствиях и разрушениях осады великий магистр иоаннитов Пьер д’Обюссон (1423–1503 гг., правил с 1476 г.), первоклассный военный инженер, увидел совершенно новый тип крепости, прототипом которого отчасти являлись итальянские бастионные крепости, однако некоторые конструктивные решения были применены им на Родосе впервые и опередили свое время. Магистр распорядился выстроить в 12 метрах от старой стены новую, и все пространство между ними засыпать землей и битым камнем – такой стене не были страшны никакие чудовищные выстрелы турецких «базилик». Высота башен была понижена – высокие башни являлись пережитком и всего лишь отличной мишенью для вражеских пушек, зато теперь они «оделись» мощными полигональными бастионами. Также крепость лишилась большей части зубцов-мерлонов, которые не спасали стрелков, но могли быть легко сбиты артиллерией, причиняя ущерб и гибель защитникам. Также д’Обюссон вполовину сократил количество ворот, и усилия этого военного гения и его ближайших преемников позволили крепости держаться целых 6 месяцев в следующую осаду – 1522 г. К чему здесь это родосское отступление? К тому, что именно здравомысленный испуг от событий 1480 г. заставил венецианцев деятельно восстановить франко-византийские укрепления кипрской Фамагусты (хотя остров юридически им еще не принадлежал до 1489 г., однако они полностью контролировали его через вдову последнего кипрского короля Иакова II (ок. 1438–1473 гг., правил с 1464 г.) венецианку Катарину Корнаро (1454–1510 гг., правила в 1474–1489 гг.), превратив эту морскую крепость в опорный пункт сопротивления турецким завоевателям; известно, что в проектировании и возведении фамагустских бастионов принял непосредственное участие великий Леонардо да Винчи (1452–1519 гг.), бывший не только деятелем искусства, но и первоклассным изобретателем и военным инженером (в то время – на службе герцога миланского).

Что же делают венецианцы с крепостью Корфу? К началу XVI века ими выкопан ров, отделивший полуостров с двумя пиками от основного массива острова; здания перед рвом со стороны острова были снесены, образовав открытую площадь – Спьянаду; с другой стороны рва на западе отделенного полуострова слева и справа (перед рвом) возведены два массивных остроугольных бастиона – Саворньян и Мартиненго. Между ними обустроены хорошо защищенные центральные ворота (всего ворот 4). За ними шел второй ров – так называемый земляной (в отличие от первого – морского). Два горных пика, ранее укрепленные византийцами, теперь были полностью «одеты камнем» и получили название Морской Башни (более дальняя) и Земляной (или Сухопутной) Башни, подступ к последней охранял форт Кампана; там же, в толще башни – тюрьма. С северной части был обустроен укрепленный порт – Мандраки под прикрытием одноименного бастиона, там же расположены еще двое ворот – Северные внутри гавани и ворота Мандраки при бастионе. Последние ворота – с южной стороны у венецианского порохового склада. Конечно, на все это потребовались годы, одно можно утверждать наверняка – что к нападению турок в 1537 г. крепость уже выглядела примерно так, как описано. Жаль, что дворец венецианского правителя, равно как и многие иные здания того времени внутри крепости, были снесены англичанами в XIX веке.

Известно, что большие работы по укреплению этой цитадели Корфу, впоследствии известной, как Старая крепость, провел выдающийся архитектор и военный инженер Микеле ди Санмикели (1484–1559 гг.), ученик Антонио да Сангалло Старшего (1455–1534 гг.). Санмикели занял пост главного архитектора крепостей Венецианской республики в 1528 г. и возводил укрепления не только чуть ли не по всей Италии, но также на Крите и Кипре – в частности, в Фамагусте один из бастионов носит его имя. Основываясь на этом, можно предположить, что бастион Мартиненго крепости Корфу строил один из представителей этого известного своими архитекторами и военными венецианского рода: в Фамагусте тоже один из бастионов носит имя Мартиненго в честь графа Геркулеса Мартиненго, а при взятии турками Фамагусты в 1571 г. был обезглавлен командующий артиллерией Луиджи Мартиненго, Нестор Мартиненго попал в плен. В начале XVI в., между 1502 и 1522 гг., одним из заведовавших укреплением родосской крепости был Габриэле Тадино да Мартиненго, а в 1522 году, когда Родос вновь осаждали турки, он, будучи тогда в Италии, изъявил желание отправиться на Родос, однако власти запретили ему выезд из страны, так что храбрый и честный венецианец был вынужден, переодевшись, тайком бежать на Родос, где был радостно встречен и настолько проникся жертвенной доблестью иоаннитов, готовившихся к безнадежной обороне, что подал прошение о вступлении в орден, которое также с радостью было удовлетворено, как только появилась вакансия в итальянском подразделении («языке»). Известно, что он участвовал в допросе пленных турок, получая от них показания о расположении их войск, давал рыцарям ценные советы по организации вылазок, руководил заделкой брешей; Мартиненго научил родосцев выявлять подкопы по вибрации барабанов и натянутых кож, разместив их в перпендикулярно вырытых (по отношению к подкопам, ведомым вражескими минерами) рвах; он также удачно организовал контрподкопы; считается, что он обезвредил 55 вражеских мин! 22 сентября враг взорвал мину под бастионом Оверни, пользуясь советами перебежчика-грека, но умница Мартиненго сумел каким-то образом «спиральными каналами», проделанными во вражеском подкопе, отвести образовавшуюся взрывную волну наружу, чем предотвратил полное разрушение стен. Наконец, при неутихающей мушкетной перестрелке турецкая пуля ударила инженера в глаз. Он упал; турки думали, что убили его; прибывший на место происшествия великий магистр Филипп де л’Иль Адан распорядился отнести его в свой дворец, где его тут же окружили такой заботой, что он сумел выжить и вскоре вернулся в строй. Он же вместе с сен-жильским приором Прижаном де Биду на одном из последних советов прямо ответил магистру, что крепость удержать нельзя… Итак, тот самый Мартиненго или нет укреплял Корфу, сказать пока сложно; но не в этом суть. Факт в том, что к серьезнейшему нападению турок в 1537 г. крепость Корфу оказалась полностью готова – равно как и иные укрепления острова. События осады будут изложены в основном по работам Уильяма Миллера «The Latins in the Levant» и Джулиуса Норвича «История венецианской республики».

Султан Сулейман Великолепный (1494–1566 гг., правил с 1520 г.), победитель рыцарей Родоса (1522 г.) и завоеватель еще очень многих земель (поговаривали, что он хочет и, пожалуй, может превратить Средиземное море в «султанов пруд»), создал коалицию с королем Франции Франциском I (1494–1547 гг., правил с 1515 г.), направленную против Священной Римской империи, и «пригласил» в нее Венецию. Республика, только пережившая ряд военных катаклизмов в Италии, ответила весьма уклончиво, а дело еще больше испортилось, когда в отрантском заливе произошли враждебные столкновения венецианских кораблей с турецкими, перевозившими войска и потребные для ведения войны против Священной Римской империи припасы, разгневанный султан, находившийся тогда в Валоне, на эпирском побережье, объявил войну, занял Бутринто и отдал приказ напасть на Корфу. Так, в августе 1537 г., остров был атакован флотом Хайреддина Барбароссы («Рыжебородого», 1475–1546 гг.), алжирского пирата, не столь давно (16 мая 1534 г.) получившего из рук султана флаг великого адмирала и миллион золотом на борьбу с Карлом V (1500–1558 гг., король Кастилии и Арагона с 1516 г., император Священной Римской империи с 1519 г.). Нападение на остров обычно выпадает из жизнеописания этой «грозы морей», поскольку оказалось совершенно для Барбароссы бесславным. Но не для него одного: знаменитый генуэзский флотоводец Андреа Дориа (1466–1560 гг.), выступавший на стороне Священной Римской империи (ради мира с которой Венеция и вызвала гнев Сулеймана), из-за вековых раздоров генуэзцев с венецианцами, в столь нужное время отвел свой находившийся неподалеку от Корфу флот в Геную. Нельзя сказать, чтоб присутствие султана в Эпире доселе не настораживало венецианцев насчет судьбы Корфу: ими был отряжен большой флот под командой адмирала Джироламо Пезаро, к которому присоединились 5 галей, курсировавших в ионических водах, однако тот поплыл не прямо к Корфу, а начал плутать по Адриатике. Пришлось в критический момент полагаться только на собственные бастионы. Во главе обороны стояли байло (губернатор) Симеоне Леоне и проведитор (гражданский контролер над наемниками) Луиджи де Рива. Крепость города обороняли 2 000 венецианских солдат гарнизона под командой испытанного ветерана итальянских войн Нальдо, такое же количество греков и еще экипажи находившихся в то время в порту Корфу венецианских кораблей; 4 галеи заняли позиции перед крепостью. 3 000 деревьев в окрестности были срублены, чтоб не дать прикрытия врагу. Припасы якобы имелись в изобилии, но вскоре защитники с ужасом для себя обнаружили, что это был не просто налет: 25 августа враги высадили 25‐тысячный десант при 30 орудиях в Говино, уничтожили деревню Потамо (в 3 милях от города) и направились к столице. 29 августа были высажены еще 25 000 воинов. Остров был мгновенно разорен, осаде подверглись и старые византийские крепости по всему острову; незащищенный «посад» перед городской крепостью был тут же уничтожен, а перед несчастными его жителями крепость закрыла ворота, и они массами гибли во рву перед бастионами. Оборонявшиеся отгоняли умирающих от голода и непогоды людей камнями; кто мог подкупить солдат гарнизона, тому они спускали веревки и принимали к себе внутрь – таково свидетельство очевидца осады, Нукиоса. Сама городская крепость беспрерывно бомбардировалась с суши и с моря по приказу османского адмирала, расположившегося во дворце Аврами (надо полагать, на месте будущего бастиона Аврами Новой крепости, выстроенной позже напротив Старой) – так впервые корабли штурмовали бастионы Корфу. Также была установлена артиллерийская батарея на островке Видо напротив крепости (тогда Видо назывался Мальпьеро; как не вспомнить, что еще более четверти тысячелетия спустя адмирал Ушаков говорил, что Видо – ключ от Корфу). Впрочем, огонь турок был не очень результативен, а когда Барбаросса открыл огонь по крепости с борта своего корабля, он получил от венецианцев добрый «гостинец», так что был вынужден отправиться на ремонт в Кардаки, у нынешнего «Мон Репо». Читатель помнит, что там был источник, который в 1822 г. иссяк и при раскопке которого англичанами был обнаружен дорический храм; так вот, османские корабли набирали там воду, и адмирал повелел и там воздвигнуть еще одну батарею. Поскольку припасы таяли, а конца осаде не предвиделось, венецианский губернатор пошел на крайние меры – выгнал из крепости всех находившихся там стариков, женщин и детей, которые вынуждены были пойти к турецким осадным позициям просить хлеба. Барбаросса, «надеясь сыграть на человеческих чувствах осажденных», отказал, и те вместе с жителями «посада» в отчаянии перемещались от одних войск к другим, при этом старики показывали засевшим в крепости свои старые раны, которые они получили на венецианской службе… Ничего не помогло, и люди бросались умирать во рвы.

Тем временем Ангелокастро тоже отбивал турецкие приступы: скучившиеся внутри 3 000 беженцев с окрестностей оказали большую подмогу оборонявшимся венецианцам – отсюда их никто не выгонял, в отличие от главной крепости. Всего были отбиты 4 сильнейших приступа.

Спасла осажденных плохая погода: бури и дожди превратили дороги в месиво, артиллерия врага завязала в грязи, начались эпидемии. На Корфу как раз прибыл великий визирь Айяс Мехмед-паша (ок. 1480–1539 гг.), имевший расчет после проведенных Барбароссой мероприятий самому взять остров, словно спелое яблоко. Для этого он одной дождливой ночью лично осмотрел ров и бастионы, после чего пришел к здравомысленному выводу о том, что только долгая осада может одолеть такую крепость, и предложил султану прервать ее. Конечно, была предпринята последняя попытка запугать осажденных, но венецианцы в переговоры не вступили, ответив яростным пушечным огнем. Турки попытались «сохранить лицо» и отправили венецианскому послу в Константинополе предложение о том, что они снимут осаду, если им будут возмещены все расходы, однако дипломатия не особо спешила, и 11 сентября Хайреддин снял осаду, не дождавшись ответа из Венеции. Перед этим турки разрушили все, что вообще могли разрушить, вывезли 20 000 пленных, скот, который смогли, а который нет – перебили. Пощадили только деревья и виноградники, на истребление которых не хватило времени. Герцог острова Наксос писал Папе, что из камней, оставленных турками при разрушении домов и церквей на Корфу, можно выстроить два города.

Итак, Корфу отбился от османов, несмотря на некомпетентность венецианского адмирала, жестокость властей, отдавших в жертву туркам множество беззащитного люда, и предательское по отношению к общему делу защиты христианства поведение великого генуэзца Дориа – поэтому вряд ли стоит сомневаться в том, что уцелевшие корфиоты не могли не позлорадствовать, когда этот их враг потерпел 28 сентября 1538 года сокрушительное поражение на море при Превезе от другого их врага – Барбароссы (хотя при этом было потеряно и 7 венецианских кораблей). А в целом война для Венеции складывалась неудачно: она потеряла Навплион, Монемвасию (Мальвазию), острова Скирос, Патмос, Эгину, Парос и ряд других. Мир 1540 года был тяжек и позорен – захваченные турками территории отошли к Османской империи, были взысканы 300 000 дукатов, морская торговля серьезно ущемлена – однако благодаря ему республика получила четверть века мира. Другое дело, что она могла бы воспользоваться им лучше. Развал был налицо, что отмечали как свои – например, Кристофоро да Канале в 1539 г. – «Раньше республика без посторонней помощи могла собрать многих и сформировать мощный флот, а сейчас она на это не способна; хотя наши сограждане едины и законопослушны, их теперешняя склонность к комфорту и процветанию такова, что ничто меньшее, чем жизненная необходимость, не заставит их подняться на галеру», так и чужие – например, Жоашен дю Белле, осмеявший все то же обручение дожа с морем: «Эти истрепанные петухи взяли в жены море, которому они – мужья, а турок – любовник».

Несмотря на столь критические – и не лишенные правды – отзывы Венеция делала многое для Корфу, разумеется, «с прицелом» на повторные попытки османов к овладению островом. Известно, что между 1549 и 1570 гг. было выделено правительством не менее 250 000 дукатов на дальнейшее укрепление Корфу. Как на Кипре и Крите, из местных греков формировали подразделения аркебузиров; на острове также было подразделение из 100 стратиотов – греческих всадников. Гребцами на венецианский флот брали не только греков-корфиотов, но и местных евреев, диаспора которых на острове в Средние века была довольно многочисленной.

Что касается гражданского правления, то высшую власть на острове представляли назначенцы Венеции; кроме того, Корфу было резиденцией «проведитора Леванта» – венецианского «колониального» губернатора, однако и греко-итальянское дворянство Корфу было широко допущено к управлению. Все население было разделено на три класса – дворян (nobili), горожан (civili) и, собственно, крестьянствующий и пролетарствующий народ (popolari). «Популярные» новогреческие сведения о том, что при венецианцах образованию на Корфу не уделялось должного внимания, вряд ли достойны доверия: простое греческое население получало грамоту в монастырях, а корфиотские нобили, однако, имели право получать ученые степени в итальянских университетах без обучения в них. Это ли свидетельствует об отсутствии местного образования? И возникновение первой в Греции Нового времени академии произошло тоже на Корфу, и еще при венецианцах (1732 г.). Изрядное попечение выказала Венеция касательно разведения на острове оливковых плантаций: 10 золотых давалось тому, кто высадит 100 олив, таким образом, к концу венецианского правления на острове число оливковых деревьев достигло двух миллионов. Экспорт масла в метрополию был невиданным; да что говорить, если и теперь он – основной для Корфу; многие монастыри занимаются производством оливкового масла, иногда с добавлением особых трав.

