Остров Корфу – последний бастион Византии

Так народ дважды одолел ненавистных ему олигархов, отчего события на Керкире и были справедливо охарактеризованы как революция. Своим следствием затянувшееся междоусобие и гибель многих мужчин имело разорение и хозяйственный упадок, однако широко распространенное мнение, что далее в Пелопоннесской войне Керкира себя ничем особым не проявила, кроме разве что предоставления своих гаваней афинским кораблям, не является верным, чему свидетельство – активное участие керкирян в окончившейся катастрофой сицилийской экспедиции 415–413 гг. до н. э. Фукидид повествует: «В середине лета эскадра отплыла в Сицилию. Большинство союзников, транспорты с продовольствием, мелкие торговые корабли и все прочие суда, сопровождавшие эскадру, перед отплытием главных сил из Пирея получили приказ собраться сначала у Керкиры и оттуда всем вместе идти через Ионийское море к мысу Иапигии… (Так) афиняне и все союзники… собрались у Керкиры. Прежде всего военачальники вторично произвели там смотр своих боевых кораблей, распределив их в том порядке, в каком они должны будут стоять на якоре при высадке. Всю эскадру разделили на три отряда, каждый под командой одного из трех военачальников, во избежание трудностей при совместном плавании с доставкой воды и съестных припасов, а также для того, чтобы облегчить поиски гаваней на месте высадки. Афиняне полагали также, что вообще присутствие военачальника в каждом отряде повысит маневренность, укрепит дисциплину и облегчит управление всей эскадрой. Затем военачальники выслали три корабля в Италию и Сицилию с приказом разведать, какие города примут афинян, и затем идти навстречу эскадре, чтобы указать гавани, где можно бросить якорь. После таких приготовлений огромная флотилия отплыла наконец из Керкиры, направляясь в Сицилию. В общем она насчитывала 134 триеры и 2 пятидесятивесельных родосских корабля». Позднее истерзанный остров послал афинянам на Сицилию даже подкрепление людьми, что, конечно же, не спасло ситуацию. Более того, Фукидид отмечает такую любопытную деталь: «Особенно же вредило афинянам (на Сицилии) пение пеана (боевого гимна. – Е.С.). Так как пеан у обеих сторон был приблизительно одинаков, то это создавало замешательство. Всякий раз, когда аргосцы, керкиряне и другие дорийцы в афинском войске запевали пеан, они наводили страх на афинян, словно его пели враги. Наконец, когда смятение вдруг охватило многие части афинского войска, друзья с друзьями и граждане с гражданами не только приходили в ужас при взаимных столкновениях, но даже вступали в рукопашную схватку, так что лишь с трудом расходились». Правда, «…Керкира, которая не только была дорийской, но даже являлась колонией Коринфа, вела войну против коринфян, своих ктистов, и сиракузян, своих единоплеменников. Тем не менее Керкира воевала весьма усердно, якобы в силу необходимости, но на деле из вражды к коринфянам». Однако афиняне и их союзники были разбиты, две трети флота были потеряны; многие воины погибли в боях, попали в плен; стратеги Демосфен и Никий были казнены сиракузянами, прочие попали в рабство; многих постигла смерть на работах в сицилийских каменоломнях. Спартанцы вторглись в Аттику, союзники отпадали от Афин один за другим. Позднее афинянам улыбнулась было удача, но спартанский флотоводец Лисандр (ок. 452–395 гг. до н. э.) нанес им окончательное поражение при Эгоспотамах (405 г. до н. э.) и таким образом завершил Пелопоннесскую войну.

Глава 7

Вновь меж Спартой и Афинами

Затишье после Пелопоннесской войны оказалось для Керкиры непродолжительным. О дальнейших событиях мы имеем два параллельных рассказа – Ксенофонта (ок. 430 – ок. 356 гг. до н. э.) и Диодора Сицилийского. Предпочтение отдадим, разумеется, первому, как, опять же, участнику и очевидцу событий, описанных им в его «Греческой истории», памятуя при этом, что Ксенофонт, хотя и афинянин (он был учеником Сократа, и хотя как философ звезд с неба не хватал, оставил ценнейшие записки о своем великом учителе), но, испытав разочарование в афинском государственном строе после поражения в Пелопоннесской войне, испытывал стабильные симпатии к Спарте, где в итоге долго жил под старость лет, будучи афинским изгнанником (за участие в качестве стратега в знаменитом «походе 10 000» греческих наемников персидского царевича Кира, описанном Ксенофонтом в его бессмертном «Анабасисе»); поэтому его спартанофильские тенденции не должны удивлять, так же как и восторженность Афинами Геродота.

Итак, 379 г. до н. э. – в Фивах при поддержке Афин совершается антиолигархический переворот и изгоняется спартанский гарнизон, создается Беотийский союз, направленный против Спарты. Афины, пользуясь благоприятным случаем, в 378 г. до н. э. возрождают морской союз, хотя и в более скромном виде. Начинается Беотийская война (378–362 гг. до н. э.); в ее рамках вновь идет столкновение между Афинами и Спартой (это потом они объединятся уже против Фив). Спарта пытается осуществить блокаду Афин с моря, что вызывает активные действия афинского флота: спартанцев бьют при острове Наксос (376 г. до н. э.). Затем, в 375 г. до н. э., как пишет Ксенофонт, «афиняне, раздраженные против лакедемонян… охотно отправили экспедицию в Пелопоннес, снарядив шестьдесят кораблей и выбрав стратегом флота Тимофея… (который), обогнув Пелопоннес, тотчас же подчинил себе Керкиру. Он никого не порабощал, не удалял в изгнание и не изменял государственного устройства; поэтому ему удалось расположить к себе города, находящиеся в этих местах». Афинский оратор и писатель Исократ (436–338 гг. до н. э.) дополняет Ксенофонта по этому поводу: «Отправив его (т. е. Тимофея. – Е.С.) вокруг Пелопоннеса, государство выделило ему только 13 талантов и дало флот из 50 триер; несмотря на это, он взял Керкиру – город, владеющий 80 триерами». Обратим внимание на слова писателей «подчинил» и «взял», ибо менее ответственные издания пишут о событиях 375 г. до н. э. как о нападении Спарты на Керкиру. Далее Ксенофонт сообщает, что «Тимофей… починив корабли, которые до тех пор входили в его флот, и присоединив к своему флоту новые, керкирские корабли, стал далеко превосходить флотом противника». Еще поплавав и повоевав по окрестностям, Тимофей вернулся в Афины.

Ксенофонт, расписывая причины спартанского нападения на Керкиру, умалчивает о поводе, хотя коренился он в местных олигархах. Как пишет переводчик «Греческой истории» Ксенофонта С.Я. Лурье в своих комментариях, «…Ксенофонт рассказывает о событиях 374 и 373 гг. лишь вкратце и без необходимейших подробностей; «ясно, что ему многое надо затушевать, и потому он нарочно многое замалчивает» (Эд. Мейер)… Группа сторонников лакедемонян из Керкиры восстала против демократии и обратилась к спартанцам с просьбой прислать флот, обещая им, что Керкира будет передана в их руки. Лакедемоняне, зная, что обладание Керкирой имеет решающее значение в борьбе за владычество на море, не захотели упустить случая овладеть этим городом. Они тотчас же послали в Керкиру двадцать две триеры под командой Алкида. Они сделали вид, будто этот флот направляется в Сицилию, дабы керкирцы приняли их, как друзей; таким способом они надеялись, действуя вместе с изгнанниками, захватить город. Но керкирцы, узнав о замысле спартанцев, усилили охрану города, а также отправили послов в Афины с просьбой о помощи. Афиняне постановили послать подмогу керкирцам и… (уже) собирались отправить значительные морские силы».

И вот тогда (обращаемся вновь к Ксенофонту), в 373 г. до н. э., спартанцы «…снарядили флот, собрав до шестидесяти кораблей как из самого Лакедемона, так и из Коринфа, Левкады, Амбракии, Элиды, Закинфа, Ахайи, Эпидавра, Трезены, Гермионы и Галий. Навархом был назначен Мнасипп, которому было приказано, имея надзор за всем происходящим на этом море, двинуться против Керкиры (Диодор сообщает, что Мнасипп имел 65 триер и 1500 воинов. – Е.С.). Одновременно было отправлено посольство к Дионисию (I, тирану Сиракуз (ок. 430–367 гг. до н. э., правил с 405. – Е.С.), которое имело целью внушить ему, что и для него будет выгодно, если Керкира не будет принадлежать афинянам. После того как флот был собран, Мнасипп поплыл против Керкиры. Кроме лакедемонского войска, у него было не менее тысячи пятисот наемников. Высадившись в Керкире, он завладел территорией (Диодор уточняет, подчеркивая роль предателей-олигархов: «Мнасипп поплыл в Керкиру и, соединившись с изгнанниками, проник в гавань. Ему удалось захватить четыре вражеских корабля; остальные три корабля успели приплыть к берегу, где были сожжены самими керкирцами, не желавшими, чтобы они достались врагу. Мнасипп разбил и на суше керкирское войско, занявшее какой-то холм. Всем этим он навел на керкирцев страшную панику». – Е.С.) и принялся опустошать прекрасно обработанную и облагороженную страну, разрушать образцово устроенные жилища и расположенные на полях винные погреба. Говорят, что его воины до того избаловались, что не хотели пить никаких вин, кроме старых отборных сортов с приятным букетом. На полях Мнасиппом было захвачено очень большое число рабов и скота. Затем он с сухопутным войском расположился лагерем на холме, отстоящем от города приблизительно на пять стадий. С холма открывался одновременно вид на город и на поля, так что, если бы кто из керкирцев захотел выйти за город, он был бы отрезан от города. Флот расположился по другую сторону от города; эта позиция представлялась Мнасиппу очень удобной для наблюдения за подплывающими судами и для того, чтобы в случае надобности воспрепятствовать морским действиям врага. К тому же суда часто находились перед гаванью, когда позволяла погода.

Таким способом велась осада города. Керкирцы не могли добывать произведений земли, так как неприятель господствовал на суше, не могли также ничего подвозить, так как он владычествовал и на море. И так они оказались в безвыходном положении; они отправили послов в Афины с просьбой прийти к ним на помощь; при этом послы указали, какое великое благо потеряют афиняне, если они лишатся Керкиры, и насколько они увеличат этим силы врагов: ведь нет ни одного города, кроме самих Афин, который доставлял бы афинянам столько денег и столько кораблей, как Керкира. Далее, Керкира представляет собою наивыгоднейший пункт по отношению к Коринфскому заливу и примыкающим к нему государствам, может служить прекрасной опорой для опустошительных набегов на Лаконскую область; особенно же удобно она расположена по отношению к противолежащему Эпиру и при движении из Сицилии в Пелопоннес. Услышав это, афиняне решили, что им следует принять самые серьезные меры, и послали стратегом Ктесикла с отрядом из почти шестисот пелтастов, попросив Алкета оказать содействие при перевозе этих воинов по морю. Этот отряд, переправившись ночью, высадился в каком-то укромном месте и затем проник в город (Диодор дополняет: «Непосредственное начальствование в предстоящем предприятии афиняне возложили на Ктесикла, выбрав его стратегом и отправив его с 500 воинами на помощь керкирцам. Ему удалось обмануть бдительность врага и приплыть ночью к Керкире. Во время его прибытия среди граждан шла борьба, а военные дела были в крайнем нерадении. Ктесикл заставил керкирцев прекратить внутреннюю рознь, принял все необходимые меры для обороны города и вдохнул мужество в осажденных. Он начал с того, что неожиданно напал на осаждающих и перебил из них около 200 человек». – Е.С.). В дополнение к этому афинское Народное собрание постановило снарядить шестьдесят кораблей, причем стратегом этих кораблей был избран поднятием рук Тимофей. Так как Тимофею не удалось набрать экипажа на родине, то он стал плавать между островами и пытался там добрать недостающую часть моряков, считая нелегким делом двинуться в обход Пелопоннеса с эскадрой, составленной на скорую руку, против флота, закаленного в морском бою. Афиняне решили, что он понапрасну тратит время, пропуская пору, самую удобную для плавания вокруг Пелопоннеса. Они не дали Тимофею никакого снисхождения, но, устранив его от стратегии, выбрали вместо него Ификрата. Последний, получив это назначение, повел дело очень круто, набирая экипаж и принуждая граждан не уклоняться от триерархии (гражданской повинности по снаряжению построенных государством кораблей. – Е.С.). Он присоединил к своему флоту также и те корабли, которые следовали вдоль берегов Аттики для его охраны, в том числе «Парал» и «Саламинию», говоря, что если его дела пойдут хорошо, то он им вернет взамен этих гораздо большее количество кораблей. Таким образом удалось собрать всего около семидесяти кораблей. В это время в Керкире голод достиг таких размеров, что осажденные массами перебегали к врагу; поэтому Мнасипп объявил, что он будет продавать перебежчиков с публичного торга. Но так как осажденные, несмотря на это, продолжали перебегать, он стал наконец бичевать их и затем отправлять назад в город. Осажденные отказывались принимать в крепость ставших рабами, и многие из них погибли за городскими стенами. Заметив это, Мнасипп решил, что город уже почти что в его руках; поэтому он позволил себе часть наемников распустить, а оставшимся задолжал жалованье за целых два месяца, несмотря на то что у него, по слухам, не было недостатка в деньгах: большинство союзников прислало вместо воинов деньги, так как поход этот был заморским. Осажденные, заметив с башен, что гарнизонные воины стали небрежно относиться к своим обязанностям и что вражеское войско рассеялось по стране, совершили вылазку, причем некоторых из воинов взяли в плен, а некоторых изрубили. Узнав об этом, Мнасипп облачился в доспехи и бросился на помощь со всеми своими гоплитами, приказав лохагам и таксиархам вывести в бой находящихся под их командой наемников. Некоторые из лохагов возражали, что трудно заставить повиноваться воинов, не получающих содержания; но он в ответ на это стал ударять их – кого палкой, кого древком копья. Ввиду этого они вышли в бой унылые, затаив ненависть против Мнасиппа. Такое настроение войска, идущего в бой, всегда сопровождается самыми скверными последствиями. Выстроив войско, Мнасипп повел его против отрядов неприятеля, стоявших у городских ворот и, обратив их в бегство, погнался за ними. Но, приблизившись к стене, преследуемые повернули фронт к неприятелю и стали метать копья и дротики с надгробных памятников. В это же время из города вышел еще отряд воинов через другие ворота и напал сплоченным строем на крайний фланг. Лакедемоняне были выстроены в восемь рядов и ввиду этого считали, что они слишком слабы для флангового боя; поэтому они пытались сделать маневр поворота. Когда они стали для этой цели маршировать назад, враги решили, что они бегут, и напали на них; спартанцы оказались не в состоянии выполнить маневр, и часть войска, смежная с нападающими, обратилась в бегство. Мнасипп не мог подать помощи потерпевшим в этом деле, так как он должен был обороняться от нападающих с фронта; число его воинов все уменьшалось. Наконец обоим неприятельским войскам удалось соединиться и напасть на Мнасиппа с его воинами, которых осталось уже очень мало. Увидя происходящее, и граждане вышли им на помощь из городских стен. После того как сам Мнасипп был убит, керкирцы всей своей массой стали преследовать неприятеля. Они, вероятно, взяли бы и обнесенный оградой лагерь, но, заметив вышедшую им навстречу толпу торговцев, слуг и рабов, они приняли ее за боеспособное войско и повернули назад (Диодор приписывает успех керкирян афинянину Ктесиклу: «Он завязал большое сражение с врагом, в котором пал сам Мнасипп и кроме того еще значительное число воинов. Наконец, он совершил дело, достойное высших похвал: превратил осаждающих в осажденных». – Е.С.). Затем керкирцы поставили трофей и выдали трупы на основании заключенного для этого перемирия. После этого случая горожане стали много бодрее, а осаждающие были в глубоком унынии, тем более что доходили слухи, будто со дня на день можно ожидать прибытия Ификрата; керкирцы действительно стали снаряжать суда. Гипермен, занимавший должность эпистолиафора при Мнасиппе, собрал весь флот, бывший в его распоряжении, перевел его на другую сторону острова, к укрепленному лагерю и там наполнил все транспортные суда рабами и вещами, после чего флот отбыл из Керкиры. Сам он с морскими воинами и с остатками сухопутного войска остался для охраны укреплений, но в конце концов и этот отряд в большом смятении сел на триеры и отплыл, покинув много хлеба, вина, рабов и больных воинов. Так пугала их возможность быть застигнутыми на острове. Таким образом, им удалось спастись, уплыв на Левкаду».

Так, Ификрат приплыл на Керкиру, когда островитяне практически сами расправились со спартанцами. «Там он получил известие, что на помощь лакедемонянам идет десять триер от Дионисия. Он отправился сам на разведку и выискал такое место на острове, что оттуда можно было видеть приближающийся флот и в то же время из города был заметен сигнал, подаваемый в этом пункте; здесь он поставил дозорных, условившись с ними, какой сигнал они должны подать в знак того, что враг приближается, и какой в знак того, что враг стал на якорь. Двадцати из числа триерархов он приказал по зову глашатая следовать за ним на врага; если же кто-нибудь уклонится, то он будет наказан так, что не будет иметь основания обвинять Ификрата в излишней снисходительности. Вскоре был подан сигнал, что вражеские суда приближаются; глашатаи немедленно оповестили об этом. Стоило посмотреть, с каким воодушевлением было принято это известие. Из тех, кому предстояло плыть на врага, не было никого, кто бы не мчался бегом на свой корабль. Ификрат поплыл к тому месту, где остановились вражеские триеры, и захватил там весь экипаж, вышедший с кораблей на сушу. Только родосец Меланипп еще до прибытия Ификрата успел посадить экипаж на корабль и уплыл, советуя и другим не оставаться на берегу. Хотя он и натолкнулся на флот Ификрата, однако ему удалось благополучно скрыться. Сиракузские же корабли были взяты все в плен вместе с экипажем. Ификрат снял с триер акротерии (носовые украшения. – Е.С.) и повел их на буксире в Керкирскую бухту. Пленным было разрешено выкупиться на свободу, причем для каждого был установлен особый размер выкупа. Только начальнику их Криниппу не была предоставлена эта льгота: его оставили под стражей, имея в виду либо получить за него очень крупный выкуп, либо продать его в рабство. В отчаянии Кринипп покончил самоубийством. Остальных Ификрат отпустил на волю, причем он позволил керкирцам выступить поручителями в том, что деньги будут уплачены. Заставив своих матросов обрабатывать поля керкирцам, он таким образом доставлял им пропитание. Сам же он с пелтастами и с теми гоплитами, которых он привез на кораблях, переправился в Акарнанию». Потом, «присоединив к себе керкирский флот, насчитывающий почти девяносто кораблей», Ификрат отправился покорять враждебные афинянам города.

Диодор дополняет рассказ Ксенофонта о победе над кораблями Дионисия интересными подробностями: вражескими триерами командовал не один Кринипп, но вместе с ним и Киссид; «от продажи пленных было выручено более шестидесяти талантов, которые пошли на уплату жалованья войску… Сиракузские корабли… везли изваяния из золота и слоновой кости, посланные властителем Сиракуз Дионисием в Олимпию и Дельфы. Не зная, как поступить с захваченной добычей, Ификрат отправил запрос в афинское Народное собрание. Афиняне приказали ему оставить религиозные умствования и подумать о том, как бы накормить воинов. Вняв решению своих соотечественников, Ификрат продал с публичного торга драгоценности, принадлежавшие богам. Тиран же был крайне разгневан на афинян и написал им такое письмо: «Дионисий афинскому совету и народу… здравствовать… Нет! Так писать грешно, после того как вы оказались святотатцами и на суше, и на море, после того как вы захватили и изрубили статуи, посланные нами для посвящения богам; после того как вы кощунственно оскорбили величайших богов – Аполлона Дельфийского и Зевса Олимпийского».

Однако этот же 373 год стал началом разрыва союза Афин с Фивами из-за захваченной фиванцами союзной афинянам Платеи, и, как следствие, Афины пошли на сближение со Спартой, и большая часть греческих государств заключила меж собой в 371 г. до н. э. Каллиев мир; фиванско-спартанские боевые действия продолжились. Фиванец Эпаминонд настолько яростно и славно бил спартанцев, что те были вынуждены обратиться за помощью… к Афинам. Тогда досталось и афинянам. Конфликт разрастался, в него втянулись новые игроки. В конце концов, Эпаминонд погиб (362 г. до н. э.), Фивы «надорвались», но не они одни. Вскоре после окончания войны распался второй афинский морской союз из-за войны Афин со своими «подчиненными» (358–355 гг. до н. э.). Очевидно, что Керкира благодаря этому вышла из-под афинского влияния, однако чаемый период покоя и благопроцветания так и не настал. Вымотанные очередной войной Афины, Спарта и Фивы «затаились» и почили на лаврах, считая себя гегемоном в своей области (Афины в Аттике, Спарта на Пелопоннесе, Фивы – в Центральной Греции) – и «проспали» пробуждение молодого льва – Македонии.

Глава 8

До и после великого Александра

Филипп II, царь Македонии (382–336 гг. до н. э., правил с 359 г.), начал вмешиваться в греческие дела практически сразу после восшествия на престол. Сначала он поддержал антифокейскую коалицию в так называемой Священной войне (355–346 гг. до н. э.), разразившуюся из-за захвата фокейцами храма в Дельфах и разграбления его сокровищ. Разбив фокейцев, Филипп стал доминировать в Фессалии, вместе с тем, разрушив Олинф (348 г. до н. э.), царь прибрал к рукам север Греции; Афины проиграли боевое столкновение с македонянином, и дело меж ними завершилось Филократовым миром (346 г. до н. э.); заодно и Священная война вскоре закончилась поражением фокейцев. Филипп в благодарность от Аполлонова прорицалища стал полноправным членом дельфийской амфиктионии – союза, объединенного вокруг почитаемого святилища обязательством его защиты и совместных жертвоприношений: акт, поначалу кажущийся, скорее, обузой, нежели почестью, однако для македонского царя, полуварвара в глазах всех прочих эллинов, это было великое достижение – оно уравняло его с прочими. А от этого уже было недалеко и до возвышения над этими самыми равными. Пока новоявленный агрессор направил свои действия на фракийское побережье, а керкиряне отправили в подмогу коринфскому полководцу Тимолеонту 2 корабля на сицилийскую войну (343 г. до н. э., о чем ранее уже было упомянуто), афинский оратор и политик Демосфен (384–322 гг. до н. э.), ранее выступавший против Филократова мира (его яростные речи против Филиппа – «филиппики» – вошли в поговорку), сумел поднять на борьбу против македонского царя большую часть разобщенного греческого мира, в том числе керкирян, как пишет Плутарх в его жизнеописании: «Разъезжая послом по Греции и произнося зажигательные речи против Филиппа, он сплотил для борьбы с Македонией почти все государства, так что оказалось возможным набрать войско в пятнадцать тысяч пеших и две тысячи всадников, – помимо отрядов граждан, – и каждый город охотно вносил деньги для уплаты жалованья наемникам. Именно тогда, как пишет Теофраст, в ответ на просьбы союзников назначить каждому точную меру его взноса, народный вожак Кробил заметил, что война меры не знает. Вся Греция была в напряженном ожидании, многие народы и города уже сплотились – эвбейцы, ахейцы, коринфяне, мегаряне, жители Левкады и Керкиры». Демосфен привлек даже фиванцев, хотя Филипп и оказал им большую услугу в разгроме фокейцев, а равно и персов, согласившихся участвовать финансово. Битва союзных сил с Филиппом при Херонее (338 г. до н. э.) обернулась для Греции катастрофой; 1000 человек пало, две трети союзного войска попало в плен, прочие разбежались. Плутарх оставил колоритную зарисовку нрава пьяного царя-полуварвара: «После победы Филипп, вне себя от радости и гордыни, буйно пьянствовал прямо среди трупов и распевал первые слова Демосфенова законопроекта, деля их на стопы и отбивая ногою такт: «Демосфен, сын Демосфена, предложил афинянам…» Однако ж, протрезвев и осмыслив всю великую опасность завершившейся борьбы, он ужаснулся пред искусством и силою оратора, который вынудил его в какую-то краткую долю дня поставить под угрозу не только свое владычество, но и самоё жизнь». Впрочем, участие керкирян в битве при Херонее, несмотря на общепризнанность, может быть поставлено под вопрос тем же Демосфеном, если только это не ораторское преувеличение: И.А. Шишова пишет в своей работе «Рабство на Хиосе», вошедшей в коллективный сборник 1968 г. «Рабство на периферии Античного мира»: «Демосфен объяснял неудачу битвы при Херонее тем, что союзниками Афин к 338 г. до н. э. были жители самых слабых островов, а наиболее сильные государства – Хиос, Родос и Керкира – не оказали афинянам поддержки».

Конгресс в Коринфе (337 г. до н. э.) фактически передал Филиппу всю Элладу, хотя официально это выглядело просто как оборонительно-наступательный союз македонского царства с вновь образованной греческой федерацией. Филипп уже обратил было орлиный взор своего единственного глаза на Персидское царство, но кинжал убийцы, доселе неизвестно, кем направленный – ревнивой ли брошенной супругой Олимпиадой или персидским царем, – прервал его жизнь; однако его заделом воспользовался его сын Александр III, вошедший в историю под прозванием Великий (356–323 гг. до н. э., правил с 336 г.). Подчинение им восставшей было против македонского владычества Греции и беспримерный поход на Восток останутся в стороне от нашего повествования, поскольку нас интересует, собственно, Керкира. Однако ушли безвозвратно те времена, когда веками все было более-менее ясно и стабильно: из века в век тянувшиеся войны с метрополией, положение «между крокодилом и львом», сиречь Спартой и Афинами… Нет, Александр полмира перевернул с ног на голову, и теперь Керкира, как и прочие многие земли, попала в стремительный кровавый водоворот, образовавшийся после крушения его «лоскутной монархии». Источники не оставили нам таких же подробных и исчерпывающих документальных свидетельств истории Керкиры эпохи эллинизма, вроде трудов Фукидида и Ксенофонта по предшествующему ей времени, поэтому, конечно, теперь рассказ пойдет более сжато и прерывисто – ну уж, как говорится, что есть.