Но от мирной жизни мы быстро возвращаемся к военным действиям, на сей раз – к неудачной для Венеции Кипрской войне (1570–1573 гг.), развязанной султаном Селимом II Пьяницей (1524–1574 гг., правил с 1566 г.); его войсками командовали Лала Мустафа-паша (ок. 1500–1580 гг.) – ярый фанатик, начавший свою командную службу еще при осаде Родоса в 1522 г., и адмирал Пиали-паша (1515–1578 гг., зять султана). Ее мы рассмотрим настолько, насколько некоторые ее эпизоды связаны с Корфу. Честное слово, когда знакомишься с ней детально и изучаешь первоисточники, что как раз делал недавно автор, перерабатывая для переиздания свою работу «Святыни и древности Кипра», бездарно в свое время (2013 г.) освежеванную, расчлененную и обильно унавоженную редактурными «ляпами» издательством Московского Сретенского монастыря, нельзя не отделаться от некоего впечатления, известного, как «дежа вю», то есть «уже видел» в переводе с французского. Все до боли напоминало Русско-японскую войну. Достаточно сил, но грамотно использованы они не были; кругом героизм простых воинов и их командиров – при полном маразме и идиотизме правительства и высших командующих. Можно было если не скинуть сразу в море высаживавшихся на Кипр турок (примерно 1 июля 1570 г.), то уже, во всяком случае, серьезно осложнить им их затею; можно было дать бой при столице – Никосии (24 июля), пока враг был на марше и не окопался; даже прорвавших ее оборону спустя 45 дней (9 сентября) османов можно было отбить, охватив с флангов, и вытеснить за укрепления – как рассуждал участник обороны, военный инженер Джованни Содозомено, попавший в турецкий плен; еле собранный еще до высадки турок флот без толку поплавал по окрестностям и мало чем помог осажденной Фамагусте – а ведь она держалась 11 месяцев (с 17 сентября 1570 г. по 5 августа 1571 г.)! Кстати, 12 июля 1570 г. он заплывал на Корфу, чтобы взять там Себастьяно Веньера, прежнего проведитора-генерала Корфу, назначенного на ту же должность на Кипре вместо бездарного лейтенанта Никколо Дандоло, позднее убитого при падении Никосии. Флот бесславно вернулся восвояси, еще раз посетив Корфу 17 ноября 1570 г.

Тем временем летом следующего года 200 турецких кораблей из-под осажденной Фамагусты под командой Али-паши Муэдзин-заде (1522–1571 гг.), сменившего в январе 1571 г. Пиали-пашу, неожиданно нанес удар по Корфу. На острове враги высадились на юге, прошли половину Корфу до крепостей города и Ангелокастро, взять их не смогли, и 4 июля флот покинул остров, чтобы еще целый месяц терроризировать побережье Далмации. Это был только эпизод, ибо основное внимание было приковано к схватке за Кипр.

Созданный в 1571 г. усилиями Венеции союз – Священная Лига, включавший силы Папского государства, Венеции, Испании, рыцарей-иоаннитов, обосновавшихся после изгнания с Родоса на Мальте, и нескольких итальянских государств (пригласили было даже русского царя Ивана IV Грозного (1530–1584 гг., великий князь с 1533 г., царь с 1547 г.), ну да ему с походом Девлет-Гирея – того самого песенного «собаки крымского царя» – на Москву весной 1571 г. и затянувшейся Ливонской войной (1558–1583 гг.) не до того было) – отправил новый объединенный флот на выручку Кипра – да поздно: Фамагуста была взята измором, и ее сдача увенчалась страшной и вероломной резней (с Марка-Антонио Брагадино, возглавлявшего оборону, после многодневных пыток с живого содрали кожу, набили ей чучело и возили на корове по Фамагусте). После этого турки сконсолидировали свои морские силы в Лепанто для отпора флоту Священной Лиги.

Тот, выйдя из Мессины 16 сентября, еще даже не ведал о падении Фамагусты – только прибыв на разоренный турками Корфу 26 сентября, было получено известие о том, что выручать было более некого… Днем позже флот христиан отплыл навстречу своей бессмертной славе и 7 октября вступил в бой с турецким флотом.

С обеих сторон было приблизительно одинаковое количество боевых гребных кораблей – примерно по 300, хотя приводятся и иные цифры, например, 212 у христиан против 270–290 у турок; (при Лепанто был ранен в грудь и руку знаменитый автор «Дон-Кихота» Мигель де Сервантес Сааведра: позднее он напишет о себе в третьем лице: «В морской битве при Лепанто выстрелом из аркебуза у него была искалечена рука, и хотя увечье это кажется иным безобразием, в его глазах оно прекрасно, ибо он получил его в одной из самых знаменитых битв, которые были известны в минувшие века и которые могут случиться в будущем…»); разгром турок, несмотря на некоторые тактические ошибки христиан, был полный. Погибли турецкие флотоводцы Али-паша – разоритель Корфу, египтянин Мехмед Сулик-паша и Мурат Тургут-Рейс, сын знаменитого пирата, погибшего при осаде Мальты в 1565 г. Османы потеряли 224 корабля (из них 117 плененными), христиане – всего 13. Турок погибло порядка 30 000, 8 000 попали в плен; христиане потеряли порядка 15 000, было освобождено 15 000 христианских невольников – гребцов на турецких кораблях (однако при этом не меньшее их число пошло на дно, разумеется). Павшая при Лепанто корфиотская знать была погребена в католической церкви Благовещения (Анунциата) города Корфу; к сожалению, этот памятник был разрушен почти целиком во Вторую мировую войну, при бомбардировке 14 сентября 1943 г.; уцелела лишь колокольня, а потревоженные останки героев были перезахоронены на католическом кладбище в районе Капукини (т. е. капуцинов). Мудрый турецкий визирь Сокуллу Мехмед-паша (1505–1579 гг.) заметил после битвы при Лепанто: «Христиане опалили мне бороду (имея в виду флот. – Е.С.), но я отрезал им руку (Кипр. – Е.С.). Моя борода вырастет снова, а рука – нет». И оказался прав: турецкий флот спешно был отстроен заново (хоть и из зеленого леса, с худо отлитыми пушками и необученными экипажами, пребывающими в трепете от лепантского боя, но, на худой конец, в виде срочной и временной меры, и это было хорошо), и уже через 8 месяцев бросил новый вызов Лиге. Флот вновь собрался у Корфу и загнал поспешно отступивших турок в гавань Модоны; далее испанцы бросили своих союзников, а разбить врага в одиночку итальянцы не могли, пришлось отступить. Так оказалось, что Лепанто, эта величайшая морская битва Ренессанса – это «победа, ведущая в никуда». Плодов ее христиане не пожали, Священная Лига развалилась, Венеции в марте 1573 г. пришлось помириться с Турцией ценой отказа от Кипра и трехгодовой выплаты по 300 000 золотых. Надо полагать, что еще одно нападение турок на Корфу, датируемое этим годом, следует отнести к периоду до марта.

Уязвимость острова вкупе с довольно унизительным (это после Лепанто!) миром подвигли Венецию к решительному укреплению Корфу и созданию огромной Новой крепости, иначе – крепости святого Марка – напротив прежней, с двумя пиками, получившей наименование Старой. Архитектором был Франческо Вителли. Первый уровень Новой крепости защищал город, второй являлся цитаделью. Строительство твердыни было завершено довольно быстро, за десятилетие – но какой ценой? Поистине, страшной для любого любителя истории и археологии. Именно на выполнение венецианцами строительных крепостных работ пошли материалы многих доселе сохранявшихся античных и византийских памятников Старой Керкиры; полуостров Канони стал фактически каменоломней. Пострадал и сам город Корфу – было разобрано порядка 2000 строений – многие мешали перепланировке (как, например, старый храм св. Спиридона), да и материалы тут же шли в дело. (Подобное истеричное варварство венецианцы уже продемонстрировали незадолго перед падением кипрской Никосии: стремясь обезопаситься от османов, они разрушили большую часть византийских и лузиньянских построек города, пустив на камни королевский дворец, аббатство св. Доминика – усыпальницу королей Кипра из рода Лузиньянов, храмы и т. д.; они возвели поистине каменное кольцо из 11 стреловидных бастионов – что отнюдь не спасло город и его обитателей, когда началась Кипрская война.)

Англичанин Файнс Моррисон в 1596 г. написал «Путеводитель», в котором дал следующее описание Корфу (пер. с англ. – Е.С.): «Этот остров Корфу, населенный греками, очень плодородный, на нем большой урожай фруктов, зерна, вина, смородины, а его гавань защищена двумя фортами, вырубленными в скалах и называемыми старый и новый форт (который более мили в окружности), оба весьма крепких и неприступных, так что остров заслуженно был назван одним из правителей Ключами Христианского мира». Шотландец Литгоу пишет о Корфу, каким он был в 1609 г., в своих «Редкостных приключениях», изданных в 1632 г., (пер. с англ. – Е.С.): «Корфу – остров не менее прекрасный, нежели непобедимый: расположен в Ионийском море, обитатели его – греки, а правители – венецианцы… Подобен полумесяцу… Город Корфу, от которого остров получил свое наименование, расположен внизу горы, на которой сооружены две сильные крепости, обнесенные каменными стенами: одна называется Фортецца Нова (Новая крепость, название приведено автором по-итальянски. – Е.С.), другая – Фортецца Веккиа (Старая крепость, название также приведено автором по-итальянски. – Е.С.). Они хорошо управляются и содержатся осмотрительно, так, чтобы по подстрекательству одного капитана (то есть коменданта крепости. – Е.С.) другой не смог совершить какого-либо предательского действия. По той же самой причине правители обоих замков во время их назначения приносят клятву перед сенаторами Венеции – ни частным образом, ни открыто не иметь взаимного общения, ни писать друг другу на протяжении двух лет, каковым является срок их управления. Эти замки неприступны и их нельзя завоевать, если те, кто содержат их, лояльны и имеют запасы еды и вооружения. Обычно греки зовут их форты Христианского мира; но более справедливо было бы назвать их – Мощь Венеции, ибо если бы они были взяты турками или испанцами, которые с радостью владели б ими, торговля венецианских купцов была бы сведена в ничто; это очень верный способ попросту опрокинуть Венецию». (Кстати, описанный им «метод» разделения комендантов отдельных важных укреплений был далеко не нов: родосские крепостные гавани, например, охраняли три башни: в центре, на молу – гигантская дозорная башня Найяка, увенчанная пятью более мелкими башенками, от нее была протянута цепь длиной в 300 ярдов к башне Ветряных Мельниц (иначе – Ангелов), а с другой стороны стоял (да и теперь еще стоит) форт св. Николая с круглой башней: во избежание сговора этими тремя башнями командовали рыцари разных «языков» (орденских землячеств), притом каждые три года происходила ротация). Далее Литгоу описывает, как, отбыв с Корфу и проплыв Санта-Мавру, Кефалонию и Итаку, корабль, на котором он плыл, был атакован турецкой галеей из Бизерты, вознамерившейся взять христиан в плен. От турок отстреливались из двух пушчонок и мушкетов, в то время как они стреляли яростно, но, видимо, безрезультатно (иначе Литгоу не написал бы, думаю, своих «Редкостных приключений»), и так мусульмане гонялись за христианами до ночи; сначала их разделила тьма, а наутро – шторм. Оставив в стороне хвастливые речи шотландца, которыми он якобы воодушевил моряков на сражение, отметим главное – официальный мир, разумеется, вовсе не препятствовал отдельным насильственным действиям.

Новым столкновением Венеции с Турцией стала Критская война (1645–1669 гг.), в результате которой Крит был потерян. Хотя основные боевые действия велись там, венецианское правительство, опасаясь за Корфу и Далмацию, послало туда дополнительные гарнизоны. Потеря Крита очень чувствительно отозвалась в Венеции – республика лет 10 восстанавливалась от войны, но воодушевление отомстить туркам осталось надолго. Венецианцы заботливо укрепляли оставшиеся форпосты в Далмации и на Корфу – к концу XVII века подступы к Новой крепости со стороны суши уже преграждали новые форты – Авраама, святого Рока, Сальвадора (Спасителя), к сожалению, в XIX веке снесенные англичанами. Наконец, воспользовавшись поражением, понесенным турками под Веной (1683 г.), венецианский лев очнулся от спячки и забушевал: в 1684 г. по благословению папы вновь организовалась Священная Лига, в которую вступили Венеция, Священная Римская империя, Мальта, Речь Посполита и даже… Русское царство (с 1686 г.), и началась война. Главным ее героем со стороны Венеции стал Франческо Морозини (1619–1694 гг.) – последний герой Критской войны, вынужденный тогда сдать османам Кандию (ныне Ираклион). 6 августа 1684 г. он отбил расположенный недалеко от Корфу остров Санта-Мавра, потом боевые действия перенеслись в Морею; до 1687 г. Морозини отбил Корону, Лепанто, Патрас и Коринф, потом осадил и взял Афины (именно тогда ядром был взорван турецкий пороховой склад в Парфеноне, вызвавший его частичное разрушение); на волне такого успеха он был выбран дожем (1688 г.). Адмиралом он был счастливее, нежели дожем, поскольку успехи венецианского оружия стали буксовать; из-за того, что немецкие союзники изменнически бросили войска Морозини, сорвалось освобождение Эвбеи, но дож до самой смерти, последовавшей в греческой крепости Навплион, не переставал воевать с турками. В 1694 г. Венеция отбила даже Хиос (15 сентября), но потеряла его уже 21 февраля 1695 г. после неудачной морской битвы. Карловацкий мир 1699 г. лишил Османскую империю ряда земель; Венеции досталась разоренная Морея, которой она некогда и владела.

Как и следовало ожидать, Турция с этим не смирилась и подготовила ответный удар, нанесенный в 1715 году. Сухопутные войска турок двинулись через Фессалию, флот поплыл в Эгейское море; всего за 2 месяца все достижения Морозини были сведены к нулю, крепости Мореи потеряны, османы стали хозяйничать в Адриатике. Ближе к зиме военные действия прекратились, но было очевидно, что настает очередь Корфу. Немецкий военачальник на венецианской службе, Маттиас Иоганн фон Шуленбург (1661–1747 гг.), ветеран многих войн, включая Северную (1700–1721 гг.), посвятил всю зиму тому, чтобы приготовить остров к обороне, обстоятельства которой будут описаны по работе Дж. Норвича «История Венецианской республики» и материалами Софи Аткинсон из ее книги «An Artist in Corfu» с небольшим добавлением из работы Э. Фримэна «Sketches from the subject and neighbour lands of Venice».

Турки прибыли 5 июля 1716 г. на 60 больших кораблях и множестве малых, высадка произошла, как и в 1537 г., в Говино – великий визирь Силахдар Дамат Али-паша (1667–1716 гг.) высадил 30 000 пехоты и 3 000 кавалерии. Прибывший 8 июля к Корфу венецианский флот не смог застать противника врасплох, ибо христианам вздумалось отсалютовать Богоматери Кассопитре, и турецкие корабли были наготове. Корабли стояли ввиду друг друга – левое крыло турецкого флота опиралось на Бутринто на материке, флот Венеции растянулся от островка Видо до албанского побережья – однако битва так и не началась. Визирь, расположившись в Потамо, послал сначала войска разорять округу, а потом «обложил» город Корфу, в котором были Шуленбург, венецианский генерал-проведитор Антонио Лоредано, 5 000 солдат гарнизона и местные жители. Османы довольно быстро овладели пригородами, после чего столкнулись с серьезным сопротивлением – на стены встали даже женщины и священники. Далее осада затянулась, а потом до турок дошли невеселые для них известия – Священная Римская империя вступила с ними в войну, имперский полководец принц Евгений Савойский (1663–1736 гг.), нанесший туркам несколько решительных поражений в прошлую войну (1683–1699 гг.), вновь дважды разбил их. Столь внезапно открытый «второй фронт» заставил визиря поспешить со взятием Корфу. В ночь на 18 или 19 августа (разные источники приводят разные даты, а празднование спасения святым Спиридоном Корфу в 1716 г. вообще отнесено к 11 числу) османы пошли в знаменитую своей какафонической музыкой и дикими криками атаку (которую можно было бы наподобие более поздней нашей назвать «психической»); штурм Новой крепости продолжался 6 часов, вновь на защиту стен встали все, от мала до велика; пал один из фортов. Тогда Шуленбург отобрал 800 бойцов и через потайной ход лично вывел их в тыл турок, после чего нанес молниеносный удар. Орда побежала, бросая оружие; те из их сотоварищей, что уже бились на стенах, увидев это повальное бегство, последовали за всеми. Днем позже сильнейшая буря погубила многие турецкие корабли, в то время как ливень превратил неприятельский лагерь в настоящее болото. Покинув все запасы, амуницию и артиллерию, турки ретировались. Потери османов от боевых действий, непогоды и болезней оцениваются в половину их армии, следовательно, в 15 000; из 5 000 гарнизона Корфу выбыло 2 000. Шуленбургу был вручен меч, украшенный драгоценными камнями, назначена пожизненная пенсия в 5 000 дукатов и прижизненно воздвигнута мраморная статуя (работы Антонио Горрадини) в Старой крепости (она сохранилась доныне, только англичане переместили ее на Спьянаду, перед входом в Старую крепость). Именно этой славной победе венецианский композитор Антонио Вивальди (1678–1741 гг.) посвятил сочиненную им героическую оперу «Торжествующая Юдифь» по известному ветхозаветному сюжету, согласно которому иудейская вдова спасла Иерусалим, пробравшись во вражий стан и отрубив голову ассирийскому полководцу Олоферну, который по наивности своей ожидал от нее нечто совершенно иное.

Поражение при Корфу явилось началом удачной контратаки венецианцев по нескольким направлениям: герой-фельдмаршал в следующем году очистил от турок городок Бутринто, лежащий на материке прямо против Корфу, и занял Санта-Мавру; а молодой адмирал Людовико Фланджини нанес сокрушительное поражение турецкому флоту в июне 1717 г., хотя сам и был при этом смертельно ранен стрелой. Месяц спустя турецкий флот был разбит еще раз, венецианцы взяли несколько крепостей в Морее и Далмации, принц Евгений занял Белград. Турки пошли на мир (подписан 21 июля 1718 г.), однако, благодаря искусству османской дипломатии и тому, что Священная Римская империя вступила в войну с Испанией и ей уже было не до турок, Венеция, кроме лавр и почета, мало что приобрела, и ее претензии на возвращение еще нескольких нужных ей городов и островов удовлетворены не были. (Более того, через 2 месяца после заключения мира молния ударила в пороховой склад в Старой крепости Корфу, и от первого взрыва сдетонировали еще три склада; взрыв был такой силы, что рухнул дворец венецианского правителя, похоронив его вместе с подчиненными под своими обломками, и фактически вся крепость рухнула, так что признавали, что 6 недель турецкой осады не причинили Корфу таких разрушений, как этот случай.) Было очевидно, что обе империи – Османская и, по сути, Венецианская республика, веками противоборствовавшие на море и на суше, вконец «надорвались», и им была предоставлена обычная участь всех стареющих организмов – медленно, но верно угасать. Османская империя продержалась дольше, до Первой мировой войны, да еще не раз при этом повоевав. Венецианская – обрела долгожданный мир почти в век длиной и тихо угасла, потешаясь развратом и карнавалами, пока в 1797 г. ее – совершенно неожиданно для нее самой – не прикончил воевавший с австрийцами в Италии французский революционный генерал, «маленький корсиканец» Наполеоне ди Буонапарте (1769–1821 гг., император Франции в 1804–1815 гг.). Он писал в своем дневнике (пер. с англ., поскольку цитаты Наполеона приведены в книге Софи Аткинсон. – Е.С.): «Венеция должна попасть к тем, кому мы отдадим итальянский полуостров, но пока что мы возьмем ее корабли, обчистим ее арсенал, уничтожим ее банк и приберем Корфу и Анкону… С Мальтой и Корфу мы вскоре станем хозяевами Средиземноморья… Венеция оплатит расходы по ведению войны». Старушка-республика пыталась было собрать на Корфу свой флот – да оказались в наличии лишь 4 галеры и 7 галеотов. Оставалось лишь капитулировать. Революционные французы беспрепятственно заняли Венецию и ознаменовали свой варварский триумф массовым уничтожением изображений венецианских львов, сожжением тиары дожа, его роскошной церемониальной галеры «Буцентавр», на которой он каждый год плавал венчаться с морем, «Золотой книги» знатных родов Венеции, а на площади Сан-Марко было воздвигнуто языческое «дерево Свободы» – шест с водруженным на нем фригийским колпаком. «Взамен» были вывезены многие художественные сокровища. Так пала республика святого Марка.

Часть 3

Вице-адмирал Ф.Ф. Ушаков освобождает Ионические острова от французов

Глава 1

Трудный путь к Корфу

Итак, капитулировавшая Венеция была отдана Наполеоном Австрии, а вот Ионические острова корсиканец взял себе. Как писал историк русского флота капитан 1 ранга Р.Н. Мордвинов: «Войны Франции из справедливых, оборонительных, какими они были в начале революции, постепенно перерастали в захватнические. Итальянская кампания Наполеона являла пример такой захватнической войны. Заняв Северную Италию, Ионические острова и ряд крепостей в Албании, Наполеон готовил плацдарм для будущих завоевательных походов на восток. Особенно большое значение Наполеон придавал захвату Ионических островов. В своем донесении Директории от 27 августа 1797 года он писал: «Острова Корфу, Занте и Кефалония важнее для нас, чем вся Италия вместе». Бонапарт имел в виду прежде всего выгодное стратегическое положение Ионических островов, овладение которыми облегчало захват Египта, Малой Азии, Балкан и черноморских владений России. Кроме того, завладев Ионическими островами, Франция становилась соседом Турции и получала возможность оказывать на нее сильное политическое давление». Наполеон писал министру иностранных дел Талейрану (1754–1838 гг.) (пер. с англ. – Е.С.): «Я думаю, что отныне главной задачей Французской Республики станет никогда не отдавать Корфу, Занте и проч… Они станут неисчерпаемыми ресурсами для коммерции, и они представляют для меня огромный интерес в грядущем продвижении по Европе».

Такой новоявленный сосед пришелся не по душе Турции (тем более что атакованный Бонапартом Египет все же принадлежал Османской империи), а равно и России, видевшей во французской агрессии против турецкого государства угрозу захвата Босфора и Дарданелл, следовательно, возможности проникновения французского флота в Черное море и нападения на ее черноморские земли (вот, к примеру, указ царя Павла вице-адмиралу Ушакову от 13 мая 1798 г.: «Коль скоро получите известие, что французская эскадра покусится войти в Черное море, то немедленно, сыскав оную, дать решительное сражение, и мы надеемся на ваше мужество, храбрость и искусство, что честь нашего флага соблюдена будет, разве бы оная была гораздо превосходнее нашей, в таком случае делать вам все то, что требует долг и обязанность, дабы всеми случаями вы могли воспользоваться к нанесению вреда неприятелям нашим»). Так родилась на первый взгляд парадоксальная идея – защитить столь долго битого собою же соседа. Вопрос о том, намеревались ли при этом русские заодно превратить Корфу в военно-морскую базу русского флота, слишком тонкий и острый, но автор постарается его разрешить. Эта мысль была не нова и исходила еще из предшествующего царствования: в 1782 г. канцлер А. Безбородко (1747–1799 гг.) писал: «Насчет турецких владений Россия не имеет надобности желать других приобретений кроме: 1) Очакова с пространством земли между Бугом и Днестром; 2) Крымского полуострова… и, наконец, 3) одного, двух или трех островов в Архипелаге для польз и нужд русской торговли». Павел I весной 1798 г. дважды предлагал туркам военную помощь против французов, но турки, догадываясь о «бесплатном сыре», отлично понимая то, что, раз придя, русские могут и не уйти, и тогда получится так, как позже сказал вице-адмирал (тогда еще контр-адмирал) Горацио Нельсон (1758–1805 гг.): «Порта будет иметь в боку порядочную занозу», или просто, памятуя прежние обиды, отказывались; высадка Бонапарта в Египте заставила османов изменить свое мнение, начались переговоры. Безбородко довольно писал: «Надобно же вырость таким уродам, как французы, чтобы произвести вещь, какой я не только на своем министерстве, но и на веку своем видеть не чаял, то есть союз наш с Портою и переход флота нашего через канал». Но мы возвращаемся к рассуждениям о создании военно-морской базы. С одной стороны, мы показали, что идея уже давно витала в воздухе. Также исследователь Е.П. Кудрявцева в принадлежащей ее перу главе «Военно-политические союзы России и Турции в конце XVIII – первой трети XIX столетия» из коллективного труда «Россия и Черноморские проливы (XVIII–XX столетия)» довольно убедительно показывает преемственность от этой идеи от Безбородко до, действительно, масштабного использования Корфу как базы вплоть до 1807 г., давая много фактологического материала о количестве и перемещениях кораблей, войск и т. д. Но вот самое интересное – была ль эта идея в расчетах Павла и Ушакова? Автор, по исследовании корпуса документов по деятельности адмирала, твердо полагает – нет. По крайней мере, в таком виде, в каком мы это понимаем ныне (вроде американских баз по всему свету, советских в Сирии, на Кубе и по социалистической Европе, нынешней российской в сирийском Хмеймиме и проч.), и как показывает та же Е.П. Кудрявцева. Это важно: решение вопроса в этом ключе свидетельствует о БЕСКОРЫСТИИ миссии Ушакова по освобождению Ионических островов. Он изгонял оттуда французов, а не прибирал их для Российской империи. Чтоб доказать это, придется немного забежать вперед событий – не ограничимся же мы простым голословным утверждением; тогда могут сказать, что автор бездоказателен и утверждает это исключительно из-за симпатии к своему герою; симпатия, безусловно, налицо, как же иначе, но вот что выходит: во-первых, исследование документов приводит к выводу, что Ушаков рассматривал Корфу как военную базу для флота и переброски войск исключительно на время военных действий в Италии, заботится о создании собственных вооруженных сил Ионической республики – тому будет много подтверждений в тексте, пока же выберем лишь наиглавнейшее. Вот что мы читаем в письме русского посланника в Константинополе адмиралу от 23 апреля 1799 г.: «Гарнизоны российский и турецкий, яко определяемые единственно для охранения тех крепостей и жителей от внезапного нападения французов и на время войны только». Все предельно ясно – «НА ВРЕМЯ ВОЙНЫ ТОЛЬКО». Тем более что временное послабление режима проливов, приоткрытых Турцией для русского флота, всегда могло быть ликвидировано при изменении политической ситуации – да так оно потом и случилось; к чему тогда трудами великими и расходами было обустраивать столь ненадежное гнездо? Затем – когда император Павел 23 октября 1799 г., временно охладев к антифранцузской коалиции, повелел Ушакову собрать все вверенные корабли и возвращаться на Черное море, то указал: «В Корфу и прочих островах могут введены быть турецкие гарнизоны по выходе вашем: сия к ним доверенность наша будет принята Портою знаком нашего к ней дружественного расположения». То есть опять – никаких баз, подразделений и т. д. Правда, еще не получив этого указа, Ушаков уже запрашивал царя 15 декабря 1799 г., по предполагаемом взятии Мальты и Генуи, «…остров Корфу и прочие Ионические острова на каком основании должны остаться; войски, в Корфу назначенные, артиллерийские, под командою подполковника Гастфера ныне туда пришедшие, и баталион, с генерал-лейтенантом Гоголевым прибыть имеющий, останутся ли в Корфу и на других островах, или всех их забрать с собою и доставить обратно». Это можно толковать двояко – и что Ушаков уже задумывался о долговременной флотской базе, и что он просто, как исполнительный солдат, ждал соответствующего распоряжения к действию. Второе более вероятно, ибо вот цитата из письма адмирала от 2 мая 1800 г.: «всегда войски наши в островах быть не могут». Так что и во время «зачистки» Ионических островов, и позже – и тени мысли об их «оккупации» не возникало. Откуда ветер задул – написано в примечании к одному из публикуемых документов в третьем томе сборника «Адмирал Ушаков»: «Англичане стремились всеми способами ослабить впечатление, произведенное успехами русского оружия во время Ионической кампании. Ревнуя к славе русского флотоводца и сознавая трудность развенчать его авторитет, английская дипломатия приняла все меры для воздействия на население островов, стремясь внушить, что главной целью России, к достижению которой направлена деятельность Ушакова, является завладение Ионическими островами и что единственной помехой тому является Англия». Заодно отметим, что Бонапарт сам дал повод обратить русским внимание на Ионические острова, так как еще в 1797 г. на острове Занте по его приказу был арестован русский консул, а греческому населению было запрещено вступать в какие-либо отношения с Россией под страхом смертной казни! Теперь идем далее.

Россия, Англия, Турция и Неаполитанское королевство временно и довольно формально объединились, чтоб изгнать французов с Ионических островов. История этого союза полна нехороших, а порой просто подлых примеров мелкого и крупного «подгаживания» своим союзникам – турки морили голодом русских моряков и готовы были за бакшиш выпускать «на волю» блокированные французские военные части и корабли, Нельсон часто «играл» против Ушакова – и намереваясь оттянуть часть ушаковских сил от Корфу, и стараясь не допустить русские корабли к овладению лакомой для англичан Мальтой; да и сам Павел, как писал Ушакову 13 ноября 1798 г. русский посланник в Константинополе В.С. Томара (1740–1813 гг.), дал довольно гаденькую инструкцию – «Дозвольте мне, ваше превосходительство, в откровенности, которая должна существовать между нами, и при изъявлении душевного моего почтения к полезным и славным трудам вашим, открыть вам в тайне высшей степени, что намерение высочайшего двора есть стараться чем можно более раздражить взаимно Порту и Францию; следственно, соблюдая с вашей стороны в рассуждении французов правила войны, вообще принятые, не должно понуждать к наблюдению их турков. Пущай они что хотят делают с французами, и турецкий начальник, хотя в самом деле вам подчинен, но в наружности товарищ, может поступать с ними, как хочет: нарушение им капитуляции вам приписано быть не может, потому что отдающиеся гарнизоны в его расположении остаются относительно отправления их восвояси или Турцию, а вам обременяться пленными не следует и невозможно. Оставляя французов на произвол турков, должно сохранить прибежность к высочайшему двору греков во всей силе, называя положение ваше с ними должным и явным покровительством по единоверию, а их положение с вами должною и явною преданностию по тому же, и в сем притворяться ни мало не следует… Возвращаясь к сказанному в начале сего письма, касательно заведения чем можно большей вражды меж Директорией и Порты, не заблагорассудите ли, ваше превосходительство, убедить Кадыр-бея и Али-пашу к сделанию десанта близ Анконы в границах Цизальпинской республики. Как турки одни могут воспользоваться добычею невольников, так одни и десант тот должны исполнить и разве только под прикрытием нашим. Дело сие… превеликий ропот и волнение произведет по всей Цизальпине и нацию турецкую заохотит к войне». И надо отдать должное Федору Федоровичу Ушакову, который не только этих советуемых ему подлостей не исполнял, но, напротив, всеми силами берег пленных французов от ярости турок, а равно и местных греков – от насилия тех и других.