Когда после смерти Александра Македонского его полководцы, деля наследие завоевателя, сошлись меж собой в смертельных схватках, досталось и Керкире. В 303 г. до н. э. ее захватили спартанцы под руководством Клеонима, сына Клеомена, однако их власть продолжалась недолго – в 301 г. до н. э. освободившуюся от спартанцев Керкиру безрезультатно осаждал Кассандр (ок. 355–297 гг. до н. э., правил Македонией с 316 г., фактически – с 309 г.) – сын Александрова полководца Антипатра, ставший македонским царем; на его совести – истребление семьи Александра Македонского: Кассандр убил его мать Олимпиаду (316 г. до н. э.), вдову Роксану (309 г.) и родившегося у нее по смерти Александра сына – тоже Александра, номинального царя Македонии Александра IV (323–309 гг. до н. э., номинально правил с 316 г.), также внес свою лепту в устранение Геракла (327–309 гг. до н. э.) – внебрачного сына Александра Македонского и персиянки Барсины, вдовы родосского полководца Мемнона, талантливого противника Александра на начальном этапе его борьбы с Персией.

Овладеть Керкирой Кассандру помешал сицилийский тиран Агафокл (361–289 гг. до н. э., правил с 317 г.) – человек экстраординарной судьбы и талантов. Сын сицилийского гончара и поначалу сам горшечник, затем – воин, выслужившийся в военачальники и удачный муж богатой вдовы, он сверг правившую в Сиракузах олигархию; против него объединились все – прочие города Сицилии, изгнанники и приглашенные ими к интервенции карфагеняне. И тогда запертый в Сиракузах Агафокл решился на безумный по отваге шаг – он с частью своего войска прорвался из Сиракуз, высадился на африканском берегу и нанес неожиданнейший удар прямо, можно сказать, в сердце, осадив Карфаген – как пишет Диодор Сицилийский: «Высaдившись в Ливии с небольшим войском, он сжег корaбли, отнял у своих солдaт нaдежду спaстись бегством, зaстaвил их тем сaмым хрaбро срaжaться и победил кaфaгенян, выступивших против него с многотысячным войском». Карфагенская армия, осаждавшая Сиракузы, спешно отступила на защиту родины и была разбита (хотя не все шло гладко – однажды африканская армия взбунтовалась и чуть не убила своего полководца, а потом, когда Агафокл был уже на Сицилии, взбунтовалась вновь и убила двоих сыновей тирана). Африканская кампания обеспечила Агафоклу победу и над сицилийскими врагами, после чего, в 304 г., он короновал себя царем; 301 годом до н. э. датируется греческим ученым Катериной Канда-Кицу его атака на осадившего Керкиру Кассандра. Диодор Сицилийский пишет (пер. с англ. – Е.С.): «Когда Керкиру осаждал с суши и моря Кассандр, царь Македонский, и [она] уже была в шаге от капитуляции, ее спас Агафокл, царь Сицилии, который сжег весь македонский флот; высокий дух борьбы царил с обеих сторон, ибо македонянам нужно было спасти свои корабли, в то время как сицилийцы хотели обрести славу не только победителей карфагенян и варваров Италии, но и представить себя на греческой арене более чем достойными состязаться с македонянами, чьи копья подчинили и Азию, и Европу. Если бы Агафокл, высадив свою армию, атаковал врага, который был буквально под рукой, он легко сокрушил бы македонян, но поскольку он не ведал о полученном послании и его люди поддались страху, он удовлетворился тем, что, высадив своих людей, воздвиг трофей, подтвердив тем самым истинность пословицы: «На войне встречается много глупого». Ибо неправильное представление и обман часто достигают тех же результатов, что и применение оружия. Вернувшись с Керкиры, Агафокл воссоединился с оставленной им армией и, узнав, что лигурийцы и этруски возмутились, требуя платы от его сына Агафарха, перебил их всех в количестве двух тысяч». Итак, он почему-то не воспользовался возможностью разбить дезорганизованных македонян на суше, а просто поставил трофей и уплыл. Впрочем, из рассказа Плутарха о свадьбе царя Пирра Эпирского (см. ниже) очевидно, что Агафокл все же овладел островом; в общем, вопрос порядка событий и датировок довольно запутанный, и чтоб не приписывать Агафоклу два нападения на остров (1-й – против Кассандра, 2-й – завоевание), допустим, Диодор не совсем точно выразился или что-то спутал, да и вообще, это фрагмент 21-й книги сочинения Диодора, не дошедшей до нас полностью. Очень интересное предположение по поводу «керкирского похода» Агафокла делает Иоганн Дройзен в своей «Истории эллинизма», и хотя это только версия, она довольно правдоподобная, и кроме того, самое ценное в ней то, что она ОБЪЯСНЯЕТ причину этого похода, который в противном случае может просто выглядеть прихотью ненасытного тирана, которому «вдруг захотелось» повоевать. Оказывается, вовсе и не вдруг. Читаем Дройзена: «Мы укажем на возможность связи Лагида (т. е. Птолемея I. – Е.С.) с походом Агафокла на Коркиру, относительно которой мы не имеем никаких точных сведений… Агафокл был женат на египетской царевне Феоксене, бывшей, как кажется, падчерицей Птолемея от Береники. Очевидно, интересы Лагида требовали того, чтобы не позволять Македонии слишком усиливаться под властью Кассандра; так как последний мирный договор давал ему такую значительную власть над Элладой, то не будет слишком смело предположить, что Птолемей, заключая этот союз с Агафоклом, внес в него тайный пункт, по которому Египет желал бы видеть остров Коркиру занятым Агафоклом».

О Керкире мы поговорим чуть далее, а пока отметим, что при Агафокле Сиракузы достигли такого чрезвычайного расцвета, что порой агафоклово государство сравнивали с империей Александра Македонского – только на Западе. Впрочем, оно оказалось столь же непрочным; что же касается самого Агафокла, то, наверное, самое достойное заключалось в том, что простой сын горшечника совершил то, что оказалось не под силу превеликому множеству «природных» (и не очень) властителей: перед смертью своей, не видя среди своих потомков достойного преемника, он вернул власть народу.

Теперь поговорим о зяте Агафокла, царе Пирре (319–272 гг. до н. э., годы правлений см. ниже), знаменитом своей «победой» над римлянами, вошедшей в поговорку – когда он, оценив понесенные им потери, воскликнул: «Еще одна такая победа, и я останусь без войска!» Надо сказать, что примеры Александра Македонского (а он был родственником Пирру по своей матери, эпирской царевне Олимпиаде) и Агафокла настолько распалили его воображение, что он сам стремился к основанию великого Западного царства, которое могло бы состоять из Сицилии, Италии, Карфагена и т. д., да и так всю жизнь свою он провел в бесконечных войнах, то теряя царства, то завоевывая их (например, он дважды был царем Эпира (307–302 и 296–272 гг. до н. э.) и дважды – Македонии (288–285 и 273–272 гг. до н. э.). Лишившись царства в первый раз, он воевал на стороне царя Антигона Одноглазого (ок. 382–301 гг. до н. э., правил Македонией с 306 г.) и его сына Деметрия Полиоркета (336–283 до н. э., царь Македонии в 294–288 гг.), отвоевал Эпир, захватил Керкиру, воевал в Македонии и Греции уже против Полиоркета, потом – в Италии против римлян за тарентинцев, отправившись туда с 20 000—25 000 воинами и двумя десятками боевых слонов, и на Сицилии против карфагенян, затем вновь против римлян (итальянские походы – 280–275 гг. до н. э., т. н. «Пиррова война»), потом вернулся воевать в Македонию и Грецию, и в итоге, словно библейский Авимелех (см. книгу Судей – 9: 54–57), во время уличного боя в Аргосе был убит, получив бросок черепицы с крыши от простой греческой бабы. Теперь поговорим о связи Пирра с Керкирой.

Павсаний пишет: «Первыми из эллинов, на которых Пирр, воцарившись (снова, в 296 г. до н. э. при помощи египтян. – Е.С.), напал, были жители острова Коркира, так как он видел, что этот остров лежит как раз против его страны и не желал, чтобы он был для других исходным пунктом при военных действиях против него», позже дополняя свой рассказ свидетельством о помощи Пирру в этом предприятии тарентинцев: «Пирр был первым, кто переправился из Эллады через Ионийское море против римлян. Но и он переправился туда по приглашению тарентинцев. У них еще раньше шла с римлянами война. Не будучи в силах сами сопротивляться им, и так как они раньше оказали Пирру услугу, когда он вел войну с Коркирой, послав ему на помощь флот, тарентинцы при помощи своих послов убедили Пирра принять участие в войне». Ценно указание на то, что царь оценил стратегическое положение острова, и действительно, Пирр основал на Керкире город-крепость Кассиопи, удачно расположенную напротив береговой линии эпирского побережья, сделав его базой для своих операций и своеобразной стратегической «пуповиной», связывающей остров с его царством. Но военным ли путем Пирр овладел Керкирой? Получается, он отбил ее у Агафокла? Нет, и здесь Павсаний, видимо, ошибается. Обратимся по этому поводу к Плутарху, который по-иному излагает события в жизнеописании Пирра: «После смерти Антигоны (ок. 317–295 гг. до н. э., первой жены Пирра, родственницы египетского царя Птолемея I (360‐е – 283 или 282 гг. до н. э.). – Е.С.) он женился еще не раз и всегда из расчета, желая расширить свои владения. Он был женат на дочери Автолеонта, царя пэонийцев, на Биркенне, дочери Бардиллия, царя иллирийцев, и на Ланассе, дочери Агафокла Сиракузского, которая принесла ему в приданое захваченный Агафоклом город Керкиру». Однако недолго Пирр владел Керкирой – порядка 5 лет. Плутарх продолжает: «Враг (Деметрий Полиоркет. – Е.С.)… отнял у него Керкиру вместе с женой. Дело в том, что Ланасса, часто упрекавшая Пирра за то, что он больше привязан к женам-варваркам, чем к ней, удалилась в Керкиру и, желая вступить в брак с другим царем, призвала Деметрия, который, как она знала, был более других царей охоч до женщин. Деметрий приплыл в Керкиру, сошелся с Ланассой и поставил в городе гарнизон».

Так Керкирой овладел еще один ярчайший представитель эпохи раннего эллинизма, столь же рьяный боец и авантюрист, как и описанные ранее Пирр и, в меньшей степени, Агафокл. Он завоевывал царства и терял их; вел скотскую жизнь, водя женщин в афинский Парфенон для растления и получив от тех же афинян сначала льстивое обожествление при жизни, а потом – предательство; создал гигантские осадные машины, требовавшие 3 500 человек воинов и обслуги каждая, и применял их при осаде кипрского Саламина и Родоса, а смерть нашел в плену у собственного зятя, Селевка Никатора (ок. 358–281 гг. до н. э., правил с 312 г.) – можно было б ограничиться привычной формулой, «томясь», но, по свидетельству Плутарха, «… Вначале Деметрий переносил свою участь спокойно, приучался не замечать тягот неволи, много двигался – охотился (в пределах дозволенного), бегал, гулял, но постепенно занятия эти ему опротивели, он обленился, и большую часть времени стал проводить за вином и игрою в кости, то ли ускользая от дум, осаждавших его, когда он бывал трезв, и стараясь замутить хмелем сознание, то ли признав, что это и есть та самая жизнь, которой он издавна жаждал и домогался, да только по неразумию и пустому тщеславию сбился с пути, и причинил немало мук самому себе и другим, разыскивая среди оружия, корабельных снастей и лагерных палаток счастие, ныне обретенное, вопреки ожиданиям, в безделии, праздности и досуге. И верно, есть ли иная цель у войн, которые ведут, не останавливаясь пред опасностями, негодные цари, безнравственные и безрассудные?! Ведь дело не только в том, что вместо красоты и добра они гонятся за одною лишь роскошью и наслаждениями, но и в том, что даже наслаждаться и роскошествовать по-настоящему они не умеют. На третьем году своего заключения Деметрий, от праздности, обжорства и пьянства, заболел и скончался в возрасте пятидесяти четырех лет». Сравнивая Деметрия с Марком Антонием, Плутарх пишет: «И тот и другой умерли недостойно, однако большего порицания заслуживает Деметрий, который согласился стать пленником и рад был выгадать еще три года, чтобы пьянствовать и обжираться в неволе – словно пойманный и прирученный зверь. Антоний покончил счеты с жизнью трусливо, жалко и бесславно, но, по крайней мере, в руки врагов не дался». Но все же, несмотря на такую смерть Полиоркета, его жизнь – истинный приключенческий роман, излагать который здесь не особо к месту, но всех заинтересовавшихся удовлетворит его биография, блистательно написанная Плутархом. После катастрофы, постигшей Деметрия, Керкира неизвестно кому принадлежала, либо в очередной раз наслаждалась самостоятельностью – но недолго; в 281 г. вернулся Пирр и вновь включил остров в состав Эпирского царства. Известно, что в эллинистический период античный город Керкира продолжал разрастаться по полуострову Канони; жилые дома строились отдельными блоками и были оснащены дренажной системой; у храма Артемиды была выстроена стоя.

Постепенно поколение диадохов – полководцев-преемников Великого Александра, сошло в мрачный Аид, большей частью, при помощи друг друга, их эпигоны продолжали яростно воевать друг с другом, а в это время в Средиземноморье все выше поднимала голову новая сила, которой было суждено постепенно поглотить не только большую часть наследия Александра, но и множество иных земель – Рим. Он стал и новым хозяином Керкиры при следующих обстоятельствах.

Глава 9

Под властью Рима

Греческий историк Полибий (ок. 200 – ок. 120 гг. до н. э.) рассказывает о том, что в 231 г. до н. э. умер объединитель Иллирии царь Аргон, перепившись от радости по поводу своей победы над этолянами. А потом… «Царство унаследовала жена его Тевта, которая управляла государственными делами при помощи верных друзей. Тевта, как и свойственно женщине, мечтала только об одержанной победе, не помышляя о прочем, и потому прежде всего разрешила подданным грабить на море по своему усмотрению всякого встречного; потом она снарядила флот, собрала войско не меньшее прежнего и, отправляя его в поход, дозволила начальникам поступать с каждой страной, как с неприятельской… (далее идет обширное описание разбоев, чинимых иллирийскими пиратами грекам – элейцам, мессинянам, эпирцам; дошла очередь и до римлян. – Е.С.). Иллиряне и раньше постоянно нападали на торговых людей Италии, а во время пребывания в Фенике большая часть иллирян отделилась от флота и не замедлила ограбить множество италийских торговцев, причем одни из ограбленных были убиты, немало других увезено в плен. В прежнее время римляне оставляли без внимания жалобы на иллирян, но теперь, когда стали чаще поступать жалобы в сенат, они выбрали и отправили послов в Иллирию, Гайя и Луция Корункания, с поручением разузнать все описанное выше на месте. Между тем Тевта восхищена была обилием и прелестью добычи, доставленной на возвратившихся из Эпира лодках. Дело в том, что в то время Феника по своему благосостоянию далеко превосходила прочие части Эпира, и желание царицы грабить эллинские города теперь удвоилось. Однако по случаю волнений в своей стране Тевта не предпринимала пока ничего. Восставшие иллиряне были скоро усмирены, и царица занялась осадою Иссы, единственного не покорявшегося ей города. В это самое время прибыли к ней римские послы и, будучи приняты царицей, стали говорить о причиненных римлянам обидах. Все время, пока послы говорили, царица держала себя сурово и чрезвычайно надменно. Потом, когда они кончили, Тевта отвечала, что позаботится о том, дабы римляне не терпели никаких обид от иллирийского народа, что же касается отдельных лиц, то у царей Иллирии не в обычае мешать кому бы то ни было в приобретении себе добычи на море. Слова царицы раздражили младшего из послов, и он позволил себе вольность, заслуженную, правда, но неуместную, именно: «У римлян, Тевта», сказал он, «существует прекраснейший обычай: государство карает за обиды, причиненные частными лицами, и защищает обиженных. Мы с божьей помощью постараемся вскоре заставить тебя исправить обычаи царей для иллирян». По-женски, неразумно приняла Тевта вольную речь посла и рассердилась до такой степени, что, вопреки общенародным правам, послала погоню за отплывшими послами и велела убить дерзкого. По получении известия об этом в Риме римляне, возмущенные наглостью женщины, немедленно стали готовиться к войне, набирали легионы и снаряжали флот.

Со своей стороны и Тевта с началом весны снарядила суда в большем еще числе, нежели прежде, и снова отправила их в Элладу. Одни из них пошли прямо на Керкиру, другие зашли в гавань эпидамнян под тем предлогом, чтобы запастись водою и хлебом, а на самом деле для того, чтобы коварно завладеть городом. Когда эпидамняне по беспечности и легкомыслию пропустили иллирян, те вошли в город как бы за водою в препоясанных одеждах, но с мечами, спрятанными в сосудах, убили привратников и легко завладели входом в Эпидамн. Когда, согласно уговору, быстро явился от судов вспомогательный отряд, иллиряне соединенными силами овладели без труда большею частью стен. Несмотря на всю неподготовленность к неожиданному нападению, жители города отважно защищались и сражались, пока наконец иллиряне после продолжительного сопротивления не были вытеснены из города. Таким образом, эпидамняне по своей беспечности едва было не потеряли родины, но благодаря мужеству без всякого ущерба для себя получили урок на будущее.

Между тем вожди иллирян поспешно отчалили от берега и, соединившись с передовыми кораблями, пристали к Керкире, последовавшею затем высадкою навели ужас на жителей и приступили к осаде города. Очутившись в столь трудном положении, керкиряне в отчаянии отправили посольство к ахеянам и этолянам, вместе с ними и жители Аполлонии и Эпидамна, с просьбою о скорейшей помощи, дабы не дать иллирянам лишить их родины. Те сочувственно выслушали послов и во исполнение просьбы их сообща вооружили командою десять палубных кораблей ахеян, в несколько дней оснастили их и направились к Керкире в надежде освободить осажденных.

В силу союза иллиряне получили в подкрепление от акарнанов семь палубных кораблей, вышли против неприятеля в открытое море и у так называемых Паксов сразились с ахейцами. Корабли акарнанов и выстроившиеся против них ахейские сражались с равным счастьем и в стычках не терпели повреждений, хотя среди воинов и были раненые. Иллиряне связали свои суда по четыре вместе и так шли на неприятеля. Не заботясь о целости собственных судов и подставляя бока их под неприятельские удары, они тем самым помогали нападающим; зато ахейские суда, причинив повреждение иллирийским, в то же время зацеплялись за них, теряли способность к движениям, потому что сопряженные вместе иллирийские лодки повисали на носах их. Тогда иллирийцы перескакивали на палубы неприятельских кораблей и благодаря численному превосходству одолевали ахеян. Так они завладели четырьмя четырехпалубными судами и затопили со всею командой один палубный корабль, тот самый, на коем находился каринец Марг, человек, всю жизнь до самой смерти верно служивший союзу ахеян. Что касается ахеян, сражавшихся с акарнанами, то, заметив победу иллирян и полагаясь на быстроту своих кораблей, они за попутным ветром благополучно возвратились на родину. Одержанная победа придала самоуверенности полчищу иллирян, и теперь они продолжали осаду смело и беспрепятственно. Напротив, керкиряне после этих событий потеряли всякую надежду на спасение; некоторое время они выдерживали еще осаду, но затем заключили мир с иллирянами, допустив в свой город гарнизон, а вместе с гарнизоном и Деметрия из Фара. Немедленно после этого начальники иллирян вышли в море, пристали к Эпидамну и возобновили осаду города.

Около этого самого времени вышли из Рима один из консулов, Гней Фульвий, с двумястами кораблей, а другой – Луций Постумий с сухопутным войском. Гней намеревался прежде всего идти к Керкире, рассчитывая прибыть туда до окончания осады. Хотя он опоздал, тем не менее подошел к острову, желая и точно узнать судьбу города, и убедиться в верности заявлений Деметрия. Дело в том, что Деметрий был оклеветан перед Тевтою и боялся гнева ее, а потому через посланца обратился к римлянам с предложением передать им город и вообще все, что будет в его власти. Керкиряне обрадовались появлению римлян; по соглашению с Деметрием передали им гарнизон иллирян, а затем единодушно приняли предложение римлян и отдали себя под их покровительство, в нем только надеясь найти верную защиту на будущее время против посягательств иллирян. Римляне заключили дружественный союз с керкирянами и направились к Аполлонии, во всем последующем руководствуясь указаниями Деметрия.

В то же время и Постумий переправился из Брентесия в Эпир с сухопутным войском, состоявшим тысяч из двадцати пехоты и тысяч около двух конницы. Лишь только оба войска соединились и предстали перед Аполлонией, жители города, подобно керкирянам, приняли их к себе и отдались под защиту их, а римляне немедленно вышли в море, получив известие об осаде Эпидамна. Иллиряне, когда узнали о приближении римлян, сняли осаду и в беспорядке бежали. Под свою защиту римляне приняли и эпидамнян, затем пошли вперед внутрь Иллирии, причем покорили своей власти ардиэев. К ним явились многие посольства, между прочим, от парфинов и атинтанов; все они одинаково доверились покровительству римлян, которые приняли их в дружественный союз и потом пошли дальше к Иссе, ибо и этот город был осажден иллирянами. По прибытии на место они заставили иллирян снять осаду и также приняли под свое покровительство иссеян. Некоторые иллирийские города римляне по пути взяли приступом, в том числе и Нутрию; в этом последнем деле они потеряли не только многих солдат, но и несколько трибунов и квестора. Римляне захватили еще двадцать судов с добычей, взятою с соседних полей. Из числа тех иллирян, которые осаждали Иссу, одни фарияне в угоду Деметрию не понесли наказания, все прочие бежали врассыпную в Арбон. Тевта с весьма немногими иллирийцами укрылась в Ризоне, хорошо укрепленном городке, лежащем вдали от моря на реке того же имени. Покончив с этим, поставив в зависимость от Деметрия большинство иллирян и облачив его значительною властью, консулы вместе с флотом и сухопутным войском удалились в Эпидамну.

После этого Гней Фульвий отплыл в Рим с большею частью морского и сухопутного войска. На месте остался Постумий с сорока кораблями и, набрав в окрестных городах войско, зимовал там, дабы оказывать защиту как ардиэям, так и прочим народам, поставившим себя под покровительство римлян. К началу весны Тевта отправила к римлянам посольство и заключила с ними мир, по которому обязывалась уплатить наложенную на нее дань, очистить, за исключением нескольких местностей, всю Иллирию и – что касалось больше эллинов – не переходить за Лисс более как с двумя судами, и то безоружными. По заключении этого договора Постумий отправил к этолянам и ахейскому народу послов, которые по прибытии сюда впервые объяснили причины войны и переправы римлян в эти страны, рассказали следовавшие затем события и прочитали условия мира, заключенного римлянами с иллирийцами. Оба народа оказали им радушный прием, и послы возвратились к Керкире, избавив эллинов с помощью вышеназванного договора от сильных опасений; ибо в то время иллиряне были врагами не тех или других эллинов, но всех вообще. Такова была первая переправа римлян с войском в Иллирию и соседние части Европы».