Прежде, однако ж, чем излагать события похода русской эскадры, остановимся на одном малоприятном моменте, который уже был оттенен в предисловии – о том, что есть тенденция переставить все с ног на голову, представляя французов освободителями греков, а русских – душителями их свободы. Поэтому здесь, в полемике, нам придется немножко забежать вперед, ибо вперемешку пойдет информация и о французах, и об их изгнании. Мэр города Керкиры Стефанос Пулименос верно отметил в своем выступлении у памятника адмиралу Ушакову: «Деяния адмирала на острове более чем двести лет назад вписали одну из наиболее ярких страниц в историю Керкиры. Выбив французов с острова, Ушаков восстановил на нем православный епископат после почти пятивекового отсутствия на Керкире Православной Церкви. Адмирал также в максимальной степени способствовал созданию на Ионических островах первого греческого государства после падения Византийской империи (как известно, Федор Федорович Ушаков практически сам написал освобожденным грекам конституцию, установив демократические начала правления вместо всеми ожидаемых монархических, чего ему так и не простили при русском императорском дворе. – Е.С.)… Как жители Керкиры, так и всей Греции не забудут этого». Однако ж с печально прославленной византийской двуличностью греки Г. Десиприс и Т. Петрис теперь печатают следующее в книге «Керкира. Остров феакийцев»: овладев Корфу, «французские республиканцы сожгли на большой площади города так называемую «Золотую книгу» – официальный список дворян острова и посадили на этом месте дерево, символизирующее Свободу. Жители Корфу с энтузиазмом приветствовали французов, веря в лозунги Французской революции и надеясь, что Наполеон поможет всей Греции добиться полного освобождения. В 1798 году французы открыли первую греческую типографию. Но другие великие державы того периода (Англия, Россия и Турция) не могли смириться с захватом французами Ионических островов. В 1799 году русско-турецкий флот занял остров, вытеснив французов». В общем, загубили свободу, душители, а ушаковская конституция, авторство которой приписали венецианцу Орио, «не очень отличалась от венецианской». Другое дело, когда французы после Тильзитского мира 1807 г. вернулись еще на 7 лет – «Семь лет прожили корфиоты в полном согласии с французами. Французы улучшили состояние экономической и социальной жизни, а также повысили уровень образования. Основали первую Ионическую Академию (??? Это ж сделали еще венецианцы в 1732 г. – Е.С.), а также всемирно известный Институт Наук и Искусств. Греческий язык, который до этого подавлялся, возродился в полную силу, а типография, запрещенная венецианцами, способствовала просвещению населения». В общем, никак не отделаться от впечатления, что ныне кое-кому (будем надеяться, не всем грекам, а отдельным европоцентричным «либерастам») ушаковская победа над французами, как кость в горле. Так что на Западе сейчас перевирают не только Вторую мировую войну. Допустим, эти два борзописца не читали подлинных документов того периода, о котором пишут – а ведь Ушаков отдельным ордером (11 января 1799 г.) предписывал своему сподвижнику Дмитрию Николаевичу Сенявину (1763–1831 гг.) препятствовать французам грабить и разорять население, живущее по побережью Корфу – «ни под каким видом их туда не пускать, дабы они еще вновь деревень не разоряли и не запаслись бы оттоль провиантом… и всевозможно французов ни до какой дерзости не допускать». И так ли греки обожали своих «свободоносцев»-французов, если Ушаков сначала провидчески писал Павлу 29 августа 1798 г., что «…все острова при помощи самих обывателей, кроме Корфу, без больших трудностей отобрать можно», а потом уже, находясь на театре боевых действий, восторженно свидетельствует: «Из острова Св. Мавры также получил я известие, что жители оного острова в городе подняли российский флаг и с нетерпеливостью ожидают прибытия нашей эскадры, дабы вместе со оною истребить французов». Академик Е.В. Тарле в своей работе «Адмирал Ушаков на Средиземном море (1798–1800)» пишет: «Есть французское, но лишь общее, показание, по которому все население Ионических островов составляло в 1799 г. 242 543 человека. Казалось бы, что если «аристократы» могли не любить французов, приносивших лозунги первых лет революции о равенстве и свободе, то уже крестьяне-то во всяком случае должны были быть на их стороне. Но французский офицер, капитан Беллэр, наблюдатель и участник событий на Ионических островах, передает, что именно крестьяне сразу же стали на сторону русских, как только Ушаков подошел к Ионическим островам. Вот, например, что случилось (еще до высадки русских) на о. Занте: «Более восьми тысяч вооруженных крестьян, сбежавшихся со всех концов острова ночью, собрались вблизи города под русским знаменем. Эти бунтовщики решили помешать французам препятствовать высадке неприятеля (русских. – Е.С.)». Наконец, казалось бы, что среди городского населения можно было бы ждать проявления сочувствия французам, «сыновьям великой революции», по тогдашнему ходячему выражению. Но и здесь не было сколько-нибудь прочной симпатии к французским завоевателям. Одной только агитацией дворян нельзя, конечно, объяснить ни массовых антифранцузских выступлений крестьян, ни такого сильного брожения среди буржуазии («les bourgeois de Corfou»), что французскому командованию пришлось и разоружать горожан, и усмирять артиллерией мятежников, и приказать сжечь целое предместье, и все это еще до прибытия русской эскадры. Явно недоумевая сам по поводу такого «всесословного» отрицательного отношения к французам, капитан Беллэр предлагает читателю явно неудовлетворительное идеалистическое объяснение: греки и русские одной и той же православной церкви. Мы дальше еще увидим, что есть и другое, гораздо более реальное объяснение: французы очень мало церемонились с собственностью и крестьян и горожан. У нас есть одно очень ценное показание беспристрастного свидетеля, посетившего Ионические острова в 1806 г. Описывая царившие там условия, он утверждает, что французы, захватив в 1797 г. острова, не только не стали на сторону крестьян-арендаторов, но, напротив, своей политикой помогали помещикам угнетать крестьян, стараясь тем самым утвердить свое господство: «Дворянство отдает земли свои на откуп и беспрестанно ропщет на леность и нерадение мужиков, будучи не в силах принудить их к трудолюбию, ибо мужики до срока условий остаются полными хозяевами и не платят своих повинностей; посему помещики издавна почитаются у них врагами. Французы, обнадежив дворянство привесть в послушание народ, были приняты (дворянами) в Корфу с радостью, но ничего не сделали, кроме того, что некоторым, кои более им помогали, дали лучшие земли, отнимая оные по праву завоевателя у тех, которые им не казались (не нравились)». Мудрено ли, что крестьянство ненавидело французских захватчиков? Таким образом, обстоятельства складывались для Ушакова благоприятно. Мог ли рассчитывать на какую-нибудь поддержку со стороны греческого населения французский главнокомандующий генерал Шабо, о котором рассказывает Беллэр, всецело ему сочувствующий, его подчиненный и очевидец усмирения взбунтовавшихся горожан Корфу (очевидно, речь идет о восстании корфиотов, когда они получили известие о падении Санта-Мавры. – Е.С.), которые укрепились в Мандухио – предместье города Корфу? «Генерал, видя упорное сопротивление греков и желая щадить свои войска, велел бомбардировать Мандухио артиллерией с Нового форта, с двух полугалер и бомбардирского судна «Фример». Огонь этой артиллерии принудил бунтовщиков покинуть дома, которые они занимали. Чтобы отнять у них надежду на возвращение туда, и чтобы особенно наказать жителей, генерал приказал сжечь предместье. Вследствие этого гренадеры 79‐й полубригады вошли туда. Одни из них сражались с греками, тогда как другие, снабженные факелами и горючими веществами, рассеялись по домам и поджигали их… После семи часов сражения бунтовщики были вытеснены из их позиций и большинство домов в Мандухио было сожжено». После этих предварительных замечаний о том, что творили французские захватчики на островах еще до прибытия Ушакова, для нас многое станет понятным в его успехах». Кроме того, корфиоты ненавидели французов за то, что те «водились» с албанским Али-пашой, известным своими зверствами по отношению к христианам, – но о нем позже.

Какова же логика у этих двух акулят пера, Десиприса и Петриса, коль скоро пребывание корфиотов под завоевателями-французами они именуют свободой, а об истинной заре свободы, взошедшей над угнетенной Элладой в виде независимой от Османской империи Республики Семи Соединенных островов, покровительствуемой единоверной Россией (лукавить, правда, не будем – не без всякой для себя выгоды ВПОСЛЕДСТВИИ, так как в 1804 г. на Ионических островах русские обустроили мощную военно-морскую базу, существовавшую до 1807 г.; мы об этом уже достаточно рассуждали выше), они отзываются, как о чем-то мимолетно-липком и притом дурно пахнущем, подчеркивая лишний раз, что в этом деле и турецкий адмирал принял участие?.. Вот такие шавки шавок, как они и их хозяева, уже в наше время предали и продали родную свою Грецию в экономико-политическое рабство Евросоюзу, громогласно объявив сие позорное деяние «свободой». Хороша же свобода прикованного Прометея перед коршуном!..

Автор, конечно, с прискорбием осознает, что эта полемика с двумя новогреческими борзописцами будет, скорее всего, заочной, и вряд ли этот труд до них дойдет, однако все это будет не без пользы хотя бы ради читателей, если им доведется прочесть эту их ширпотребно-туристическую ахинею. Мы же, оттенив этот мрачный аспект современной действительности, перейдем теперь, собственно, к операции по освобождению Корфу от французов. Документальное наследие по этому вопросу огромно, достигая порядка 500 страниц во втором томе и многих страниц третьего тома сборника материалов по истории русского флота, посвященных адмиралу Ушакову и изданных в 1950‐х гг., поэтому, конечно, учитывая объем и рамки собственного произведения, автору придется пожертвовать очень и очень многим и только изложить канву событий, изредка приправляя ее особо замечательными историческими документами и практически опуская подробности «зачистки» прочих Ионических островов. Блокада же и штурм Корфу будут описаны почти что поденно, хотя при этом приходится с прискорбием многие исторически ценные документы лишь кратко пересказывать или упоминать о них мимоходом. При этом автор постарается быть как можно более объективным, не скрывая и не лакируя действительности – были и взаимодействия греков с французами, и бегство корфиотов с позиций, когда они оставляли союзников перед лицом превосходящих их французов; при этом будет отмечена и разносторонняя дипломатия адмирала, который не избегал и прямых (притом заслуженных) угроз, и подкупа вероломного албанского властителя табакеркой с бриллиантами, и намерение использовать против него же ситуацию, когда его сын находился бы фактически в заложниках у союзников; возможно, кому-то покажется чем-то новым активное участие турок и албанцев в освобождении Корфу от французов, не особенно афишируемое у нас – ибо давно привычным стал неверный взгляд, что все сделали одни русские, а турки только мух ловили да гречанок насиловали; нет, они наравне с русскими честно проливали свою кровь за освобождение греков (хотя сам Федор Федорович писал: «Столь великая епитимия (т. е. наказание. – Е.С.) быть с ними (т. е. турками. – Е.С.) и угождать дружбе непрерывно… я их берегу, как красненькое яичко, и в опасность, где бы потеряли, не впускаю, да и сами они к тому не охотники», но списки потерь беспристрастны).

Последнее небольшое предуведомление: с начала экспедиции до взятия Корфу Ф.Ф. Ушаков имел чин вице-адмирала – это средний адмиральский чин между низшим контр-адмиралом и высшим просто адмиралом, иногда называем «полным». Но поскольку вице-адмиральский чин – тоже адмиральский, не будет особой ошибки, если в дальнейшем повествовании мы будем называть чин Федора Федоровича так, как все привыкли, без приставки «вице». Документов эта поправка не касается.

25 июля 1798 г. император Павел отправил Ушакову указ о выходе эскадры к Дарданеллам, где было сказано: «Буде Порта потребует помощи, где бы то ни было, всею вашею эскадрою содействовать с ними, и буде от министра нашего получите уведомление о требовании от Блистательной Порты вашей помощи, то имеете тотчас следовать и содействовать с турецким флотом противу французов, хотя бы то и далее Константинополя случилось». 5 августа Ушаков отдает распоряжение спешно готовить корабли к походу. 7 августа царь послал указ о следовании эскадры Ушакова к Константинопольскому проливу на соединение с турецким флотом для совместных действий против французов: «Господин вице-адмирал Ушаков! По отношению к нам пребывающаго в Константинополе министра нашего тайного советника Томары о желании Блистательной Порты вступить с нами в теснейший союз и требовать от нас помощи противу зловредных намерений Франции, яко буйного народа, истребившего не токмо в пределах своих веру и Богом установленное правительство и законы, водимого единым хищением и граблением чуждого, разрушившего все правила честности и все связи общежития, но и у соседственных народов, которые, по несчастию, были им побеждены или обмануты вероломническими их внушениями, чему показали очевидный пример, сделав ныне впадение во владении Блистательной Порты, в Египте, на порт Александрию. Вследствие чего и повелели мы приступить к таковому союзу министру нашему, но доколе все нужные статьи утверждены будут, повелеваем вам со вверенною в команду вашу частию флота, согласно повелению, данному от нас от 25 июля, следовать немедленно к Константинопольскому проливу и, остановясь у входа оного, тотчас послать легкое судно или берегом нарочного с уведомлением о приходе вашем нашего министра, и буде Порта требовать будет, то вы тотчас следовать должны будете туда, где ваша помощь нужна будет, о чем и получите извещение от нашего министра. Вошед в Константинопольский канал, должны вы иметь всевозможную осторожность от заразительных болезней, по случаю чего наш министр не оставит вас известить о нужных мерах сей предосторожности и где должны вы чего опасаться. Буде нужда потребует, можете действовать соединенно с турецким флотом как у Дарданелльских крепостей в Мраморном море, так и в самом Архипелаге; равномерно, имея мы союз и с Великобританией и одну цель с нею, благосостояние соседних держав, дозволяем вам, когда обстоятельства потребуют, действовать соединенно с английскою эскадрою, находящеюся в Средиземном море и делающею поиски над хищным французским флотом. Пределы, до которых плавание ваше быть должно в Средиземном море, имеют распространиться не далее Египта, Кандии (т. е. Крита. – Е.С.), Мореи и Венецианского залива, смотря по нужде и обстоятельствам; проходить же каналы не прежде, пока получите на безпрепятственное возвращение назад в Черное море от стороны Порты через министра нашего удостоверение. Донесения ваши к нам о плавании и действиях эскадры, коль скоро войдете в канал или уже и пройдете оный, имеете доставлять через министра нашего с купеческими судами, пакетботами или нарочною авизою, смотря по важности дела. Впрочем, надеемся мы на вашу благоусмотрительность, осторожность, храбрость и усердие к службе нашей. Пребываем к вам благосклонны».

Русские корабли, впрочем, находились не в лучшем состоянии по свидетельству самого Ушакова: «Корабли и фреrаты в прошлую войну строились с великой поспешностию… и от поспешноrо построения не таковы крепки… а частию и мноrие гнилости уже в членах показываются. Артиллерия на всей эскадре весьма тяжелая, посему всегда, когда хожу я на море, стараюсь для сохранения судов избегать крепких ветров». И это еще если учесть, что незадолго до похода, в марте 1798 г., Ушаков произвел «самовольный ремонт» флота и снабдил корабли достаточными запасами и вооружением. Увы, печальный, но редко освещаемый факт: если английские дубовые корабли того же времени спокойно служили по полвека и больше, русские после 10 лет начинали приходить в полную негодность… Вот так, например, строился, как пишет Г. Гребенщикова, в 1765 г. знаменитый линкор «Виктори», флагман адмирала Нельсона в Трафальгарской битве 1805 г.: «Использовали самые лучшие породы дерева, обладавшие высокими прочностными характеристиками… На изготовление шпангоутов, бимсов, палубного настила нижней орудийной палубы, ахтерштевня, частей форштевня и гальюна пошел отечественный (т. е. английский. – Е.С.) дуб, а на внутреннюю обшивку использовали привозной балтийский дуб из Мемеля, Данцига, Риги и Восточной Пруссии. Всего же на «Victory» пошло около 300 000 кубических футов качественного сухого дуба… Киль трехдечного корабля англичане всегда изготовляли из ильма. Из всех пород дерева ильм считался наиболее вязким и прочным, способным выдержать большое количество сквозных болтов, скреплявших кильсон, флортимберсы и дейдвуды. Кроме того, ильм хорошо удерживал влагу и почти не подвергался так называемой dry rot – сухой гнили, которая на протяжении всей эпохи парусного флота наряду с обычной течью оставалась настоящим бедствием для деревянных судов… Для защиты фальшкиля от червоедения в него вбивали большое количество мелких гвоздей… Наиболее подходящими для изготовления мачт считались деревья смолистых хвойных пород… Лес для изготовления мачт поставлялся из Северо-Американских колоний, России и Швеции из района Гетеборга. Наиболее ценной считалась рижская сосна». Потому-то «Виктори», пережив ряд боев и ремонтов (иной ремонт почище боя, может уничтожить более половины корабля, как случилось с нашей бедной «Авророй»), до сих пор стоит в Портсмуте, а славный ушаковский флот пошел «на дрова» еще при жизни опального адмирала… Согласно расписанию от 12 августа, в экспедицию в Архипелаг отправились: линейные корабли «Святой Павел» – флагман Ушакова (капитан – Стамати (он же Евстафий Павлович) Сарандинаки (1751–1821 гг.), 84 орудия, 875 человек экипажа); «Святая Троица» (флагман контр-адмирала Ивана Тихоновича Овцына (?—1798 г.), капитан – Иван Степанович Поскочин (?—1803 г.), 72 ор., 732 чел.); «Захарий и Елисавет» (кап. Иван Андреевич Селивачев (ок. 1750 – после 1799 гг.), 74 ор., 717 чел.); «Богоявление Господне» (кап. Антон Павлович Алексиано (1752–1810 гг.), 72 ор., 705 чел.), «Святой Петр» (кап. Дмитрий Николаевич Сенявин, 74 ор., 712 чел.); «Мария Магдалина» (кап. Григорий Иванович Тимченко (?—? гг.), 68 ор., 589 чел.); фрегаты «Григорий Великия Армении» (капитан-лейтенант Иван Андреевич Шостак (?—1804 г.), 50 ор., 428 чел.); «Михаил» (кап. Александр Андреевич Сорокин (1763–1827 гг.), 48 ор., 416 чел.); «Навархия» (в другом документе – «Вознесенье Господне») (кап. граф Николай Дмитриевич Войнович (? – после 1801 г.), 40 ор., 420 чел.); «Сошествие Святаго Духа» (кап. – лейт. Кирьяк Константинович Константинов (? – после 1803 г.), 44 ор., 404 чел.); «Казанская Богоматерь» (кап. – лейт. Томас (он же Фома Фомич) Мессер (1765–1829 гг.), 44 ор., 437 чел.); «Святой Николай» (кап. – лейт. Павел Петрович Марин (1763 – ок. 1830 гг.), 46 ор., 424 чел.); «Счастливый» (кап. – лейт. Генрих Генрихович (он же Григорий Григорьевич) Белле (ок. 1756–1826 гг.), 32 ор., 276 чел.); авизо (посыльные суда) «Святая Ирина» (лейт. Афанасий Егорович Влито (?—? гг.), 18 ор., 107 чел.); «Панагия Апотуменгана» (кап. Егор Скандраков (?—? гг.), 14 ор., 76 чел.) и «Красноселье» (лейт. Александр Михайлович Рябинин (?—? гг.), 14 ор., 92 чел.); итого – 16 кораблей при 792 орудиях и с 7406 матросами и воинами (2 батальона морской пехоты). Стоит отметить, что тогда в русском флоте служило довольно много греков, показателен хотя бы этот список, где несколько из ушаковских капитанов – эллины (Сарандинаки, Алексиано, Влито; не исключено, что и Скандраков). Греки массово пошли на русский флот, начиная со знаменитой «экспедиции в Архипелаг» Балтийского флота (1769–1775 гг.) с ее знаменитыми боями в Хиосском проливе, при Чесме и в Патрасском заливе, вызвавшей массовый подъем греков на борьбу с турецкими угнетателями (уже в январе 1771 г. старейшины 20 островов подали адмиралу Г.А. Спиридову (1713–1790 гг.) прошение принять их в подданство России: «Мы от искреннего сердца… препоручаем себя во власть… России, под защиту и покровительство ее торжествующего оружия»). Волонтером в 1771 г. стал С. Сарандинаки, а Антон Павлович Алексиано был уже вторым представителем своего рода, служившего русскому флоту – его отец Панайот стал волонтером в 1763 г. и умер в чине русского контр-адмирала в 1788 г. Естественно, что с учреждением Черноморского флота в 1783 г. и в его экипажах, и в командном составе оказалось много приазовских (фактически депортированных Екатериной II (1729–1796 гг., правила с 1762 г.) крымских) и причерноморских греков. Для них войны с Турцией на стороне России были своего рода кровным делом, действенной возможностью отомстить за века насилия, рабства и унижения своего великого и многострадального народа… чем, естественно, пользовалась имперская власть и проводимая ею политика.