Так, в 229 г. до н. э. керкиряне сочли для себя благом примкнуть к сильному соседу, тем более что римляне предоставили острову довольно широкую автономию. Это не пришлось по вкусу македонянам – последний эпирский царь Александр II (правил в 272–255 гг. до н. э., умер в 244 г.) ведь попал от них в зависимость, и вполне естественно, что они рассматривали все его земли, в том числе бывшие, как свои (а Керкира, судя по всему, после Александра II вновь ненадолго стала независимой). По крайней мере, македонский царь Филипп V (238–179 гг. до н. э., правил с 221 г.), внук Александра II по матери, заключая в 215 г. до н. э. договор с Ганнибалом (247–183 гг. до н. э.), прописал в нем следующее: «Если боги даруют нам победу в войне против римлян и их союзников, если тогда римляне пожелают войти в дружбу с нами, мы согласимся на это с тем, чтобы такая же дружба была у них и с вами, дабы римляне никогда не поднимали войны против вас, и не властвовали бы над керкирянами, аполлониатами, эпидамнийцами, а равно над Фаросом, Дималою, Парфипами и Атинтанией». То есть, несомненно, царь лукавил – отсутствие власти римлян над Керкирой подразумевало его собственную над ней власть. Крохотный отрывок из сочинения Полибия только и свидетельствует: «Филипп был возмущен непочтительностью керкирян». Аппиан просто пишет, предварительно рассказав о договоре македонянина с Ганнибалом: «Когда Ганнибал согласился на это, поклялся в соблюдении договора и в свою очередь послал послов принять клятвы от Филиппа, триера римлян захватила в пути послов обеих сторон и доставила их в Рим. Негодуя на это, Филипп напал на Керкиру, которая была союзницей римлян». Так что Филипп тоже был весьма беспокойным и деятельным царем-воином, могло казаться, что при нем вернулись времена диадохов, но в итоге он понес ряд поражений от родосцев, пергамцев и римлян. В последней битве, при Киноскефалах (июнь 197 г. до н. э.), доселе непобедимая македонская фаланга была разбита более маневренными римскими легионами. После этого Филипп стал как бы послушным подручным Рима, однако своему преемнику Персею (ок. 213–166 гг. до н. э., правил в 179–168 гг.) он завещал войну против римлян, к которой он сам готовился до своего последнего вздоха и которая и погубила македонское царство. После первоначального успеха Персея на театр действий III Македонской войны (171–168 гг. до н. э.) прибыл консул Луций Эмилий (ок. 229–160 гг. до н. э.), причем через Керкиру (Плутарх цитирует его речь, обращенную к римскому народу: «Отплыв из Брундизия… я за один день пересек Ионийское море и высадился на Керкире. На пятый день после этого я принес жертву богу в Дельфах, а еще через пять дней принял под свою команду войско в Македонии») и нанес македонянам сокрушительное поражение в бою при Пидне 22 июня 168 г. до н. э. Половина македонского войска пала (20 000 из 40 000), Персей бежал, но впоследствии был пойман. Плутарх пишет, что у этого братоубийцы не хватило смелости избавить себя от позора в день триумфа его победителя: «(Триумфальное) шествие было разделено на три дня, и первый из них едва вместил назначенное зрелище: с утра дотемна на двухстах пятидесяти колесницах везли захваченные у врага статуи, картины и гигантские изваяния. На следующий день по городу проехало множество повозок с самым красивым и дорогим македонским оружием; оно сверкало только что начищенной медью и железом и, хотя было уложено искусно и весьма разумно, казалось нагроможденным без всякого порядка: шлемы брошены поверх щитов, панцири – поверх поножей, критские пельты, фракийские герры, колчаны – вперемешку с конскими уздечками, и груды эти ощетинились обнаженными мечами и насквозь проткнуты сариссами. Отдельные предметы недостаточно плотно прилегали друг к другу, а потому, сталкиваясь в движении, издавали такой резкий и грозный лязг, что даже на эти побежденные доспехи нельзя было смотреть без страха. За повозками с оружием шли три тысячи человек и несли серебряную монету в семистах пятидесяти сосудах; каждый сосуд вмещал три таланта и требовал четырех носильщиков. За ними шли люди, искусно выставляя напоказ серебряные чаши, кубки, рога и ковши, отличавшиеся большим весом и массивностью чеканки. На третий день, едва рассвело, по улицам двинулись трубачи, играя не священный и не торжественный напев, но боевой, которым римляне подбадривают себя на поле битвы. За ними вели сто двадцать откормленных быков с вызолоченными рогами, ленты и венки украшали головы животных. Их вели на заклание юноши в передниках с пурпурной каймой, а рядом мальчики несли серебряные и золотые сосуды для возлияний. Далее несли золотую монету, рассыпанную, подобно серебряной, по сосудам вместимостью в три таланта каждый. Число их было семьдесят семь. Затем шли люди, высоко над головою поднимавшие священный ковш, отлитый, по приказу Эмилия, из чистого золота, весивший десять талантов, и украшенный драгоценными камнями, а также антигониды, селевкиды, чаши работы Терикла и золотую утварь со стола Персея. Далее следовала колесница Персея с его оружием; поверх оружия лежала диадема. А там, чуть позади колесницы, вели уже и царских детей в окружении целой толпы воспитателей, учителей и наставников, которые плакали, простирали к зрителям руки и учили детей тоже молить о сострадании. Но дети, – двое мальчиков и девочка, – по нежному своему возрасту еще не могли постигнуть всей тяжести и глубины своих бедствий. Тем большую жалость они вызывали простодушным неведением свершившихся перемен, так что на самого Персея почти никто уже и не смотрел – столь велико было сочувствие, приковавшее взоры римлян к малюткам. Многие не в силах были сдержать слезы, и у всех это зрелище вызвало смешанное чувство радости и скорби, которое длилось, пока дети не исчезли из вида. Позади детей и их прислужников шел сам царь в темном гиматии и македонских башмаках; под бременем обрушившегося на него горя он словно лишился рассудка и изумленно озирался, ничего толком не понимая. Его сопровождали друзья и близкие; их лица были искажены печалью, они плакали и не спускали с Персея глаз, всем своим видом свидетельствуя, что скорбят лишь о его судьбе, о своей же не думают и не заботятся. Царь посылал к Эмилию просить, чтобы его избавили от участия в триумфальной процессии. Но тот, по-видимому, насмехаясь над его малодушием и чрезмерной любовью к жизни, ответил: «В чем же дело? Это и прежде зависело от него, да и теперь ни от кого иного не зависит – стоит ему только пожелать!..» Эмилий недвусмысленно намекал, что позору следует предпочесть смерть, но на это несчастный не решился, теша себя какими-то непонятными надеждами, и вот – стал частью у него же взятой добычи». Что характерно, немногие беглецы с поля боя при Пидне спаслись на Керкиру. Катерина Канда-Кицу, приведя сначала версию основания города Кассиопи Пирром, пишет (пер. с греч. – Е.С.): «Согласно иной точке зрения, Кассиопи была основана эпиротами, бежавшими на Керкиру после поражения при Пидне». Интересно также, что цитированный нами Полибий в то время был гиппархом (начальником конницы) греческого подразделения при войске Эмилия и, надо полагать, мог лично принимать участие в этом знаменитом бою. Однако после этого он в числе 1000 знатных ахейцев был отправлен в Рим фактически в качестве заложника (167 г. до н. э.). Там он принимал довольно активное участие в римских военно-политических делах, всеми силами помогая родной Греции. Ему посчастливилось дожить до того времени, когда он в 150 г. до н. э. в числе оставшихся в живых 300 человек из этой тысячи получил разрешение вернуться на родину. Впрочем, там он долго не задержался: римлянам потребовался его опыт для грядущей расправы с Карфагеном, и вот состоялось его «второе пришествие» в мир римской политики, причем – через Керкиру, где он побывал в 149 г. до н. э., что записано им в его же собственной «Всеобщей истории»: «Когда от Манилия пришло в Пелопоннес к ахейцам письмо, в котором сказано было, что они окажут ему услугу, если постараются отправить в Лилибей мегалопольца Полибия, присутствие коего требуется государственными нуждами, ахейцы постановили исполнить письменную просьбу Манилия и послать Полибия. Мы отложили в сторону все дела и в начале лета отплыли в Лилибей, ибо по многим причинам почитали повиновение римлянам обязательным для себя. По прибытии на Керкиру мы нашли там новое письмо от консулов к керкирянам, уведомлявшее, что карфагеняне выдали уже им всех заложников и что сами готовы покориться им; тогда мы сообразили, что война кончилась, что нет в нас более нужды, и потому отплыли обратно в Пелопоннес». Три года спустя Полибий стал не просто свидетелем взятия и уничтожения Карфагена, о котором и поведал миру, но и сам приложил к этому свершению свой военный гений (с покорителем Карфагена, Публием Корнелием Сципионом Эмилианом (ок. 185–129 гг. до н. э.), Полибий был давно дружен, поскольку тот был сыном Луция Эмилия Павла Македонского, победителя Персея при Пидне, и, будучи заложником в Риме, греческий стратег был другом Эмилиева семейства). Павсаний свидетельствует: «Всякий раз, когда Сципион следовал увещеваниям Полибия, он добивался успеха. А в чем он не внял его увещеваниям, терпел, как рассказывают, неудачи».

Керкиру наконец на какое-то время осчастливил «Римский мир». Она стала популярным местом вояжа досужих путешественников, двигавшихся по маршруту Брундизий – Эпидамн, переименованный римлянами в Диррахиум, а порой и обосновывавшихся на «острове феаков»: известно, что Керкиру посещали многие известные римляне. Вспомним, во-первых, Марка Туллия Цицерона (106—43 гг. до н. э.), отметившего, что много состоятельных римлян владеют там виллами и поместьями (руины римских вилл и терм обнаружены в г. Керкира, а также в Кассиопи, Бэницэс и Мораитике; предположительно Цицерон останавливался в Кассиопи на 6 дней в 48 г. до н. э. – и там, видимо, как раз встретился с Катоном, см. ниже). Около 56 г. до н. э. на острове оказался Марк Порций Катон Младший (95–46 гг. до н. э.): Плутарх пишет об утрате им двух книг счетов по вывезенному им с Кипра для римского государства добра покончившего с собой местного царя Птолемея, из которых одна утонула вместе с одним из кораблей и его грузом, «…а другую он сам сохранял вплоть до Керкиры, где велел разбить на городской площади палатки, а ночью моряки, страдая от холода, развели такой громадный костер, что занялись палатки и книга погибла». Побывал Катон на Керкире и в черные для себя и всего дела Республики дни, когда Гней Помпей (106—48 гг. до н. э.) проиграл Юлию Цезарю (ок. 100—44 гг. до н. э.) Фарсальскую битву (48 г. до н. э.). Плутарх пишет: «После разгрома при Фарсале Катон принял такое решение: если Помпей погиб, он доставит воинов и всех своих подопечных в Италию, а сам будет жить изгнанником как можно дальше от тирана и его власти, если же Помпей жив, он сбережет ему войско во что бы то ни стало. С этим он переправился на Керкиру, где стоял флот, и хотел уступить командование Цицерону – бывшему консулу, тогда как сам он занимал в прошлом лишь должность претора, но Цицерон, уже приготовившийся отплыть в Италию, отказался». Узнав о смерти Помпея в Египте, Катон отправился со своими людьми в Африку, где, не пережив окончательного крушения республиканского дела, покончил с собой. Как видим на примере истории этих двух великих политиков, Керкира стала втягиваться в римское междоусобие, от которого и пострадала.

Впрочем, еще Гай Юлий Цезарь оставил в своих «Записках о гражданской войне» ряд упоминаний о том, как Керкира помогала его врагам. Например, перед началом решительной схватки с Помпеем керкиряне послали Гнею корабли: «Помпей имел в своем распоряжении целый год для собирания боевых сил; за это время и сам он не вел войны, и неприятели его не беспокоили. Он собрал много кораблей из Азии, с Кикладских островов, с Коркиры, из Афин, с Понта, из Вифинии, Сирии, Киликии, Финикии и Египта и распорядился построить большой флот также и во всех других местах». Когда Цезарь повел свой флот из Брундисия, враг попросту «проворонил» его, хотя именно на Керкире стояло наиболее сильное подразделение. Как обстояли дела, вновь свидетельствует их непосредственный участник, несравненный Гай Юлий: «(Помпей) решил перезимовать в Диррахии, Аполлонии и во всех приморских городах, чтобы не давать Цезарю переправляться через море, и с этой целью распределил свой флот по всему морскому побережью. Египетскими кораблями командовал Помпей-сын, азиатскими – Д. Лелий и Г. Триарий, сирийскими – Г. Кассий, родосскими – Г. Марцелл с Г. Копонием, либурнским и ахейским флотом – Скрибоний Либон и М. Октавий. А высшее руководство всем морским делом было предоставлено М. Бибулу; он же был и главнокомандующим всего флота. По прибытии в Брундисий Цезарь, созвав солдат на сходку, убеждал их: ввиду приближения конца их трудов и опасностей, они должны со спокойным сердцем оставить в Италии своих рабов и поклажу и сами сесть налегке, чтобы, таким образом, на кораблях очистилось место для большего количества солдат. Все свои надежды они должны возлагать на победу и на его щедрость. Все единодушно закричали, что его дело только приказывать: все, что он ни прикажет, они исполнят с охотой. Тогда он снялся с якоря на второй день до январских Нон, причем, как указано было выше, на корабли было посажено семь легионов. На следующий день он достиг берега и нашел тихую стоянку между Керавнийскими скалами и другими опасными местами. Здесь, без всяких повреждений в кораблях, он высадил своих солдат у того места, которое называется Палесте. Но гаваней он вообще остерегался в предположении, что они заняты противником. В Орике находились Лукреций Веспимон и Минуций Руф с восемнадцатью азиатскими кораблями, которыми они командовали по распоряжению Децима Лелия, а в Коркире стоял М. Бибул со ста десятью кораблями. Но первые не были уверены в своих силах и не решались выйти из гавани, хотя Цезарь взял с собою для прикрытия всего двенадцать военных кораблей, из которых только четыре было палубных. Что же касается Бибула, то он не успел придти во время, так как его корабли не были готовы к выходу в море и гребцы находились в разных местах: действительно, Цезарь показался у материка раньше, чем мог дойти даже слух о его приближении. Высадив солдат, Цезарь в ту же ночь отправил корабли назад в Брундисий для перевоза остальных легионов и конницы. Это дело он возложил на легата Фуфия Калена, поручив ему по возможности ускорить перевозку легионов. Но так как корабли эти слишком поздно отчалили от берега и пропустили ночной ветер, то на обратном пути с ними случилось несчастие. А именно Бибул, получив в Коркире известие о прибытии Цезаря, надеялся встретиться в море хоть с некоторой частью его грузовых судов, но теперь наткнулся на пустые, которых попало ему в руки около тридцати. Весь свой гнев и раздражение на собственный же недосмотр он излил на эти суда: он все их поджег и заодно сжег и матросов и владельцев кораблей в надежде, что это жестокое наказание будет устрашающим примером для других. После этой операции он занял флотом – по всем направлениям – все стоянки и берега от Сасонской до Курнкской гавани и организовал с большой тщательностью сторожевую службу, причем сам лично, несмотря на очень суровую зиму, проводил время на кораблях и не пренебрегал никаким трудом и служебным делом, – все это для того только, чтобы не пропустить к Цезарю ожидаемых им подкреплений…»

Итак, допустив Цезаря на материк, Бибул, базируясь на Орик, теперь старался не допустить его обратно на море: «Бибул… стоял со своим флотом у Орика. Он не давал Цезарю доступа к морю и к гаваням, но зато сам был совершенно отрезан от суши, потому что Цезарь расставил повсюду караульные отряды и, таким образом, держал в своих руках все побережье, не давая противнику возможности добывать дрова и воду и даже приставать к берегу. Положение было очень затруднительно, и Бибул так страдал от недостатка предметов первой необходимости, чго принужден был подвозить из Коркиры не только провиант, но также дрова и воду. Один раз случилось даже, что из-за очень бурной погоды помпеянцы вынуждены были собирать утреннюю росу с кож, которыми были покрыты корабли. Но все эти затруднения они выносили терпеливо и спокойно, не считая возможным обнажать берега и покидать гавани… Бибул, который много дней подряд не имел возможности сойти на сушу, тяжко заболел от холода и от напряженных трудов. Так как на море нельзя было лечиться и при всем том он не хотел покидать своего поста, то он не мог оправиться от болезни. После его смерти верховное командование над флотом не перешло к какому-либо одному лицу, но каждый отдельный командир распоряжался своей эскадрой, как хотел». Накануне Фарсальской битвы помпеянский флотоводец Д. Лелий, будучи отрезан противником от источников пресной воды, был вынужден привозить ее своим морякам «на грузовых кораблях из Коркиры и Диррахия», также и Помпею, запертому Цезарем под Диррахием, «пришлось по необходимости подвозить фураж дальним морским путем из Коркиры и из Акарнании».