22 августа корабли Ушакова подошли к Босфору, два дня ждали согласования прохода. Особенно потрепанные штормом «Святая Троица» (был сломан руль) и «Святая Ирина» (имелась большая течь) были отправлены в Севастополь на ремонт (так-то пострадали в большей или меньшей степени все корабли), причем адмирал подчеркивал важность возвращения «Святой Троицы» к действующей эскадре: «Напоминаю, корабль «Св. Троицу» ни малейше при порте не удержать и в самой скорости отправить в соединение к эскадре, о чем от меня и командующему кораблем предписано». С 24 по 30 августа велись переговоры с турками о совместных действиях, 25-го турки издали весьма благожелательную для русского флота декларацию, в конце которой было сказано: «Морские и сухопутные начальники Блистательной Порты споспешествовать будут мерам, кои примет командир Российскаго Флота для предосторожности от язвы и прочих заразительных болезней. Во все пристани, принадлежащие Блистательной Порте, посланы будут нужные повеления, дабы Российской эскадре везде оказываемо было благопринятие, пособие и вспомоществование. (Подписано:) Призывающий в помощь милосердного Творца Ахмет Атиф рейс-уль куттаб-эфенди». Тем временем на эскадре не выплачивали жалованье, и медикаментов не хватало – все эти вопросы легли на плечи Ушакова. Он добился представления от османов флота в составе 6 линейных кораблей (линкоров), 10 фрегатов и порядка 30 малых судов, о чем и доносил царю в рапорте от 29 августа. Также он сообщил Павлу примерный план действий, изложение которого содержится также в письме Ушакова Нельсону от 31 августа, посвященному координации будущих действий: «Российская вспомогательная эскадра под начальством моим, состоящая из шести кораблей, шести линейных фрегатов, одного репетичного фрегата и трех авизов из малых судов, прибыла в Константинопольский пролив и находится ныне при Буюк-Дере. От государя моего императора повелено мне со оною действовать вместе с турецким флотом противу неприятелей французов, а в случае и с эскадрою, под начальством вашего превосходительства состоящей. По прибытии в Константинополь узнал я славную и знаменитую победу вашу, одержанную при реке Ниле, и нынешнюю бытность вашу в Сицилии. С признательнейшим удовольствием от истинного моего к особе вашей почтения, с таковою совершеннейшею победою поздравить вас честь имею и в той надежде, что скоро буду иметь удовольствие находиться в близости с вами, а, может быть, и вместе в действиях против неприятеля. Заочно рекомендую себя в ваше благоприятство и дружбу, которую я приобресть от вас постараюсь. Блистательная Порта Оттоманская, полагая, что ваше превосходительство Александрию содержите в блокаде, так же и Тулонскую эскадру отделяете от здешнего края вашим обозрением, весь тот край совершенно обеспеченным и почитает и действие российской эскадры под начальством моим и соединяющихся со мною под командою вице-адмирала турецкого шести кораблей, десяти фрегатов и до тридцати малых судов, располагает: 1‐ое: употребить в Морее и в Венецианском заливе для охранения берегов своих от десантов, из Анконы быть могущих, изгнания, естьли возможно, при содействии с сухопутной стороны из островов прежде Венецианских и матерого берега французов. 2‐ое: крейсированием от Мореи до острова Родоса прикрывать Архипелаг и обеспечивать тревожность жителей, не теряя с виду и острова Кандии, а за сим от оных соединенных эскадр при выходе из Дарданеллей отделить два российских и два турецких фрегата для препровождения десяти канонерских лодок до острова Родоса, а оттоль, ежели окажется в них надобность, и отряда судов эскадры вашей, блокирующих Александрию. Важность сего плана для Порты ясно доказывается положением тех островов и вернейшими известиями о намерении французов, сильно в них укрепясь, напасть на империю Оттоманскую со стороны Албании и Мореи, но и за сим, ежели бы потребно наше подкрепление в случае важнее сей надобности, то к спомоществованию мы готовы. В соответствии сего прошу ваше превосходительство сообщить мне известия, какие вы имеете о действиях и намерениях неприятеля, также и о расположениях ваших против оного, и в состоянии ли вы после славной победы вашей, продолжая блокаду Александрии, закрывать сторону Средиземного моря меж Сицилией и Африки, дабы сходно с предложением и необходимостию Блистательной Порты могли мы успешно и немедленно выполнить вышеозначенный план в точном его расположении». Как видим, все предельно вежливо и открыто; однако Нельсон предпочел перевести недружелюбие меж государствами и в личные отношения. Порой он считал ниже своего достоинства отвечать Ушакову; о его планах помешать русскому адмиралу упоминалось выше; вообще, он так отзывался о Федоре Федоровиче: «Медведь виден под вежливою наружностию русского адмирала. Он подозрителен к нашему влиянию, и какие бы ни были намерения наши, всегда предполагает, что мы только делаем собственно для самих себя». Ну так небеспочвенно же! И Ушаков позднее писал посланнику Томаре: «Требования английских начальников… не иное что, как они малую дружбу к нам показывают, желают нас от всех настоящих дел отщепить и, просто сказать, заставить ловить мух, и чтобы они вместо того вступили на те места, от которых нас отделить стараются. Корфу всегда им была приятна; себя они к ней прочили, а нас под разными и напрасными видами без нужд хотели отдалить или разделением нас привесть в несостояние». Еще в Константинополе английский посол пытался «перенаправить» русско-турецкую эскадру на Египет, но безуспешно. 31 августа вернулась из Севастополя «Святая Троица»; контр-адмирал Овцын остался в Крыму собирать вспомогательную эскадру. Ушаков затребовал несколько легких судов для посыльной службы, по-прежнему не поступало жалованье матросам и офицерам – пришлось по этому поводу напрямую писать царю; не хватало даже материалов для починки потрепанных штормом судов; вместе с тем офицеры его эскадры осуществляли промеры проливов и уточняли имеющиеся карты.

1 сентября адмирал имел возможность осмотреть турецкий флот, адмиралтейство и строящиеся новые османские корабли, дав всему весьма положительную оценку; В.Л. Снегирев пишет и об ответном визите султана в стиле похождений халифа Гаруна ар-Рашида из «1000 и одной ночи»: «Ночью султан Селим, переодетый, чтобы не быть узнанным, в боснийское платье, обошел на каике (легкое судно) русскую эскадру; он хотел вблизи посмотреть русские корабли, сокрушительного натиска которых недавно не выдержал его флот, построенный и оборудованный по последнему слову военно-морской техники западно-европейскими инженерами». 14-го числа Ушаков отослал к Родосу по два русских («Святой Михаил» как флагманский и «Богородица Казанская») и турецких фрегата и 10 турецких канонерских лодок под командой капитана 2-го ранга А.А. Сорокина, о чем уведомил Нельсона и командора Сиднея Смита (1764–1840 гг.), командующего отрядом английских судов при Александрии. 14 сентября к ушаковской эскадре присоединилась эскадра турецкая в составе четырех линкоров (86‐пуш. под флагом капитан-бея Кадыра-Абдула-бея, поставленного султаном в полное подчинение Ушакову, которого тот должен был «почитать, как учителя»; 80‐пуш. под флагом патрон-бея (вице-адмирала); 76‐пуш. под флагом реал-бея (контр-адмирала) Ахмета-бея; 74‐пуш. капитана Ибрагима), 6 фрегатов (под командованием капитанов Гусейна, Аббаса, Зейнера, Сулеймана, Херима и Ахмета), 4 корветов (под командованием капитанов Мустафы, Гусейна, Али-бея и Мегмета) и 14 канонерских лодок.

15 сентября царь послал деньги и велел адмиралу Н.С. Мордвинову (1754–1845 гг.), давнему недругу и завистнику Ушакова, отправить контр-адмирала Павла Васильевича Пустошкина (1749–1828 гг.) с двумя новыми 74‐пушечными кораблями («Святой Михаил» (не будем путать линкор с фрегатом Сорокина) и «Симеон и Анна») с Черного моря на соединение с эскадрой Ушакова. В тот же день объединенный русско-турецкий флот вышел из Дарданелл и отправился к Цериго (Китире) через Хиос.

24 сентября началась осада острова Цериго; русско-турецкий десант под командой капитан-лейтенанта Шостака захватил крепость Капсали, куда восставшие еще до прибытия русского флота греки загнали оккупантов, и 1 октября Цериго капитулировал; русские взяли 31 пушку, а первые трофейные флаги были отправлены царю и султану Селиму III (1761–1808 гг., правил в 1789–1807 гг.). Ввиду уничтожения французских кораблей при Александрии Ушаков велел отправленному ранее на Родос капитану Сорокину плыть к нему к еще осаждаемому тогда острову Цериго, если у англичан не будет надобности во вверенных ему судах. Об отеческом отношении Ушакова к освобожденным грекам и обустройстве у них самоуправления (!) свидетельствует следующее обращение адмирала к жителям острова от 3 октября: «Командующего российскою эскадрою вице-адмирала Ушакова жителям о. Цериго. Помощию Божиею победоносными оружиями двух знаменитых держав избавлен ваш остров от рук зловредных французов. Вам предоставлено нами, равно и тем, кои издавна переселились из других мест на ваш остров, избрать из ваших единоземцев по вашему благорассмотрению трех или более старшин правителями и блюстителями правосудия над вами. Позволяется вам давать пашпорты вашим единоземцам купечествовать по Архипелагу за вашей печатью, какую вы изберете. Вы можете ваших старшин временем и переменять по вашей воле. Такого роду правление будет меж вами, пока и прочие острова не освободятся от французов, и какое решение воспоследует от держав наших, обнародовано будет вам манифестами; также и флаг какой иметь вам тогда ж назначится высочайшей конфирмациею. Посему ж обязаны вы иметь обще с нами войну против французов, их судов не допускать в ваш остров, а брать их пленными. Дано за подписанием моим и печатью на корабле «Святом Павле» по старому штилю октября 3 дня 1798 года. Такого ж содержания письмо командующего турецкой эскадрою Кадыр-бея на турецком и греческом языках на всех трех диалектах, сии письма помещены на одном листе в трех графах с нашей подпискою и печатьми. (Подписано:) Вице-адмирал Ушаков».

9 октября адмирал Мордвинов доложил царю, что отряд контр-адмирала Пустошкина из двух линкоров отправлен на соединение с Ушаковым, а резервная эскадра контр-адмирала Овцына в составе трех фрегатов – «Царь Константин» (46 орудий), «Феодор Стратилат» (46 ор.) и «Иоанн Златоуст» (32 ор.) и 16‐пушечного аката крейсирует у крымских берегов. Увы, разразившийся 11 октября шторм погубил два первых фрегата, отнеся их к устьям Дуная; 13 числа был разбит «Феодор Стратилат» (погибли командир Л. Фабрицын, 9 офицеров и 259 матросов), а днем позже контр-адмирал Иван Тихонович Овцын погиб на «Царе Константине» вместе с почти всем экипажем (командиром И.Н. Тригони, 20 офицерами и 377 матросами)…

12 октября Ушаков послал капитан-лейтенанта Шостака с фрегатами «Григорий Великия Армении» и «Счастливый» к острову Занте – «цветка Леванта» – для очистки его от французов, «причинявших жителям наглости», что было осуществлено 14-го числа, когда туда прибыл и сам Ушаков; при этом местные депутаты обратились к нему с просьбой учредить у них временное правление под руководством русского офицера; их просьба была уважена 19-го числа следующим образом – обратите внимание на назначение собственных судей и фактического участия в управлении всех (!) сословий: «С поспешествующею Божиею милостию, победоносными оружиями двух знаменитых союзных держав избавлен ваш остров от зловредных французов, возвратя вам тем истинную вольность вам предоставлено нами равно и тем, кои издавна переселились на ваш остров, избрать из ваших дворян, равно и из мещан по ровному числу судей, сколько заблагорассудится для рассматривания дел политических и гражданских, сходно обыкновенным правилам и заповедям Божиим. Буде ваши судьи в рассматривании дел преступят путь правосудия и добродетель, имеете право на их место избрать других. Вы можете также общим советом давать паспорты вашим единоземцам за печатью вашего острова. Таковое правление требуют между вами пока и прочие острова, принадлежащие прежде сего Венецианской республике, [пока] не освободятся от французов и какое решение воспоследует от держав наших в рассуждение правления вашего, равно и флаг вашему острову обнародованы будут манифестом, посему же обязаны вы иметь обще с нами войну против французов, их судов не допускать в ваш остров, а брать их пленными» – и такие же обращения получили жители Кефалонии и Санта-Мавры. Трофеями были взяты 62 пушки и полугалера. Жители радостно встречали освободителей цветами, женщины крестились и плакали…

14 же октября адмирал послал капитан-лейтенанта Поскочина с линкором «Святая Троица», фрегатами «Сошествие Святаго Духа» и «Счастливый» и авизо «Красноселье» занять Кефалонию – «Крепость и батареи старайтесь непременно взять на договор или боем, ежели французы усиленно будут драться, в таком случае истреблять их огнем и мечом. Жителям острова от меня писано и они все готовы; прикажите им, кой час придете к острову, не пропустя времени, тотчас с вами действовать и все то исполнять, что вами предписано». 17-го числа задание было исполнено, трофеями стали 52 пушки; и вот на следующий день уж капитан Д.Н. Сенявин с двумя линкорами («Святым Петром» и турецким) и двумя фрегатами («Навархией» и турецким) отправляется на остров Санта-Мавра.