В борьбе Марка Антония (ок. 83–30 гг. до н. э.) с Октавианом (63 г. до н. э. – 14 г. н. э.) остров принял сторону первого, и после его поражения в морской битве при мысе Акциум (2 сентября 31 г. до н. э.) Керкиру постигло возмездие: флотоводец (а вместе с тем друг и зять) Октавиана Марк Випсаний Агриппа (63–12 гг. до н. э.) обрушился на Керкиру и разорил ее так, что она еще долго не могла восстановить свое благосостояние (согласно Алкестису Специэри-Хорэми). Как пишет Катерина Канда-Кицу (пер. с греч. – Е.С.): «В отмщение Октавиан перебил (точнее, даже заколол. – Е.С.) детей и всех юношей и лишил Керкиру независимости, объявив ее римской епархией» (тогда этот термин не имел связи с Церковью, ибо, по определению, епархия «… до IV в. была единицей административного управления греко-римской империи под начальством эпарха и входила в состав диоцеза одной из 4‐х префектур, делясь сама на номы»). Ну, подобная кровожадность любившего казаться благодушным Октавиана Августа не должна удивлять того, кто лучше знаком с этим персонажем – он ведь не колеблясь приказал умертвить Цезариона – сына своего дяди и благодетеля Цезаря и египетской царицы Клеопатры (69–30 гг. до н. э., правила с 51 г.); договор с Антонием и Лепидом (ок. 89 – ок. 12 гг. до н. э.) в Бононии (нынешней Болонье, октябрь 43 г. до н. э.) – «второй триумвират» – был заключен буквально «на крови». Плутарх пишет об этом своеобразном «размене головами»: «Цезарь (т. е. Октавиан. – Е.С.)… через доверенных людей убеждал Цицерона домогаться консульства для них обоих вместе, заверяя, что, получив власть, править Цицерон будет один, руководя каждым шагом мальчика, мечтающего лишь о славе и громком имени. Цезарь и сам признавал впоследствии, что, боясь, как бы войско его не было распущено и он не остался в одиночестве, он вовремя использовал в своих целях властолюбие Цицерона и склонил его искать консульства, обещая свое содействие и поддержку на выборах. Эти посулы соблазнили и разожгли Цицерона, и он, старик, дал провести себя мальчишке – просил за него народ, расположил в его пользу сенаторов. Друзья бранили и осуждали его еще тогда же, а вскоре он и сам почувствовал, что погубил себя и предал свободу римлян, ибо стоило юноше получить должность и возвыситься, как он и слышать больше не хотел о Цицероне, заключил дружбу с Антонием и Лепидом, и эти трое, слив свои силы воедино, поделили верховную власть, точно какое-нибудь поле или имение. Составили они и список осужденных на смерть, включив в него больше двухсот человек. Самый ожесточенный раздор между ними вызвало имя Цицерона: Антоний непреклонно требовал его казни, отвергая в противном случае какие бы то ни было переговоры, Лепид поддерживал Антония, а Цезарь спорил с обоими. Тайное совещание происходило близ города Бононии, вдали от лагерей, на каком-то островке посреди реки, и продолжалось три дня. Рассказывают, что первые два дня Цезарь отстаивал Цицерона, а на третий сдался и выдал его врагам. Взаимные уступки были таковы: Цезарь жертвовал Цицероном, Лепид – своим братом Павлом, Антоний – Луцием Цезарем, дядею со стороны матери. Так, обуянные гневом и лютой злобой, они забыли обо всем человеческом или, говоря вернее, доказали, что нет зверя свирепее человека, если к страстям его присоединяется власть». Наконец, еще очень яркий эпизод, вспомнившийся автору при переводе слова «заколол, зарезал» – έσφαξε: Октавиан Август, взяв Перуджий, принес на алтаре Божественному Юлию, то есть своему покойному дяде Цезарю, 300 пленников, как о том пишет Тэтчер Тэйер в своем труде «Some inquiries concerning human sacrifices among the Romans». Так что – многое возможно. Мы ж не полагаем, что он это сделал лично…

Вместе со всем государством Керкира постепенно оправляется от потрясений и кровавых погромов и периодически отмечается в анналах истории. Ее во время своего путешествия по Востоку посетил поэт Альбий Тибулл (ок. 50 – ок. 18 гг. до н. э.), оставаясь там какое-то время из-за настигшей его болезни (ок. 27 г. до н. э.): «Двинетесь вы без меня, Мессала, по волнам эгейским. // О, вспоминай обо мне вместе с когортой своей! // Держит больного меня Феакия в землях безвестных. // Мрачная Смерть, молю, жадные руки сдержи!»

По свидетельству Публия Корнелия Тацита (ок. 57 – ок. 120 гг. н. э.), на Керкире в 19 г. н. э. была Агриппина Старшая (14 г. до н. э. – 33 г. н. э.) – дочь Агриппы и Юлии Старшей (39 г. до н. э. – 14 г. н. э.), дочери Октавиана. Она была женой Германика (15 г. до н. э. – 19 г. н. э.), внучатого племянника Августа, талантливого полководца, отравленного теми, кому он мешал протиснуться ближе к власти (назывались разные имена, включая самого императора Тиберия (42 г. до н. э. – 37 г. н. э., правил с 14 г. н. э.), видевшего в своем племяннике Германике, которого он вдобавок усыновил по приказу Августа, опасного претендента на престол). Так вот, отправившись с прахом мужа из Антиохии Сирийской в Рим, «…ни разу не прервав плаванья по бурному зимнему морю, Агриппина прибывает на остров Коркиру, лежащий против побережья Калабрии. Объятая горем и неспособная с ним совладать, она проводит там несколько дней, чтобы восстановить душевные силы». Все бы было ничего, да не отделаешься от мысли, что сынок-то у Германика с Агриппиной был – Калигула (12–41 гг., правил с 37 г.)! Так через одного венценосного выродка плавно подходим к другому – разумеется, Нерону (37–68 гг., правил с 54 г.). Этот кровавый шут, возомнивший себя артистом, приплывал на Керкиру… петь! Гай Светоний Транквилл (ок. 70 – после 122 гг.) пишет: «(Нерон) отправился в Ахайю. Побудило его к этому, главным образом, вот что. Все греческие города, в которых бывали музыкальные состязания, постановили послать ему венки кифаредов. Он принял венки с великой радостью, а послов, прибывших с ними, допустил к себе прежде всех и даже пригласил на дружеский обед. За обедом некоторые из них упросили его спеть и наградили шумными рукоплесканиями. Тогда он заявил, что только греки умеют его слушать, и только они достойны его стараний. Без промедленья он пустился в путь, и тотчас по переезде выступил в Кассиопе с пением перед алтарем Юпитера Кассия, а потом объехал одно за другим все состязания. Для этого он приказал в один год совместить праздники самых разных сроков, хотя бы их пришлось повторять, и даже в Олимпии вопреки обычаю устроил музыкальные игры… Когда он пел, никому не дозволялось выходить из театра, даже по необходимости. Поэтому, говорят, некоторые женщины рожали в театре, а многие, не в силах более его слушать и хвалить, перебирались через стены, так как ворота (театра) были закрыты, или притворялись мертвыми, чтобы их выносили на носилках… Победителем он объявлял себя сам… а чтобы от прежних победителей нигде не осталось ни следа, ни памяти, все их статуи и изображения он приказывал опрокидывать, тащить крюками и сбрасывать в отхожие места». Что ж, «пропел» он в Греции свою власть. Есть об этом хорошее стихотворение «Срок Нерону» относительно современного греческого поэта Константиноса Кавафиса (перевод Г. Фролова): «И бровью не повел Нерон, услышав // дельфийского оракула слова: // «Тебе опасны 73 года». // В избытке время есть для наслаждений! // Нерону 30 лет всего лишь. Предоставлен // богами щедрый ему срок // предотвратить столь отдаленную опасность. // Вот он, слегка усталый, возвратится в Рим, // приятна ведь усталость от поездки, // которая дни напролет одна услада // в гимнасиях, в театрах и в садах. // О вечера ахейских городов!.. // Но лучше нету сладострастной наготы… // Такие мысли тешили Нерона. // А в это время Гальба // в Испании готовил втайне войско. // И было Гальбе 73 года».

Период 68–69 гг. в Римском государстве известен, как «год четырех императоров», сменивших друг друга в Вечном городе: Гальба (3 г. до н. э. – 69 г. н. э.) сверг Нерона (убил себя 9 июня 68 г.), Отон (32–69 гг.) – Гальбу (убит преторианцами 15 января 69 г.), Вителлий (ок. 15–69 гг.) – Отона (покончил с собой после поражения 14 апреля 69 г.), Веспасиан (9—79 гг., правил с 69 г.) – Вителлия (убит 20 декабря 69 г. при штурме Рима воинами Веспасиана).

Вот Веспасиан – один из редких римских (да и вообще) императоров, о котором и писать приятно. Потому что как до принятия власти, так и после – это был скромный достойный человек, полный самоиронии, не запятнавший себя позором и преступлениями в эпоху прошлых царствований; хороший хозяйственник, прагматик. Скуповат был, правда, как сын бедного всадника и внук крестьянина, порой до смеха, этого не отнять («Деньги не пахнут» – его фраза по поводу учреждения первых в истории платных туалетов, прочно вошедшая в мировую фразеологию) – но для государственных дел и целей денег не жалел; принял государство в руинах – оставил крепким.

«Императорская чехарда», происходившая в Риме, застала его в Иудее, где он подавлял восстание; решив летом 69 г., что пора действовать и ему, он, оставив ведение боевых действий своему сыну Титу (39–81 гг., правил с 79 г.), отправился в Вечный город за приуготованным ему императорским венцом, причем через Керкиру, как о том пишет в «Иудейской войне» Йосеф бен Маттитьяху, натурализовавшийся в Риме как Иосиф Флавий (37 г. – конец I в.): «Когда Тит Цезарь был занят осадой Иерусалима, Веспасиан на грузовом корабле отправился из Александрии на Родос. Оттуда он плыл на триерах и заходил по пути во все города, встречавшие его со всею торжественностью. Затем он переправился из Ионии в Элладу, на Керкиру, а оттуда на мыс Япигий, откуда продолжал путешествие по суше». Вообще, интересные отношения были у Иосифа с Веспасианом. Побывавший по молодости в Риме и проникшийся римским духом и мировоззрением, Иосиф не по своей воле стал командиром части повстанцев и защищал от римлян Галилею, проявив довольно мужества и определенного полководческого таланта, обороняя крепость Иотапату. С ее падением он не последовал примеру немногих оставшихся иудеев, покончивших с собой, и сдался Веспасиану. При этом лукавый иудей предсказал Веспасиану верховную власть, что записал не только он сам в своем сочинении, что вполне естественно, но это отмечал даже римлянин Светоний (возможно, опираясь, опять же, на сочинение Иосифа, однако это свидетельствует о многолетней популярности в римской среде этого сюжета): «В Иудее… один из знатных пленников, Иосиф, когда его заковывали в цепи, с твердой уверенностью объявил, что вскоре его освободит тот же человек, но уже император». У Иосифа это расцвечено следующим восторженно-верноподданническим колёром: «Ты думаешь, Веспасиан, что, взяв меня в плен, ты получил всего-навсего Йосефа? Нет, я явился к тебе как вестник ожидающего тебя величия – иначе, если бы я не был послан к тебе самим Богом, то поверь, я хорошо знаю еврейский Закон и знаю, как подобает умереть полководцу. Ты отправляешь меня к Нерону? Зачем? Разве останутся на его престоле те, кто наследует ему до тебя? Ты, Веспасиан, ты Цезарь и Император, ты и твой находящийся здесь сын. Потому надень на меня самые крепкие твои оковы и сохрани меня для себя самого, ибо ты не только мой господин, Цезарь, ты господин земли и моря и всего человеческого рода, и если я всуе беспокою имя Бога, я действительно заслуживаю наказания строжайшим заключением». Тогда, казалось, Веспасиан не принял его слов всерьез и был склонен думать, что Йосеф придумывает все это ради собственного спасения. Но постепенно, поскольку Бог уже пробудил в нем стремление к императорской власти и возвестил ему о будущем скипетре и через другие предзнаменования, он стал верить». Правда, и это все было написано обласканным Флавиями Иосифом (недаром он присоединил к своему имени родовое имя Веспасиана и его сыновей) постфактум, когда отошли в мир иной и Веспасиан, и Тит (которому он тоже, как видим, «предсказал» верховную власть), так что насколько можно этому верить – вопрос. В целом правдивость эпизода под сомнение не ставится, хотя есть мнение, что фарисей и действительно большой знаток Моисеева Закона Иосиф, стараясь о своем спасении, просто «загрузил» Веспасиана массой пророчеств Писания о приходе Помазанника-Мессии, которым оказался, естественно, его собеседник, Веспасиан.

На этом наше повествование об античной истории Керкиры близится к концу, поскольку к тому же движется и сама Античность. I–II века н. э. свидетельствуют об определенном расцвете острова – последнем перед погружением в пучину эпохи варваров; на территории Старой Керкиры возводятся римские бани, стоя, одеон на агоре; в районе Анэмомилуса – верфи и склады. Скоро все это придет в разорение и упадок, но тогда будет уже другая эпоха – христианская, которая относится ко второй части нашего труда (для чего нам придется вернуться несколько назад, опять в I век н. э.); сейчас же будет сделано некоторое отступление, посвященное обзору античного наследия Керкиры, ныне доступного для созерцания.

Глава 10

В поисках античного наследия Керкиры

Античные руины на острове немногочисленны и далеко не так живописны, как блистательные храмы Аттики; тем не менее пытливый исследователь греко-римской архитектуры будет удовлетворен и этим. На периферии есть руины храма Аполлона в Роде; храм Зевса в Кассиопи, в котором пел Нерон, исчез бесследно (считается, что на его месте стоит главный храм местного монастыря); о римских термах в Кассиопи, Бэницэс и Мораитике мы уже упоминали в тексте. Основным «археологическим парком» является полуостров Канони на юге современного города Керкира, а его «сердцем» – многократно упомянутое ранее поместье Мон Репо. Теперь настало время поговорить о нем подробнее.