Это был орешек покрепче иных, что отчасти предвидел Ушаков, оговаривая в ордере Сенявину: «Буде же паче чаяния, чего я не ожидаю, ежели войск десантных с вами будет недостаточно и ежели можете предвидеть сильное с противной стороны сопротивление, на такой случай тотчас извольте прислать ко мне уведомление на судне из мелких турецких судов, с вами быть имеющих, тотчас я пришлю к вам вспоможение или сам подойду с эскадрою». По взятии острова Сенявину должно было отправиться к Корфу. Но осада действительно затянулась; крепость нельзя было обстреливать напрямую с кораблей, Сенявин был вынужден сооружать на суше артиллерийские батареи – пять на самом острове, и позже одну на албанском побережье. И вот тут на страницах нашего рассказа появляется новый персонаж – Али-паша из Янины (1750–1822 гг.), может, известный читателям по роману А. Дюма «Граф Монте-Кристо» как отец прекрасной Гайдэ, преданный своим французским советником де Морсером; однако это вполне реальный персонаж, да еще довольно «темной масти». Буйный турецкий вассал, властитель Албании и части Греции, пришедший к власти после смерти отца ценой убийства собственных братьев; алчный, жестокий, вероломный, беспринципный, друживший со всеми против всех, в итоге казненный турками. По отзыву адмирала Ушакова: «Человек хитрый и безмерно обманчивый… заметно из его поступков – он держит и держать будет ту сторону, которая сильнее». Е.В. Тарле емко характеризует его так: «Али-паша принадлежал к тому типу свирепых восточных атаманов, игрою случая попавших в положение почти самостоятельных государей». В интересующее нас время он был «назначен» султаном союзником Ушакова, однако его в этой эпопее интересовали прежде всего нажива и возможность расширить свои владения за счет Ионических островов, включая даже и Корфу. И вот он предлагает французам на Санта-Мавре сдать ему остров за 30 000 золотых и безопасную эвакуацию гарнизона. Доверять ему было опасно (25 октября он уничтожил французский отряд у Никополиса, после чего устроил страшную резню местных жителей в Превезе на албанском побережье, так что соседние города Парги и Паксо в страхе обратились за покровительством к Ушакову, вывесив русские флаги, которое он им тут же оказал), и французы пытались было сторговаться как-то с русскими, но Сенявин ни на какие уступки не шел, и бомбардировка чередовалась с переговорами до 31-го числа, когда к острову не подошел сам Ушаков; ранее, 20 октября, он отправился было к Корфу, послав впереди себя капитана Селивачева (прибыл 24-го числа) с линкорами «Захарий и Елисавет», «Богоявление Господне», фрегатом «Григорий Великия Армении» и турецкими кораблями, подчеркивая: «С жителями острова Корфу поступайте со всякой благоприятностию и привлечь их действовать с нами вместе против общих неприятелей французов, если они безо всех наших соединенных эскадр не возмогут от французов отнять крепостей и дать вам, то по крайней мере были бы готовы обще соединенными силами с нами действовать… Старайтесь, если также возможно, французов ласковостью уговорить к сдаче крепостей, которым, если они отдадут их бескровопролитно, дадим добрые условия для спасения и их содержания, даже и экипаж их весь останется при них и все утверждено будет на добрых правилах». Однако после Кефалонии адмирал вынужден был пойти к Санта-Мавре, а к Корфу был послан на усиление Селивачева капитан Поскочин с линкором «Святая Троица» и двумя турецкими фрегатами; ему было наказано: «Старайтесь вместе с ним (Селивачевым) остров Корфу содержать в тесной блокаде, десантов французских на оный остров отнюдь не допускать, суда их брать в плен, а при случае множества, чего забрать невозможно, бить и топить; наистрожайше подтверждаю объявить командующему там отделенною от меня эскадрою флота капитану Селивачеву иметь бдительное попечение, ни под каким видом французов на остров Корфу к усилению там гарнизона не допускать, можно поставить против крепости в удобном месте против французских кораблей два корабля наши и два турецкие фрегата, корабли наши могут надзирать за кораблями французскими и два фрегата крейсировать будут вдоль острова между оным и берегом, а все прочие военные суда наши и турецкие могут крейсировать в нордвестовой стороне пред островом Корфу при венецианском береге и между мыса Атренто к Албании; имея в виду остров Корфу, нужно также осматривать и западную сторону острова Корфу, дабы какими-либо обманами ко оному не пристали; за всем сим, как лучше, что при оном должно учредить и содержать остров в блокаде, все оное полагаю я на благоразумие командующего эскадрою и спомоществующих ему господ командующих, старайтесь как наивозможно лучшими средствами повеленное мною исполнить и ожидающий в Корфу десант переловить и взять в плен». Санта-Мавра сдалась Ушакову и Кадыру-бею 5 ноября, трофеев было 57 пушек, знамена, как обычно, отправлены царю и султану; потери русских составили 2 человека убитыми и 6 ранеными, турок – 4 убитыми и несколько ранеными. Как пишет исследователь Н. Кровяков: «Когда пришли известия об освобождении острова Санта-Мавра, жители Корфу подняли восстание, которое было жестоко подавлено французами» (практически то же у В.Л. Снегирева; описание этого подавления было дано нами ранее о работе Е.В. Тарле). Рутинными делами шли утеснение блокады Корфу, переправа пленных французов и дипломатическая переписка Ушакова с Али-пашой по инициативе последнего – вежливая, но твердая. (Егор Метакса, грек на русской службе, к запискам которого мы еще будем обращаться, ездил к Али-паше переговорщиком от Ушакова и отметил, что Али-паша опасается Ушакова: властитель Янины спросил Метаксу, не тот ли это Ушак-паша, который разбил (при Калиакрии в 1791 г.) «славного морехода Саид-Али»). (При этом – не знаю уж, насколько можно доверять сообщению грека, он отметил необычные украшения лестницы в особняке Али-паши – пирамидки из отрубленных человеческих голов). О чем было с ним переписываться, если адмирал так писал царю об этом «деятеле»: «Али-паша, командующий на берегу турецкими войсками, разбил в Превезе французов и покусившихся быть вместе с французами нескольких жителей, по побеждении их в Превезе перерезаны все, кто только не попали в руки – старые, малые и многие женщины, а достальные, которые взяты женщины и ребяты, продаются торгом подобно скотине и отдаются в подарки, прочие ж разбежались в разные острова и наполнили оные стоном и плачем; которые же после осмелились возвратиться в Превезу и с теми поступлено жестоко, и многие лишились жизни, достальные не смеют возвратиться…» Далее адмирал, сообщая об отчаянии жителей албанских городов, пишет: «Я послал их, чтобы просили о том сотоварища моего Кадыр-бея, он весьма довольно их с своей стороны уговаривал, чтобы отдались Али-паше, но в отчаянности их напоследок лично Кадыр-бею, командующему эскадрою, при моем офицере и при драгомане, от Порты ко мне определенном, решительно отказались, что буде мы не примем их в наше покровительство и защиту, которого они от нас просят в крайней своей отчаянности, последнее употребят средство, порежут всех своих жен и детей и против Али-паши и войск его, когда они будут их атаковать в городе их и крепости, станут драться до того, пока умрут все до одного человека. Российского и турецкого флагов, которые они имеют, сами собою добровольно никак не оставят… Жители Парги не отходят и не освобождают меня никакими отговорками, неотступно настоят и просят слезно, чтобы непременно приняли мы их в наше покровительство, а чтобы я дал им хотя одного только офицера с тремя или четырью солдатами, и позволил бы иметь флаг наш на крепости, инако они решаются лучше умереть, нежели отдаться Али-паше».

Впрочем, порой турки Кадыра-бея вели себя не лучше диких албанцев Али-паши, о чем свидетельствует следующий документ – письмо Ушакова турецкому адмиралу от 5 ноября: «Препровождаю при сем к вашему превосходительству пять турок команды корабля капитана Ибраима, приведенных ко мне сейчас чиновником островской депутации: они пойманы и обезоружены в прошедшую ночь поселянами в садах и поместьях дворянина Ставро и причинили там грабежи и буйства, столь ужасные, что жители тех мест принужденными нашлись прибегнуть к оружию для защиты собственности и семейств своих от наглости их. Шайка их, по сведениям, до меня дошедшим, простиралась до 30 человек, из коих большая часть укрылась в горе Энглуви, где, вероятно, намеревается основать вертеп своего разбоя. Таковые поступки подчиненных вашему превосходительству команд вынуждают меня отсторонить впредь турок от всякого содействия, опасаясь, чтобы они поведением своим не расстроили вовсе начертанного плана похода и не отдалили нас от великодушной цели государей наших, столь ясно и торжественно в воззваниях их ознаменованной. Можем ли мы угнетенным жителям края сего обещать независимость, уважение к религии, сохранение собственности и, наконец, освобождение от ига французов, общих наших неприятелей, когда поступками нашими будем отвергать даваемые нами обещания. По личному моему почтению к особе вашего превосходительства и во уважение просьбы отличаемого мною капитана Сенявина, я беру на себя о сем неприятном происшествии умолчать в донесениях к высочайшему двору. Зная при том строгость законов его султанского величества в подобных случаях, я на сей раз довольствуюсь тем, чтобы виновники для примера были строжайше наказаны и чтобы приняты были меры к поиску остальных товарищей их, укрывающихся на острове. Я приглашаю ваше превосходительство подтвердить подчиненным вам флагманам и капитанам, чтобы наблюдаема была наистрожайшая дисциплина и чтобы команды оказывали совершенное повиновение начальникам своим. Сверх сего не оставите вы предписать по вашей эскадре следующее: 1‐е, во всех отрядах, назначаемых в десант, выбирать людей доброго поведения, приставляя к ним лучших и исправнейших офицеров, за поведение коих должны ручаться и отвечать начальники. 2‐е, строжайше запретить туркам отлучаться самовольно в города и селения по своим надобностям, а увольнять определенное токмо число единовременно и без оружия, под присмотром исправных урядников; возвращаться им на суда не позже захождения солнца. Неявляющихся в срок наказывать строго и не отпускать впредь на землю. 3‐е, подтверждать нижним чинам, сколько можно чаще, чтобы обходились с обывателями ласково, не причиняя никому обид; гулять по островам смирно и не требовать от жителей ничего своим снискать их дружбу и доверенность. 4‐е, десантным войскам отпускать исправно в сроки положенное количество провианта и всякого рода продовольствия, дабы они не находили себя принужденными требовать снабжения своего силою от островских жителей. В заключение всего необходимо нужно вашему превосходительству отличать и награждать исправных и послушных для поощрения прочих».

Но вернемся, собственно, к действиям флота. Оставив пока «Навархию» и «Святого Петра» при Санта-Мавре с наказом позже отправляться к Корфу, русский и турецкий адмиралы с основными силами отбыли к древней Керкире на ее освобождение от французов. Своеобразным эпилогом этой части военной операции может служить письмо Ушакова адмиралу Григорию Григорьевичу Кушелеву (1754–1833 гг.) от 10 ноября, где, в числе прочего, сказано: «Благодарение Всевышнему Богу мы с соединенными эскадрами, кроме Корфу, все прочие бывшие Венецианские острова от рук зловредных французов освободили. Жители островов и матерова берега бывшие венецианские владения греки столь великую приверженность имеют к государю императору нашему, никак не можно описать оной. Едва я только успокаиваю их, не хотят ничего общего иметь с турками, генерально в присутствии турок кричат: «Никакого правления мы не хотим, кроме русских, государь наш император Павел Петрович. Не хотим никого над собою правителем, кроме русских». Политические обстоятельства понудили меня уговаривать их всячески, что государи наши императоры послали нас единственно освободить вас от зловредных французов и сделать вольными на прежних правах до воспоследующей высочайшей конфирмации; ежели сим успокаиваю я их, так только имеют они ту надежду, что на будущее время непременно останутся под Россиею, а что воспоследует, знаю, что политические обстоятельства сего не дозволят, но как эти бедные люди после останутся, не знаю, на каких правах мы узакониваем их теперь и доставляем спокойствие; обо всем его императорскому величеству от меня донесено и всеподданнейше представлено, а затем следует высочайшая монаршая воля и благоволение…»

Глава 2

Блокада Корфу

Укрепления Корфу представляли собой передовой образец военно-инженерной мысли того времени и сравнивались лишь с укреплениями Мальты и Гибралтара. Биограф адмирала Ушакова Р. Скаловский дал следующее описание этих твердынь: они «…могли вместить в себе от 10 до 15 тысяч гарнизона и с такими оборонительными способами не иначе могли быть взяты как только голодом и жаждою. Укрепления Корфу… состояли собственно из 5 крепостей… Старая крепость, расположенная на высоком берегу, преимущественно обстреливала морской берег; она отделялась площадью и весьма глубоким и широким водяным рвом, который делал ее островом; вход в нее был через подъемный мост. Каменный и утесистый мыс этот, подымающийся над поверхностью моря на 30 сажен, имеет 2 возвышенности; на одной из них находилась цитадель Сан-Анжело, составлявшая последнее убежище ретирующемуся гарнизону. Западная сторона крепости направляла также выстрелы свои на город, осаждающие должны были встречать преграду на каждом шагу; глубокие рвы и валы отделяли одно укрепление от другого; пороховые погреба и магазины иссечены в горе; казармы и другие крепостные здания сообщались между собой тесными путями, также высеченными внутри горы… С береговой стороны город был обнесен двумя валами и сухим рвом и примыкал к новой крепости, составлявшей главную его защиту… Новая крепость… построенная по другую сторону горы на весьма крутой скале, установлена была пушками большого калибра и состояла из трех отдельных укреплений… Она обнесена была толстыми и чрезвычайно высокими каменными стенами, и из города входили в нее через подземелье; такие же подземные хода были из нее в поле и в загородные укрепления. Тут еще в большем размере повсюду встречались глубокие рвы и подземелья, огромные своды, переходы, таинственные лестницы, высеченные внутри горы, казематы и бастионы, устроенные одни над другим». Добавим к этому, что с началом блокадных действий французы многие подземные галереи Новой крепости еще и заминировали. Описание В.Л. Снегирева дополняет вышеприведенное касательно трех наружных фортов (Авраама, св. Рока и Сальвадора (Спасителя), которые имели такую особенность: «Все перечисленные укрепления были расположены так, что противник, овладев одним из них, неминуемо попадал под обстрел других».

Пока адмирал Ушаков был на Кефалонии и Санта-Мавре, капитан И.А. Селивачев уже вовсю действовал на Корфу. Выписка из исторического журнала Ф.Ф. Ушакова гласит: «Отправляясь на Занте со вверенным ему отрядом, (Селивачев) продолжал свое плаванье в означенную экспедицию при переменных маловетриях и 24 числа того же месяца прибыл в Корфу. Он немедленно отрядил корабль «Богоявление» с двумя турецкими фрегатами к занятию Северного пролива, а сам с остальными судами занимал Южный. Из эскадры французской, состоящей под сильной защитою крепости острова Видо, двух кораблей, одного фрегата и из протчих разных судов, из коих корабль 74‐пушечный «Женерос», обшитый медью, с сильной артиллериею, по легкости своей в ходу неоднократно снимаясь с якоря, при способных для его ветрах и, не отделяясь далеко от крепости, лавировал. Оный корабль 27 числа подошел к отделению капитана Селивачева, и из дальней дистанции имел сражение с кораблем «Захарии и Елисаветы» и 29 числа двоекратно с кораблем «Богоявлением» навсегда был прогнан с некоторым повреждением; на корабле «Богоявлении» пробита была ядром бизань-мачта, а более повреждениев и убитых не было; на французском корабле сделано несколько пробоин и корма разбита. 31 октября прибыли к подкреплению его отряда корабль «Троица» и турецкий фрегат, коих он назначил к Северному проходу; находясь до прибытия соединенных эскадр со всем его отрядом под парусами около означенных проходов, сходно с данным ему предписанием от главнокомандующего, пойманы до прибытия соединенных эскадр судами его отряда разбойническое судно о 18 пушках со сто человеками разных наций и другие суда купеческие с подозрительными товарами» – позднее это судно войдет в строй русского флота под наименованием «Макарий».

Интересные подробности мы видим в рапорте самого Селиванова Ушакову от 1 ноября: «С вверенными мне судами 24 числа прибыл я к Корфу и увидел под городом французский семидесятый (так в документе; то есть 70‐пушечный «Женеро». – Е.С.) корабль, совсем вооруженный, а другой шестидесятый корабль невооруженный (60‐пушечный «Леандр», захваченный французским «Женеро» у англичан 18 августа 1798 г.; оба корабля ранее участвовали в битве при Абукире 1–3 августа; «Женеро» был одним из немногих уцелевших, и потом перехватил шедший в Кадис с депешами Нельсона «Леандр», сдавшийся после 6,5‐часового боя; после взятия Корфу Ушаковым возвращен англичанам. – Е.С.) кои его ныне стараются вооружить; только и не имеет он фор-стеньги; также видно, что его и починивают. Сверх сих сил 32‐пушечный фрегат («Брюн». – Е.С.), два бомбардирских и до десяти галер и шебек, кои все готовы. По прибытии моем я высадил на берег священника, бывшего со мною для отвоза, и с ним здешнего жителя лоцмана; на другой же день посетили меня дворянство, священные чины и старшины, которые оказали порадование и усердие к нам, а всего паче просят, чтоб турок в десант не высаживали, обещаясь с своей стороны от 10 до 15 тысяч человек поставить в ружье и быть в нашем повиновении, и после онаго всякий день присылают жителей и ожидают вашего превосходительства, а между тем уведомляют о происшествиях. Также ими взяты и доставлены ко мне: французский солдат, стоявший в карауле у соляных озер, и славянин, употребленный французами для шпионства. По словам их французы заперлись в крепости: сами оттуда не выходят, к себе позволяют ходить, но назад не выпускают. Я решился послать по приходе сюда капитан-лейтенанта Шостака в крепость спросить, нет ли у них намерения сдаться; которого с завязанными глазами ввели в крепость, в огромный зал, наполненный генералами и старшинами французскими, кои приняли его с великим учтивством и на требование отвечали, что еще не видят, кому бы сдаться, и удивляются, что сего от них требуют; но при всем том угощали его обеденным столом, пили за его здоровье и после пригласили в театр и на ужин. Ветр был крепкий, так что выехать нельзя было, и потому капитан-лейтенант Шостак согласился принять их учтивость; равно и на шлюбке нашей матрозы были накормлены. Капитан французского корабля великий рискун: как скоро есть ветер, то снимается и ходит под парусами, стараясь напасть на какое-нибудь судно; издали ходит очень хорошо, пушки большого калибра и весьма далеко берут; в близость не подходит, а на своем выстреле старается палить, а если чуть к нему приблизился, то и бежать под крепость. Жители уведомляют, что он ожидает шестидесятного английскаго корабля, чтобы вместе со всеми своими судами бежать. Хотя от вашего превосходительства и было приказание отрядить половину эскадры в крейсерство, и я приказал Алексиано, но, посоветовавшись с капитаном Поскочиным и рассмотря обстоятельство и большое количество французских судов, положил лучше стеречь их, чтобы не ушли, ибо таковое количество судов есть изрядный приз, а когда Алексиано очистит узкий пролив, то нам по пространству моря и по легкости в ходу их никак не догнать, а корабль турецкого паши нам никакой помощи не обещает: по большей части прячется за нас или держится в отделенности, дабы в случае нужды быть безопасну, и потому оставил с собою корабль «Троицу», а их суда нам ненадежная помощь. Нужно, ваше превосходительство, поскорее ваше присутствие, дабы ободрить жителей и взять сильную блокаду, а я надеюсь, хотя крейсеров и не послали, жители по усердию к нам не допустят сделать высадку, а сюда мы уже не пропустим. Итак, надеемся быть от стороны Анконы в безопасности. Если же, ваше превосходительство, сами скоро быть не можете, то не соизволите ли прислать сюда корабль и фрегат для усиления обоих проходов. Впрочем во ожидании вашего повеления с истинным высокопочтением и проч.».

Ушаков писал Томаре 10 ноября: «Мы с соединенный эскадрами на сих днях пришли в Корфу и теперь подходим ближе к крепости, намерены атаковать напервые остров Видо и будем стараться взять его десантом, а затем действия наши располагать будем по случаям обстоятельств, как удобнее окажется; островские жители у меня были и с радостию нас принимают и помогать нам будут. В крепости и на острове Видо считают французов с присовокуплением разных людей три тысячи человек, на французском корабле 74‐пушечном – восемьсот, на другом, пленном от англичан 60‐пушечном – неполный комплект, на фрегате, на двух бомбардирских, на нескольких шебеках и разных судах, под крепостию находящихся, комплект неполный, а на других и совсем нет. Хотя один полк русских солдат был бы со мною, то при помочи жителей надеялся бы я Корфу взять непременно; будем стараться и теперь, но каковы будут успехи в рассуждении чрезвычайно сильной крепости и немалого гарнизона, в победе и взятие оной увериться еще нельзя, ибо снарядов и провианта [французы] имеют много. Жители островские убедительно просят меня, чтобы других войск, кроме наших, никаких не употреблять, особо боятся они войск Али-паши, как сущего их разорения, говорят, ежели они будут, то все жители будут защищать крепость и французов в защищение себя от разорения. А с нами все поголовно обещаются быть с охотою».

По прибытии русского флота французы подвергли город основательному разорению перед тем, как «затвориться» в крепостях, так что очевидец отозвался о городе в таком состоянии – «пустыня с развалинами»; также враги оставили островок Лазаретто с незавершенными работами по возведению артиллерийской батареи и 7 брошенными пушками; Ушаков велел работы завершить. Было занято «адмиралтейство» – согласно историческому журналу, «…именуемый порт Гуино, в коем найдено было два корабля и один фрегат ветхие, затопшие по верхнюю палубу, и один корабль венецианский же, состоящий подле киленбанка, но и оной по ветхости своей оказался к службе неспособным». Крепости Корфу и островка Видо были окружены флотом, ставшим на якоря «полукружием». Южный проход охраняли линкоры «Захарий и Елисавет», «Святая Троица», фрегат «Григорий Великия Армении» и турецкий линкор; северный – линкор «Богоявление», фрегат «Счастливый» и два турецких линкора, причем корабли, назначенные к охране южного прохода, порой ходили в крейсерство в северный. Для наблюдения за всем происходящим установили маяк. 12 ноября «Женеро» напал на русские корабли: «12 числа при умеренном ветре от юга французский корабль «Женерос» снялся с якоря и, подошел по южную сторону крепостей к нашему отделению, к кораблю «Троице», имел с ним сражение, в сие время корабль «Захарий и Елисавет» случился под ветром, и старался также к нему приближиться, но французский корабль, поставя все паруса, пошел на ветр и возвратился к крепостям, а оттоль весьма в дальней дистанции подошел к кораблю «Павлу», приготовившемуся шпрингом, имели между собою небольшое сражение, дистанция столь была далека, что большие пушки не могли инако доставать, как навесными выстрелами. С корабля «Павла» артиллерия действовала исправно и весьма превосходным числом, французской корабль, почувствовав сие превосходство, тотчас оборотился чрез оверштаг и ушел под крепость; на нем сделаны повреждения, разбита кормовая галлерея, сбит гик, с которым флаг опустился на низ, также известно, сделано было несколько пробоин в борте и убито 8 человек, а на корабле «Павле» повреждения никакого не было, кроме перебитых фор-марса-драйреп и несколько пробегающих снастей. На корабле «Троице» пробита была только ядром бизань-мачта. Во все сие время сигналом велено было от главнокомандующего кораблю «Магдалине», фрегату «Николаю», судну «Панагии Апотуменгане», турецкому фрегату и корвету лавировать около флота, а по отходе французского корабля под крепости стали на якорь».

13 ноября Ушаков посылает на Корфу первый десант под командованием капитана Кикина: «Посылаю я на матерой берег десант под вашим начальством: 100 человек гренадер и мушкетер еще с одним офицером и пристойным числом урядников, вожатым при вас будет один из старшин деревни Мандукио Димитрий Агитофарза; там сберутся к вам под вашу команду множество жителей и время от времени прибавляться и соединяться с вами будут, извольте идти берегом, где они вам показывать будут к стороне крепостного строения. Столько, сколько возможно будет, действовать без опасности секретно. Вам напоминаю, покажите такой вид, чтобы неприятель щитал вас в великом числе, и так наводите ему страх, чтобы он из отдаленных укреплениев бежал бы внутрь крепости. А вы, воспользуясь благополучной минутою, может быть, что возможете отбить, случится что-либо и важное можете сделать; все жители острова к нам весьма преданы и будут они сами стараться все сделать и ухватить, что только возможно; но за всем тем будьте осторожны и осмотрительны, не вдавайтесь в великую опасность, а все то делайте, что усмотрите возможным. Впрочем полагаю все на ваше благоразумие, исполните как есть долг закона, все полезное к службе и пользе государевой». К 15-му числу батарея из двух «единорогов», гаубицы, двух мортир и 4 полевых пушек, несмотря на противодействие французов, была установлена и начала обстрел крепостей, в первую очередь – форта Авраам, прикрывавшего подступ к Новой крепости.

15 ноября Ушаков пишет Али-паше, чтоб тот, согласно договоренности с Кадыром-беем, прислал бы для осаждающих Корфу продовольствие, с каковой целью послал к албанцу гардемарина (из греков) Мавра Михайли. Узнав, что жители деревни Горицы выступили совместно с французами, адмирал усовестил их, но при этом постращал и Али-пашой, и своими крутыми мерами: «Имеем мы на матером берегу Али-пашу с сорока тысячами албанцев; ежели жители здешние не соединились бы со мною, все эти войска с Али-пашою будут сюда. Деревню Горицу тотчас обращу я в пепел и жителей оной, ежели не последуют моему приказанию, накажу бесподобно». Также адмирал наказывает поторопиться Сенявину и Влито прибыть на Корфу со своими кораблями; сам он 15-го числа стоял «…с кораблем по северную сторону крепости за островком Видо, подле Лазаретного островка, недалеко от адмиралтейства». 17-го числа Ушаков пишет Кадыру-бею об инциденте: «Вчерашнюю ночь на батарее при десанте один турка выстрелом из пистолета по злобе своей умышленно убил одного российского канонира и сам с батареи бежал. Кто же такой оный турка, прочие находящиеся на батарее его знают. Прошу ваше превосходительство повелеть его отыскать и наказать по закону, как следует за смертное убивство, дабы таковым примером отвратить на будущее время всякое злодеяние».

Деревня Горица образумилась, и 17 ноября Ушаков дает ордер лейтенанту М.И. Ратманову и инженеру Маркети с Санта-Мавры устроить там при храме св. Пантелеимона артиллерийскую батарею из гаубицы и двух полевых пушек, взяв людей и орудия со «Святого Павла» и «Святой Троицы». Батарея начала действовать 20-го числа. Французы в числе 600 человек сделали вылазку, при которой 1 500 корфиотов доблестно… бежали, оставив русских одних; после доблестного сопротивления оставшиеся в живых 17 человек попали в плен (позднее 14 обменяны: еще двоих французы пока лечили, а одного, перешедшего к русским на Санта-Мавре инженера Маркати, прежде служившего у французов, расстреляли за измену). Ободренные успехами, французы в тот же день тысячью человек атаковали вторую батарею – Кикина. Корфиоты вновь бежали, атаку отражали 310 русских, 100 турок и 30 албанцев. Мужественно сражаясь до вечера, они пошли в штыковую атаку и опрокинули французов – а там и подкрепление подошло; французы оставили сотню своих трупов, включая «шефа батальона». Пали 31 русский воин, многие, включая Кикина, ранены. Однако более французы на батарею не нападали.

Из писем адмирала от 20 ноября узнаем подробности о ходе осады и, главное, об отношениях к русским и совместных с ними действиях жителей Корфу: «Гавань и порт острова Корфу в наших руках, но крепости с сильным гарнизоном и при нескольких кораблях французских, также и ожидаемый десант из Анконы препятствуют, и нельзя теперь в скорости приступить к исправлению кораблей в здешнем месте». «Все прежде бывшие венецианские острова от рук зловредных французов нами освобождены, крепости взяты и состоят в наших руках, обыватели островов и освобожденного также от французов румельского берега все наисовершенно к нам преданы, один только остров Корфу остается не освобожденным еще от французов, который содержится эскадрами нашими в тесной блокаде; по сие время успел я обратить к себе обывателей всего острова Корфу, которые наиусерднейшим желанием соединились с нами и действуют на сухом пути против крепости. Французы не только город Корфу, обложенный крепостями, но и ближние деревни, подле крепостей состоящие, ограбили и отняли все от оных обывателей, забрали в крепость и на корабли; оставалась только не ограбленная в близости крепостей деревня Горицы, жители оной от робости своей соединились с французами, но я и их ласковостями привлек к себе, и теперь соединились они с нами, пренебрегая все свое имение, сколько успели из домов вынести, а остальное собственное свое все истребили, чтобы не досталось в руки французам. В защищение всех их от ежедневной делающейся вылазки из крепостей французских, устроил я на берегу против крепостей на выгодных местах батареи и начинаю действия со оных при помощи высаженного на берег с эскадр наших десанта, из экипажа корабельного состоящего, и вместе также действуют в общую защиту и нападения с нами обыватели островские». Адмирал отмечает сложность задачи: «Крепости Корфу при весьма выгодном и неудобном к приступу местоположении чрезвычайно укреплены и снабжены большою и весьма превосходною артиллериею – пушками, мортирами и гаубицами, гарнизону в крепостях, кроме корабельного экипажа, считают до трех тысяч пятисот человек. Мы не имеем с собою десантного войска, все крепости островские осаждены были и взяты нами одними корабельными служителями, то ж и крепости Корфу блокируем кораблями и десант со оных высажен на берег и с корабельного же экипажа, равно и орудия противу крепостей употребляем только корабельные, которые не имеют той способности, какой бы ожидать должно от осадной артиллерии. При таковых затруднениях сильные крепости и с достаточным числом гарнизона почти нельзя инако взять, как только тесной блокадою и недопущением в крепости провианта; со всем тем устраиваем мы на берегу сильные батареи, которые могут действовать хорошо в крепости, а по взятье острова Видо сильные батареи, также устроенные на оном, будут действительны». При этом Ушакова все более начинают беспокоить (не без английских интриг), чтоб он вмешался вооруженной силой в итальянские дела (зачистка от французов владений свергнутого и плененного ими папы римского Пия VI (1717–1799 гг., на кафедре с 1775 г.), умершего в плену во Франции, и начавшаяся их война с Неаполитанским королевством), однако он сосредоточен на Корфу. Вообще, политическая «каша» в то время заварилась исключительная; как тонко подметил К. Валишевский: «Гений Питта (английского премьер-министра Уильяма Питта-младшего (1759–1806 гг.). – Е.С.) осуществлял здесь одну из самых странных комбинаций, когда-либо встречавшихся в истории: войска православного царя, соединенные с солдатами преемника Магомета, должны были трудиться над возвращением главе католичества областей, отнятых у него старшей дочерью его Церкви!»

22 ноября к Корфу подошли турецкий линкор и сенявинские линкор «Святой Петр» и фрегаты «Навархия» и «Сошествие Святаго Духа».

26 ноября адмирал торопил Али-пашу насчет поставки провианта; вместе с тем продолжаются заботы по налаживанию благоустройства и правления на освобожденных от французов островах, что будет видно и далее; в тот день он давал указания о необходимости беспристрастного расследования на острове Занте действий лиц, заподозренных в коллаборационизме с французами. 30-го числа Ушаков поставил лейтенанта Влито крейсировать на южной стороне крепостей Корфу, чтоб пресечь доставку провианта. Выясняется, что французские провокаторы (напр., некий Фанинсей) сеют среди корфиотов рознь и враждебность к союзникам. Вражеский корабль «Женеро» действует весьма активно, что отражено в историческом журнале: «Находящийся между крепостью и островом Видо корабль «Женерос» при всяком для него попутном ветре вступал под паруса, стараясь перехватить малые суда, шедшие к соединенным эскадрам, избирая тож удачной случай уйти, но судами нашими, лавирующими около крепостей и острова Видо, то ж и в обоих проходах отражаем был всегда под крепость». 30 ноября «Святая Ирина» послана «…по южную сторону крепостей Корфу для воспрепятствования выходящим неприятелям из крепости для молотия муки в около лежащие мельницы».