В глуби обильного зеленью старого парка, выходящего к морю, высится белый особняк с колоннами в неоклассическом стиле. Он был сооружен по приказанию английского верховного комиссара (считайте, правителя) Ионических островов лорда Фредерика Эдэма (Ионические острова, включая Корфу, принадлежали англичанам с 1814 по 1864 г.). В переводе с французского название поместья означает «Мой отдых», и комиссар «отдыхал» там со своей супругой, знатной корфиоткой Ниной Палатиану в 1828–1831 гг. С удалением англичан с острова поместье перешло к греческой королевской семье, владевшей им в качестве летней резиденции с 1864 по 1967 г.; мемориальная табличка на входных воротах поместья сообщает, что именно здесь в 1921 г. родился принц Филипп, впоследствии герцог Эдинбургский (ум. в 2021 г.) – супруг английской королевы Елизаветы II (р. в 1926 г., «царствует, но не правит» с 1952 г.). В 2001 г. музей виллы «Мон Репо» был открыт для посетителей. Упомянув вскользь некоторое количество картин, мебели, статуэток и прочих экспонатов, касающихся супругов Эдэм и семейства греческих королей, обратимся к античному отделу. Он невелик, однако дает некоторое представление об интересующей нас эпохе на Керкире, особенно если учесть, что местный археологический музей в 2014 г., когда автору довелось побывать на Корфу, был закрыт на аварийный ремонт (что, конечно, не помешает позже дать его «заочное» описание). В «Мон Репо» представлены находки конкретно из Старой Керкиры. Это надгробия, статуэтки из мрамора и терракоты (включая вотивные, приносимые по обету в храм Артемиды), сосуды, монеты, предметы быта (в том числе из раскопанных римских бань и домов – скребки, мраморная львиная голова-водомет, бронзовые зеркала и т. д.; интересно, что предметы выставлены на фоне современных картин, реконструирующих их употребление древними), антефикс (плинфа-щиток, устанавливаемая рядами по боковым фасадам) с изображением веселой архаической Горгоны, показывающей язык (аналогичная хранится в археологическом музее Корфу и атрибутируется, как принадлежавшая храму Геры (620–600 гг. до н. э.); не будем путать с огромным мраморным изображением Горгоны с фронтона храма Артемиды, хранящимся там же – о нем особый разговор).

Покинув особняк, перемещаемся по парку к руинам дорического храма Геры – читатель помнит, сколько важных событий, описанных Фукидидом, связано с ним. Увы, сообщить о нем можно немного, кроме того, что он – древнейший из известных нам храмов Керкиры; предположительно он был даже крупнее расположенного неподалеку храма Артемиды, второго по значимости (о его архитектуре известно чуть более, см. ниже). Исходя из сведений Фукидида, ясно, что храм Геры обладал правом убежища. Осталось от него совсем немногое, практически несколько заросших рядов камней; раскопки неспешно продолжаются. В нескольких минутах ходьбы от храма Геры находится дорический храм постройки 510 г. до н. э., неизвестно, какому божеству посвященный (есть предположение, что Аполлону, но информация не слишком серьезная); обнаружен он был случайно в 1822 г. британскими солдатами, отправленными на поиски воды во внезапно пересохшем источнике Кардаки; потому и храм этот обычно называют «Храм в Кардаки». Реконструированы несколько невысоких колонн, часть строения обвалилась в море.

Выйдя с территории «Мон Репо», отправляемся к византийскому храму (иногда именуемому монастырем) святых Феодоров – Тирона и Стратилата, интересному тем, что он возведен из камней стоявшего рядом античного храма Артемиды. От античного строения практически тоже ничего не осталось, исключая прямоугольный алтарь и стену эллинистической стои (на его руины случайно наткнулись французские солдаты в 1812 г. во время фортификационных работ на Канони). Кое-где видны сиротливые фрагменты фундамента в траве и пеньки колонн; вход на территорию закрыт. Дорический храм Артемиды был возведен в 590–580‐х гг. до н. э. из пористого известняка, имел ряд из 17 колонн в длину и 6 в ширину. О его удивительном фронтоне из собрания археологического музея мы поговорим чуть позже, пока же еще раз отметим расположенные неподалеку фрагменты двух башен северной стены Старой Керкиры и разбросанные по полуострову Канони (как на территории «Мон Репо», так и вне ее) раскопанные фрагменты фундаментов античных строений да кенотаф Менекрата на юге современного города. Мы еще вернемся на территорию Канони, когда поведем рассказ о византийском наследии Корфу, пока же сделаем обещанное беглое описание сокровищ местного археологического музея по доступной автору литературе. Досадно, что не довелось увидеть их воочию.

Настоящей жемчужиной собрания является колоссальный фрагмент скульптурного убранства фронтона храма Артемиды, изображающий архаическую Горгону в движении; она подпоясана двумя переплетенными змеями, по бокам от нее – ее дети, крылатый конь Пегас и Хрисаор, далее – два льва (или, по мнению некоторых, леопарда). Изображение таит в себе много загадок, равно как и само предание о Медузе Горгоне. Основа мифа известна: Медуза Горгона – это полуженщина-полудракон со змеями вместо волос, и ее взгляд окаменял все живое. Герой Персей при помощи Гермеса и Афины, использовав ряд волшебных и не очень предметов (типа шапки-невидимки, крылатых сандалий, начищенного до зеркального блеска щита и специальной сумки), отсек ей голову (при этом из тела Медузы вылетел крылатый конь Пегас и копьеносец Хрисаор), пару раз употребил волшебную силу взгляда Медузы в свою пользу, после чего передал голову Афине, повесившей ее на свою эгиду. «Нестыковки» начинаются при чтении классиков, в первую очередь – Гесиода, который пишет: «Граий прекрасноланитных от Форкия Кето родила… // Также Горгон родила, что за славным живут Океаном // Рядом с жилищем певиц Гесперид, близ конечных пределов // Ночи: Сфенно, Евриалу, знакомую с горем Медузу. // Смертной Медуза была. Но бессмертны, бесстаростны были // Обе другие. Сопрягся с Медузою той Черновласый // На многотравном лугу, средь весенних цветов благовонных. // После того как Медузу могучий Персей обезглавил, // Конь появился Пегас из нее и Хрисаор великий. // Имя Пегас – оттого, что рожден у ключей океанских, // Имя Хрисаор – затем, что с мечом золотым он родился». Под Черновласым (Кианохетом) имеется в виду бог морей Посейдон, брат Зевса. Учитывая это и еще слова «знакомая с горем», советский филолог и переводчик Яков Эммануилович Голосовкер, предпринявший любопытную реконструкцию древнейших пластов греческой мифологии в своей работе «Сказания о титанах», приводит трогательную историю доброй титаниды Медузы, девушки-кентавра, которую изнасиловал Посейдон, приняв облик черного коня: «Гиппий» – «Конный» – еще один из эпитетов Посейдона, конь был его животным, в которое он часто обращался, в том числе для похотливых целей – как, например, пишет Павсаний: «Когда богиня (Деметра) блуждала по земле, отыскивая свою дочь, говорят, Посейдон преследовал ее, желая с ней сочетаться; тогда Деметра превратилась в кобылу и паслась вместе с кобылами Онкия; но Посейдон догадался о ее обмане, сам уподобился жеребцу и в таком виде сочетался с Деметрой. Сначала Деметра гневалась на то, что случилось, но с течением времени прекратила свой гнев… По преданию аркадян, Деметра родила от Посейдона дочь, имя которой они не считают себя вправе делать известным среди непосвященных, и коня Арейона. Поэтому у них, у первых из аркадян, Посейдона стали именовать Гиппием (Конным). В доказательство справедливости своего рассказа они приводят стихи из «Илиады» и «Фиваиды». В «Илиаде» об этом самом Арейоне написано: «Даже хоть следом бы он на ужасном летел Арейоне, // Бурном Адраста коне, порождении крови бессмертной». В «Фиваиде» же говорится, что Адраст, когда бежал из-под Фив «В грязных одеждах и рваных стремительно гнал Арейона, // Масти, как сталь вороненая, был этот конь темнокудрый». На основании этих стихов они отстаивают мнение, что Посейдон <Темнокудрый> был отцом Арейона». Вспомним, что при смерти Горгона также родила крылатого коня – Пегаса. Так что предположение Я. Голосовкера, скажем так, не лишено оснований. Происшествие с Владыкой морей явно испортило характер Медузы, ну и так далее. Интересны собственные наблюдения автора над знаменитым барельефом Медузы в античном храме Аполлона в Дидимах, близ Милета (ныне Турция), описанные им в дорабатываемой сейчас версии книги «Святыни и древности Турции» (М.: Вече, 2020): «Шедевром мирового значения является барельеф с дидимской Медузой-Горгоной работы афродисиасских скульпторов. Остановимся на ней подробнее, потому что этот осколок Античности несет в себе огромную духовную тайну катарсиса – душевного очищения и очищения через страдание. Дидимская Медуза – вовсе не знаменитая улыбающаяся архаическая Горгона с Корфу. Вспомните родосского Лаокоона и его сыновей, обвитых змеями, или гигантомахию Пергамского алтаря – вот эллинистическое искусство, родственное дидимской Медузе. Насилие и страсти, навеки запечатленные в камне, боль физическая и духовная, и вместе с тем – ее преодоление: вот он, тот самый пресловутый катарсис. Та же Медуза – страшное пугало из древних мифов и детских сказок, змееволосая летающая дева, обращающая в камень всех одним своим взглядом – лишь в дидимском барельефе видна вся бездна ее страдания; пухлощекая, с ямочкой на подбородке, затравленным взглядом смотрит она на окружающий мир, ужасаясь учиненному над ней двойному насилию – физическому, что сотворил над ее цветущей беззаботной юностью молодой девушки-кентавра владыка морей Посейдон в облике черного коня, и моральному, когда, с ведома беззаботных олимпийцев, без малейшего своего желания свершившаяся над ней беда обратила ее в зловредного полудракона-женщину, мстящую всем неповинным за свое горе… «Познавшая горе» – такой эпитет дал Горгоне один из древнейших поэтов Греции Гесиод в своей «Теогонии»… Только высочайшее искусство мастера могло заставить безжизненный камень рассказать вдумчивому человеку всю трагедию несчастной титаниды из племени сверженных олимпийцами и обращенных в хтонические чудища богов». И таким образом мы подходим к справедливому замечанию А. Специэри-Хорэми, которым он заключает свое описание керкирской Горгоны (пер. с англ. – Е.С.): «Выдающимся по своему размеру и художественному исполнению является фронтон с барельефом Горгоны (585 г. до н. э.), украшавший западный фасад дорического храма Артемиды. Это самый старый из сохранившихся каменных фронтонов. Солидная работа как по размеру (общей шириной в 17 м и высотой в 3.18 м), так и по исполнению, она показывает, насколько в то время продвинулось коринфское искусство, когда монументальная скульптура только еще зарождалась. Она изображает в центре бегущую направо Горгону, ее колени изогнуты, а ее тело и чудовищное лицо повернуты к зрителю. Глаза выпучены, язык высунут, а толстые локоны волос, заканчивающиеся змеиными головами, обрамляют этот ужасный облик. По обеим сторонам – ее дети, Хрисаор и Пегас (крылатый конь), которые, согласно мифу, родились из крови их матери, когда Персей отсек ей голову, не глядя в ее глаза, чтобы не обратиться в камень. Центральная сцена обрамлена двумя огромными леопардами (существами с головами львов и телами пантер), чьи головы повернуты к зрителю. В истолковании (скульпторами) этого мифа возникают проблемы. Персей, главный герой, отсутствует. Горгона показана живой вместе с ее детьми, которые, согласно мифу, родились в момент смерти своей матери. Наконец, леопарды являют собой новый элемент, явно связанный с Горгоной. Это явно не представляет (сюжет) обезглавливания Горгоны и рождения (при этом) ее детей, это – сверхъестественное явление всемогущего божества, богини природы, в сопровождении укрощенных диких зверей. Поскольку это атрибуты, наблюдаемые также и у самой Артемиды, скульптор, возможно, изобразил богиню в виде Горгоны, как «владычицы зверей», какой эпитет ей дает Гомер». Опять, выходит, в чем-то прав Я. Голосовкер: не была Горгона изначально зловредным пугалом, но неким природным божеством, и возможно, даже благим – отчего-то ведь всегда улыбаются архаичные Горгоны?..

В эту же копилку наблюдений за Горгонами для подтверждения нашего вывода положим и вышивку на ткани из собрания Исторического и этнографического музея Крита в Ираклионе. Там в довольно наивной манере вышита гигантская черноволосая русалка, увенчанная короной и тремя ожерельями; в одной руке она держит рыбу, а другой тянет за якорь целый… броненосец: казематный, двухмачтовый, двутрубный, под греческими флагами. Тип корабля однозначно позволяет датировать вышивку концом XIX в. Так вот, над головой русалки – надпись: «Гοργόνα η θεά της θαλάσσης» – «Горгона, богиня моря». Лишнее доказательство тезиса о Горгоне как благом божестве природы.