1 декабря Ушаков вынужден отдать приказ капитан-лейтенанту Белле о доставке на остров албанских головорезов (более 2 000 человек, выделенных Али-пашой, которыми командовал Мустафа-паша): «Я посылаю к вам из здешних обывателей Ивана Бицилии, извольте с фрегатом «Счастливым», взяв один из турецких фрегатов, следовать в Химару или поблизости с того места, где находятся собранные войска Мустафы-паши, которые посылаются к нам для атаки Корфу, заберите их на два фрегата, сколько возможно, словом сказать, нагрузите ими оба фрегата, требуйте, чтобы с ними была провизия, и доставьте их сюда ко мне, но дела мои столь нужны, что и часа одного пропускать не надобно. День и ночь трудитесь беспрерывно исполнять скорее и ни одной минуты напрасно не замедлить. Крайне мне люди нужны, как можно скорее…» Был наготове и другой контингент албанцев, под командованием Ибрагима-паши, который адмирал тоже просил Али-пашу как можно скорее отправить на Корфу. 2 декабря пришлось потребовать и от Кадыра-бея обещанных султаном войск или хотя бы «подстегнуть» Али-пашу: «…Вы имеете от Блистательной Порты Оттоманской повеление, от кого именно требовать вам войска для таковых надобностей, потому и повторяю письменно просьбу мою вашему превосходительству, чтобы вы, ни малейше не умедля, истребовали от пашей войска, как вам предписано фирманом; за неприсылкою от них долгое время пропущено понапрасну и в великий вред, в сие время французы беспрестанно раззоряют деревни, грабят и обирают из их крепости провизию и всякие богатства и крепости укрепляют бесподобно; ежели еще несколько времени будет пропущено, то очевидная опасность настоит, что крепости Корфу взять будет невозможно». Тому же адресату того же числа: «Провизия же на эскадре минувшего ноября месяца в последних числах, сколько ее по приходу состояло, вся без остатка вышла в расход, служители терпят крайнюю нужду и настоит опасность терпеть голод и бедствие от оного; последнею экономиею теперь только питаются. Повторяю многократную просьбу мою о посылке судов за провизиею во все места, где ее достать можно, а особо в Морею». Выходом явилось приобретение Ушаковым свежего говяжьего мяса у корфиотов, расходы же он переложил на Кадыра-бея в счет обещанных, но так и не получаемых султанских поставок. 3-го числа была стычка корфиотов с уже имеющимися на острове албанцами, чего все так и опасались. 7 декабря Ушаков вновь вынужден писать Али-паше насчет присылки войск под командованием его сыновей – Мухтара-паши и Вали-паши, а 8‐го – морейскому губернатору о присылке провизии, прося напомнить постащикам, что за неисполнение «…Блистательная Порта и его султанское величество непременно сделают строгое взыскание жестоким штрафом», а также Али-паше и Шукри-эфенди (снабженцу от султана); 9 декабря к эскадре присоединились фрегаты А. Сорокина «Святой Михаил» и «Богоматерь Казанская», некогда отправленные к Родосу. Периодически, как, например, 12-го числа, Ушаков посылает письма Нельсону с уведомлением о ходе блокады Корфу. Привезенная из Севастополя на «Святой Ирине» солонина оказалась тухлой и с червями – ну да Федор Федорович – не капитан Голиков с «Потемкина», червями матросов потчевать не стал; снова идут призывы адмирала о посылке продовольствия и войск, которые словно никто и слышать не желает в отчаянии он пишет и царю (18 декабря), прибавляя вопрос о невыплаченном жалованье. В письме адмиралу Г.Г. Кушелеву того же числа Ушаков с прискорбием отмечает: «Кажется, по видимости большею частию жители моим к ним благоприятством и уверительностями довольны, но за всем тем во множестве отделяются уже от нас и в действия против неприятеля с нами не входят под видом, что находясь в своих домах, сберегают свое имение, дабы албанцы их не разграбили, а особо никак не могут они видеть, сносить и терпеть албанцев Али-паши, чрез которых ежеминутно ожидаю я великого разврата и беспокойствия, но за неприсылкою еще войск от других пашей крайняя необходимость заставляет и их принимать, хотя то с великою осторожностию и опасностями, а при том, чтобы избежать сетования сего беспокойного паши и при колеблемом его состоянии, чтобы удержать его несколько в границах благопристойности, я полагаю, естьли бы он нас и сил наших не опасался, давно что-нибудь предпринял бы он неприятное, но при бытности нашей здесь по тонкости его хитростей видимостию только одною старался быть со мною в дружбе, хотя то чистосердечно я обхожусь с ним с таковым же желанием оказывать ему угодности, сколько возможно, и предосторожностями удерживать его от предприимчивоетей, мною замечаемых. Он, узнав, что замыслы его разгласились и сделались сведомы, старается себя переменить и оказать себя усердным, ревностным и послушным во всем том, чего мы пожелаем, на письмах и на словах он весьма учтив и приятель на все, что говорит и пишет, почти вовсе ничего не исполняет, всякое дело нужное длит в продолжение беспрерывное, только обсылкою и переговорами…» Адмирал решает нанять «других» албанцев – «почел я взять ко мне на эскадру из острова Св. Мавры из Парги и из мест, поблизости там находящихся, албанцев отборных из лучших храбрых людей до 250 человек наймом, плата каждому по 10 пиастров на месяц и при эскадре довольствовать морским провиантом с нашими служителями, которых я и употребляю вместе с присланными от Мустафы-паши албанцами на нашей батарее на берегу в помощь нашим войскам, их же с прочими, которые благонадежнее, употреблю к высадке на острове Видо для штурмования и взятия оного и на прочие предприятия при взятье крепостей. А как я на зарплату оным албанцам денег не имею и почитаю, что они должны быть довольствованы кочтом Блистательной Порты…» Али-паша продолжает «мутить воду», требовать за помощь ни много ни мало половину французских пушек, которые будут захвачены, и все мелкие французские суда (переговорщик Метакса пишет: «Много стоило мне труда дать ему уразуметь, что такового обещания не в силах дать ни сам султан Селим, потому что союзники почитают все Ионические острова не покоренною добычею, но землями исторгнутыми токмо от владений французов, и в коих все до последней пушки должно оставаться неприкосновенным»); и Ушаков вынужден, как он писал Павлу, послать «…при письме моем к нему в подарок в знак благоволения вашего императорского величества табакерку с бриллиантами в тысячу двести рублей, дабы его тем более убедить и привлечь к справедливому с нами расположению. Все оное принято от него с великой учтивостию и уверением о благоприятстве, но и после того ни мало на самом деле не заметно, дела наши и успехи противу неприятеля по недостатку войск приостановились, и, как кажется, по обстоятельствам он сему причиною с месяц уже времени… письма Али-паши при взятии крепости Св. Мавры, отобранные мною с прочими бумагами от французов, объясняют дружескую его переписку с французами: в некоторых письмах объясняет, что он всегда французам был друг и никогда противо их не был, нас называет великими их неприятелями и советами своими поощряет их, чтобы крепость Св. Мавры защищали они, как возможно; в тех же письмах видна переписка его и с французским генералом Шабо, в Корфу находящимся, и ныне многие говорят, что он в Корфу с французами имеет свою переписку; таковые обстоятельства без достаточных доказательств, хотя не можно почесть совсем за верно, но понуждают иметь сомнение и осторожность». Более того, несмотря на острейшую необходимость в пеших войсках, Ушаков, справедливо полагая, что Али-паша и сам вполне мог бы захватить Корфу для себя, доносит царю о следующей мере противодействия – не допускать на остров все войско непокорного турецкого вассала, а ограничиться третью: «Посоветовавшись мы с Кадыр-беем, в предосторожность полагаем войск от Али-паши взять одну треть, а две части от других пашей, что и было бы сходственно с предписаниями от Блистательной Порты, но как войски Ибраим-пашей авлонского и скутарского состоят далее, нежели войска Али-паши, и в скорости достаточное число от них в присылку получить неуповательно, потому полагаю и просили, чтобы Али-паша к находящимся здесь войскам его прислал с своим сыном на теперешний случай сколько следует в дополнение до трех тысяч, да от Ибраим-паши авлонского надеемся также прислано будет три тысячи. Со оными до присылки прочих производить наши действия атакою крепостей Корфу со стороны берега, также стараться овладеть весьма укрепленным островом Видо и во всех местах сделать сильные батареи и со оных принуждать крепость к сдаче, по крайней мере на капитуляцию». То есть, переводя придумку адмирала на более современные понятия, он фактически предлагает взять сына Али-паши в качестве заложника.

В отличие от своего двуличного начальника, постепенно прибывающие на остров албанцы зарекомендовали себя хорошо, что адмирал отметил в рапорте царю: «Албанцев здесь находится с капитаном Киркою вольных 30, Мустафы-паши 250 и в разные времена присланных от Али-паши собралось по сие число до полутора тысяч человек, из оных первые содержат караул на нашей батарее, а прочие расположились в близости около крепости Корфу, и когда французы выходят из крепости, чтобы еще делать грабеж из состоящих под пушечными выстрелами деревень, оные албанцы часто имеют с ними небольшие сражения, а третьего числа декабря с вылазкою французов турки и албанцы имели жестокий бой и французы прогнаны в крепость с уроном не менее как до пятидесяти человек убитых, также и несколько унесено ими в крепость раненых, и после сего французы, хотя выходят для поисков потребностей в деревнях, но албанцами часто бывают прогнаты, о чем вашему императорскому величеству сим всеподданнейше доношу». 22 декабря следуют новые просьбы к туркам о присылке продовольствия и войск.

25-го числа к крепости прорвалась французская бригантина – по рапорту лейтенанта Влито со «Святой Ириной», она, не неся флага, в начале 5‐го часа пополудни вступила в перестрелку с линкором «Захарий и Елисавет», фрегат «Григорий Великия Армении» вместе с линкором пустился за врагом вдогонку; от крепости вышли французские линкор и галера, и после перестрелки с участием «Святой Ирины», трофейной шебеки «Макарий» и крепостных орудий, бригантина прошла к осажденным, за что Влито получил от адмирала выговор. Получил выговор и командир «Григория» Шостак – за то, что подвел свой фрегат под картечный огонь крепости, и отправил его на конвоирование столь нужной воинам албанской пшеницы. Во избежание подобных случаев Ушаков послал в северный пролив дополнительно фрегат «Сошествие Святаго Духа», а в южный – фрегаты Сорокина; контроль за северным проливом из-за того же случая был передан от Селивачева Сенявину. Чего греха таить, между двумя великими флотоводцами отношения всегда были более чем прохладные, но, к чести обоих, личная неприязнь никогда не переносилась на дела службы, и Федор Федорович своего ретивого подчиненного не «затирал», как вообще это свойственно недальновидному (а вернее, тупому) начальству. Е.В. Тарле пишет в своей работе «Экспедиция адмирала Сенявина в Средиземное море (1805–1807)» в главе «Сенявин и Ушаков»: «У обоих характер был вспыльчивый. Но благородство, доброта, бескорыстный патриотизм, львиная храбрость были свойственны им обоим, и ссора между ними не могла быть (и не была) сколько-нибудь серьезной». «Он отличный офицер, – характеризовал Сенявина Ушаков, – и во всех обстоятельствах может с честию быть моим преемником в предводительствовании флотом». Н.Д. Бантыш-Каменский пишет: «Доказательством благородной, чуждой зависти души Ушакова служит следующий анекдот (по дореволюционной терминологии – реальный случай, далеко не всегда носивший смешной или забавный характер. – Е.С.). Адмирал Сенявин в бытность свою на Черном море штаб-офицером навлек на себя неудовольствие Ушакова и потом совершенно лишился его расположения, так что иногда доходило до формальных жалоб со стороны последнего. В 1805 г., когда Ушаков находился в Петербурге, кто-то сказал ему, что в Кронштадте снаряжается эскадра для отправления в Средиземное море, но что еще не известно, кто будет ею начальствовать. «Я не люблю, не терплю Сенявина, – отвечал Ушаков, – но если б зависело от меня, то избрал бы к тому одного его». Рассказывают, будто бы этот же самый ответ дал он и одной особе, посланной от императора Александра спросить его мнения о выборе ему преемника, и что именно вследствие такого ответа последовало назначение Сенявина» (о действиях Сенявина в Средиземном море – см. в заключении книги). (Символично, что в конце XIX в. имена Ушакова и Сенявина получат два броненосца береговой обороны; оба отправятся к Цусиме, и первый вновь обессмертит имя великого флотоводца доблестной гибелью в неравном бою, в то время как второй еще долго – до 1936 г. – будет искупать службой во флоте японского микадо ошибки бездарного Николая Кровавого, решившего из мести за полученный удар саблей от японского полицейского «воевнуть» с японцами, и не менее бездарного русского флотского руководства, вручившего адмиралу Рожественскому, и без того звезд с неба не особо хватавшему (разве что только орденские), «картонный меч»).

Тем временем 30 декабря к Корфу прибыл контр-адмирал Павел Васильевич Пустошкин с 74‐пушечными линкорами «Святой Михаил» (капитан Иван Осипович Салтанов, 1764–1809 гг.) и «Симеон и Анна» (капитан Константин Степанович Леонтович,? – 1811 г.). Под самый Новый год, 31 декабря, посланник Томара «обрадовал» Ушакова следующей «конфиденцией»: «На сих днях отзывался мне коммодор Сидней Смит, что адмирал Нельсон пишет к вашему превосходительству, дабы на подкрепление сухопутных сил, под предводительством наследного принца его величества короля обеих Сицилии и генерала Колли к Анконе отправленных, оставя ваше превосходительство блокаду острова Корфу, туда же с эскадрою, вам вверенною, на вящее стеснение Анконы отправились и обложили оную с морской стороны. На случай, естли б ваше превосходительство от адмирала Нельсона таковой отзыв уже получили, то я покорно прошу ни под каким видом с турецкой эскадрой не расставаться и блокады крепости в Корфу одним туркам не оставлять, и как в Анконе находятся только три военных корабля, из прежде бывших венецких, и что нигде на Средиземном море не существует эскадры французской, то в удовлетворение требования лорда Нельсона, отправя к Анконе по расчислению вашему довольно сильный отряд, самому вам главного пункта предприятий ваших – покорения крепости в острове Корфу из виду терять не следует, и предприятие войск неапольских на Анкону паче вам способствовать будет отнятием последней надежды противного вам гарнизона получить откуда-либо помощь». 2 января адмирал занимается указаниями по учреждению судопроизводства на острове Цериго. 3 января 1799 г. адмирал Ушаков отправил Пустошкина в крейсерство за северный пролив Корфу, к острову Фано (ожидался прорыв вражеских подкреплений из Анконы – сильной военно-морской базы на Адриатическом побережье Италии, захваченной Наполеоном), придав 4 фрегата – два турецких и из наших – «Казанскую Богородицу» и «Счастливого». 6 января Ушакова информируют о бегстве неаполитанского короля Фердинанда IV (1751–1825 гг., правил с 1759 г.) из Неаполя на Сицилию, что ничего, кроме новых для адмирала неуместных распоряжений «свыше», вызвать, разумеется, не может. Интересно, что албанцы и турки, голодая на Корфу, оказались вовсе не такими смиренными, как наши бедные ребята, и пригрозили оставить позиции за бескормицею, так что Ушаков, сообщая об этом Кадыру-бею 7 января, предлагал поделиться с ним мукой, ранее турками же русским доставленной. Али-паша в тот день получил от Ушакова серьезный выговор за неисполнение союзнических обязательств – подмогу подвозит по 10–30 человек, и даже пуль и пороху своим воинам не выделяет. Хитрец, возможно, разгадал истинный смысл прибытия на Корфу своего сына, Мухтара-паши, и посему даже отослал его куда подальше.

В связи с ухудшением «итальянских дел» 11 января адмирал был вынужден отослать отряд контр-адмирала Пустошкина к Италии с двойной задачей – крейсируя, перехватывать французские суда, а заодно и для отвоза двух французских принцесс – теток казненной королевы Марии-Антуанетты (1755–1793 гг.) – из Бриндизи, куда они бежали из Франции, в австрийские земли. Обстоятельства осады на этот день таковы в описании Ушакова: «Крепости Корфу эскадрой со всех мест мною блокированы и привоз провианта во оные тем прекращен, в крепостях весьма во многом чувствуют уже крайний недостаток и чрезвычайную дороговизну, но сдачею упорствуют. Десантных войск со мною нет, а одних морских служителей к штурмованию крепости недостаточно, да и остров Видо, весьма укрепленный и снабженный достаточным числом французских войск, нами еще не штурмован, я в подкрепление ожидал прибытия с контр-адмиралом Пустошкиным двух кораблей и в соединение прочих, а по приходе оных к эскадре потребовалась надобность, и господин контр-адмирал Пустошкин с означенной отделенной от меня эскадрою послан в устье Венецианского залива для крейсерства и ожидания встречи идущих из Анконы трех французских кораблей, с десантными войсками в Корфу посланными, другое отделение от эскадры находится в устье южной части пролива острова Корфу и Мапкорского берега, дабы каким-либо случаем оные три корабля с десантными войсками не прошли к крепостям чрез оную часть пролива, также и эскадра французская, здесь под крепостями состоящая, не могла бы отсель прорваться и уйти в соединение или в Анкону; с достальною частию соединенных эскадр нахожусь я и командующий турецкой эскадры Кадыр-бей по северной стороне крепостей Корфу против прежде бывшего Венецианского адмиралтейства; охраняем пролив северной стороны и свезенным на берег десантом с помощью нескольких албанцев и островских жителей ограждаем выход французов из крепости и стараемся изыскивать выгодные случаи ко взятию острова Видо, кораблей при крепостях находящихся и крепостей острова Корфу… При таковой раскомандировке эскадры, мне вверенной, не имея войск десантных, с малым количеством корабельных служителей и весьма при малой помощи от обывателей здешнего края, можно ли произвести что-либо поспешное…»