В «зале Горгоны» представлены и иные фрагменты скульптурного убранства храма Артемиды – титаномахия (борьба богов-олимпийцев с титанами; различимы Зевс, поражающий молнией Иапета, и Посейдон, готовый ударить копьем Крона или Рею); Приам вне стен Трои, которому угрожает смертью сын Ахилла Неоптолем; фигура воина из предполагаемого поединка Ахилла и Мемнона. Из прочих экспонатов нельзя не отметить льва с кенотафа Менекрата (о нем мы писали ранее) конца VII в. до н. э. Замечательный образец коринфского искусства – этот очаровательный, добрый лев. Достоин внимания фрагмент известнякового фронтона храма из Фигарето (500 г. до н. э.) с изображением дионисийского пиршества. Изображены сам бог вина Дионис с рогом для питья, юноша с чашей (оба на что-то внимательно смотрят – это «что-то» находилось в середине фронтона и, увы, было утрачено); с возлежащими находятся лев (под их пиршественным столом) и большой молосский пес около кратера – сосуда, в котором смешивали воду и вино: пить вино неразбавленным греки почитали за варварский обычай, ибо пили они за трапезой не для опьянения, а для разговора; кроме того, зачастую вино служило просто для обеззараживания воды, как, например, в более позднее время в Константинополе; с молосским же псом, известным своей свирепостью, порой сравнивал себя философ-киник Диоген, согласно его биографу Диогену Лаэртскому: «На вопрос, он собака какой породы, ответил: «Когда голоден – мальтийская (т. е. ласковая. – Е.С.), когда сыт – молосская, то есть из той породы, которую большинство хвалят, но из боязни быть покусанными идти с ними на охоту не отваживаются. Так и со мной вы не можете жить, опасаясь укусов совести». В этом фронтоне А. Специэри-Хорэми видит работу местной, керкирской школы скульпторов, сложившейся, однако, под влиянием коринфской.

Из прочего упомянем железный посеребренный шлем, железный с золотой отделкой доспех, меч и иные предметы рубежа IV–III вв. до н. э. из могилы в Продроми в Феспротии, надгробия, коринфские вазы и их керкирские копии, различные сосуды, монеты, вотивные статуэтки и архитектурные фрагменты из разных храмов, изделия из бронзы (треножник, статуэтка пирующего 570 г. до н. э., фигурка льва VI в. до н. э. с поднятой лапой и повернутой назад головой; «геометрическая» лошадь VIII в. до н. э., гиря, погребальная урна, медицинские инструменты), антефикс с Горгоной из храма Геры и львиная голова-водовод (аналогичные выставленным в «Мон Репо»), вырезанное из слоновой кости лицо сирийской работы VI в. до н. э., маски, фрагменты фриза с изображением боя греков с амазонками, образцы скульптуры периода IV–I вв. до н. э. из Старой Керкиры и Кассиопи, включая голову сатира, бюсты историка Фукидида, поэта Менандра и философа Пиррона из Элиды, фрагменты статуй.

Однако ознакомление с античным наследием на острове будет неполным, если не упомянуть про несколько экспонатов из собрания музея Азиатского искусства, размещенного во дворце святых Михаила и Георгия – бывшей резиденции английского верховного комиссара Ионических островов (статуя одного из них, уже упомянутого ранее Ф. Эдэма, стоит перед входом во дворец). Дворец был выстроен в георгианском стиле и использовался так же, как Ионический сенат и палата орденов св. Архангела Михаила и св. Георгия Победоносца (там доныне хранятся образцы орденов, орденские одеяния, списки кавалеров), позже (до 1913 г.) – как резиденция греческой королевской семьи. Музей интересен собранием экспонатов стран Востока, многие годы собираемыми греческими дипломатами; и вот, среди всего этого великолепия, описание которого, к сожалению, не укладывается в рамки данной книги, мы видим… Да, слово «уникальный» стало очень уж затасканным, к сожалению, но здесь – именно тот случай. Потому что иначе не назвать те несколько произведений индийского искусства, которые изваяны древними мастерами… по древнегреческим образцам и канонам! Встреча культур произошла, естественно, после проникновения войска Александра Македонского в Индию; но после войны пошла в ход дипломатия, союзы, межэтнические браки; и вот уже Селевк Никатор, диадох Македонского (ок. 358–281 гг. до н. э., правил основанным им царством Селевкидов с 312 г.), ведет на врагов 500 слонов, подаренных ему (за территориальные уступки) его тестем – раджой Чандрагуптой (правил ок. 316–293 гг. до н. э.), дедом знаменитого Ашоки (правил в 268–232 гг. до н. э.), и благодаря этим «танкам Античности» одерживает победу над Антигоном Одноглазым в битве при Ипсе (301 г. до н. э.). Буддийские миссионеры благодаря прорыву Македонского с принятием Ашокой буддизма появляются в Сирии, Египте, Кирене и, наконец, Европе – сначала Эпире и Македонии, затем далее; а с другой стороны, с 180 по 10 г. до н. э. в Северной Индии существует индо-греческое царство, повелитель которого Менандр I (правил в 165–130 гг. до н. э., по-индийски – Милинда), известный по одной из классических книг древнего буддизма – «Вопросы Милинды» – вел богословские диспуты с буддистами и в итоге сам принял учение Будды (есть мнение, основанное на «Моралиях» Плутарха и данных археологии и нумизматики, что после смерти он был признан архатом – просветленным, вырвавшимся из круга перерождений, святым). Монеты и скульптуры индо-греческого царства, дошедшие до нас, иллюстрируют интереснейший синтез двух культур – греческих нимф с непомерными задами индийских якшинь, будд, имеющих довольно уловимое сходство с Александром Македонским и Аполлоном Бельведерским, гладиатора в спокойной традиционной позе вооруженного индийского божества, и т. д. И вот это индогреческое искусство мы видим и в музее Корфу! Кому, например, не известен типичный римский саркофаг с масками Горгон, эротами и гирляндами? Но вот индийский вариант той же темы – барельеф с масками, гирляндами и эротами. Но последние настолько жирны, что вспоминаешь вовсе не античных эротов, но целлюлитных дам позднего Рубенса; да и гирлянда толста, так что бедные эроты еле-еле ее держат, причем ее не меняющаяся на всем протяжении барельефа толщина и своеобразная чешуя заставляют подозревать в ней, скорее, фрагмент какого-то удава. Пара барельефов с грузными сидящими крылатыми молодцами, несомненно, отдает Античностью, а еще больше – барельеф с сидящей богиней: она, правда, как и положено красавице-индуске, широка и грудаста, одеяние ее – гибрид между хитоном и сари, прическа – ближе к греческой, с висящими по бокам локонами; на голове просматривается нечто, аналогичное модию (мере для зерна) на античных статуях Аида и греко-египетских Сераписа и Деметры-Исиды эпохи эллинизма; позади головы – плоский круглый нимб, отлично известный в древнеиндийской скульптуре начала нашей эры (греко-римские статуи его не знали, только поздние мозаики; в какую же сторону шло заимствование?); но главное – богиня держит огромный рог изобилия – тот самый рог божественной козы Амалфеи, вскормившей младенца-Зевса, «иконографию» которого ни с чем нельзя перепутать. Такой был в руках античной Деметры (Цереры), богини урожая. Надо полагать, и эта греко-индийская богиня была Деметрой или каким-либо ее местным аналогом. К сожалению, сделанные автором фото – низкого разрешения и качества, и если они все же не войдут в это издание, остается надеяться, что хотя бы сделанное им описание отчасти обрисует эту интереснейшую и действительно уникальную черту Античности, встречу с которой подарил, опять же, остров Корфу.

Часть 2

Корфу – слишком лакомый кусок: череда завоеваний

Глава 1

Когда Керкира становится Корфу…

Следующие две части данного труда могли бы иметь подзаголовок, который широко известен благодаря старому советскому фильму о взятии адмиралом Ушаковым занятого французами острова Корфу – «Корабли штурмуют бастионы». Но автор «распространил» его на всю историю острова в нашу эру; во-первых, потому что, действительно, речь пойдет о многих морских нападениях на Керкиру-Корфу, в том числе весьма широкомасштабных, в первую очередь турецких. А затем – чтобы штурмовать бастионы, их сначала нужно возвести, а это относит нас к византийско-венецианскому периоду истории; именно в византийскую эпоху происходит перемещение разоренного и затерроризированного варварами населения Керкиры на малоприступный полуостров, занятый ныне Старой крепостью; наконец, сама Византия рождается на руинах старой Римской империи вскоре после принятия христианства. Так что ретроспектива довольно логичная, и наш рассказ о том, как Керкира стала Корфу, начинается с просветительской миссии на острове святых Иасона (Ясона) и Сосипатра – апостолов «от семидесяти» (то есть второго, более массового «призыва» учеников Иисусом Христом): «…Избрал Господь и других семьдесят учеников, и послал их по два пред лицем Своим во всякий город и место, куда Сам хотел идти, и сказал им: жатвы много, а делателей мало; итак, молите Господина жатвы, чтобы выслал делателей на жатву Свою. Идите! Я посылаю вас, как агнцев среди волков… Слушающий вас Меня слушает, и отвергающийся вас Меня отвергается; а отвергающийся Меня отвергается Пославшего Меня» (Лк. 10: 1–3, 16). Впрочем, поскольку некоторые (или даже многие) из этих 70 оставили Учителя (см.: «Многие из учеников Его, слыша то, говорили: какие странные слова! кто может это слушать?… С этого времени многие из учеников Его отошли от Него и уже не ходили с Ним. Тогда Иисус сказал двенадцати: не хотите ли и вы отойти?» (Ин.: 6: 60, 66–67), позднее вместо отпавших от миссии до заветного числа (70 или 72) принимались иные люди, сподвижники Христа или главных апостолов.

Иасон – по преданию, родом из киликийского города Тарс, как и святой первоверховный апостол Павел, которому он был родственником, как и Сосипатр – о том свидетельствует сам апостол Павел в послании к Римлянам: «Приветствуют вас Тимофей, сотрудник мой, и Луций, Иасон и Сосипатр, сродники мои» (Рим. 16: 21). Этот же Иасон упоминается в «Деяниях апостолов» при следующих обстоятельствах: «Пройдя через Амфиполь и Аполлонию, они (Павел и его спутники. – Е.С.) пришли в Фессалонику, где была Иудейская синагога. Павел, по своему обыкновению, вошел к ним и три субботы говорил с ними из Писаний, открывая и доказывая им, что Христу надлежало пострадать и воскреснуть из мертвых и что Сей Христос есть Иисус, Которого я проповедую вам. И некоторые из них уверовали и присоединились к Павлу и Силе, как из Еллинов, чтущих Бога, великое множество, так и из знатных женщин немало. Но неуверовавшие Иудеи, возревновав и взяв с площади некоторых негодных людей, собрались толпою и возмущали город и, приступив к дому Иасона, домогались вывести их к народу. Не найдя же их, повлекли Иасона и некоторых братьев к городским начальникам, крича, что эти всесветные возмутители пришли и сюда, а Иасон принял их, и все они поступают против повелений кесаря, почитая другого царем, Иисуса. И встревожили народ и городских начальников, слушавших это. Но сии, получив удостоверение от Иасона и прочих, отпустили их» (Деян. 17: 1–9).

Церковное предание говорит о его последующем служении в Коринфе, а затем он стал епископом в родном Тарсе, где и скончался мученической смертью.

Сосипатр, другой родственник апостола Павла, был родом из македонской Верии. В «Деяниях» сказано: «По прекращении мятежа (в Эфесе. – Е.С.) Павел, призвав учеников и дав им наставления и простившись с ними, вышел и пошел в Македонию. Пройдя же те места и преподав верующим обильные наставления, пришел в Елладу. Там пробыл он три месяца. Когда же, по случаю возмущения, сделанного против него Иудеями, он хотел отправиться в Сирию, то пришло ему на мысль возвратиться через Македонию. Его сопровождали до Асии Сосипатр Пирров, Вериянин, и из Фессалоникийцев Аристарх и Секунд, и Гаий Дервянин и Тимофей, и Асийцы Тихик и Трофим» (Деян. 20: 4). Жизнь свою, согласно Преданию, он закончил в Иконии, пострадав при Нероне около 64 г.

К прискорбию, церковное Предание зачастую вовсе не является историческим свидетельством – не то что, к примеру, строки Фукидида, и жития святых, выстроенные по тому или иному слишком уж схематическому плану, никогда не явятся аналогом биографий Плутарха (об этом можно долго и аргументированно писать, однако, пожалуй, не в рамках этой книги и темы). Поэтому относиться к НЕДОКУМЕНТИРОВАННОЙ ИНФОРМАЦИИ, происходящей из церковных источников, разумеется, надо с большой дозой скепсиса, порой просто как к сказке, и принимать что-то подобное ПОЛНОСТЬЮ в расчет не рекомендуется даже ввиду отсутствия каких-либо солидных исторических свидетельств. Отрицать вовсе – путь тоже не совсем продуктивный, поскольку в тех или иных житиях древних святых, бывает, что и попадается весомое историческое зерно (например, акты лионских мучеников, часть жития свт. Николая Мирликийского, отделенная от смешанного с ним жития Николая Пинарского – тоже ликийского епископа, но VI века, и др.). Вот, согласно одной «ветви Предания», Иасон и Сосипатр скончались мученически в Малой Азии. На Корфу уверены, что они покоятся в посвященном их памяти стоящем доныне византийском храме, по обе стороны от престола. «Гибридные версии» говорят о посещении апостолами Керкиры после оставления ими своих святительских постов в Тарсе и Иконии (???), а также о гибели на Керкире одного лишь Сосипатра в правление Калигулы. В общем, кратко говоря, после очищения легенды от чудес неуязвимости, воскрешения мертвых, вовремя спасающего девственность дочери царя (ну откуда на Керкире царь при римлянах???) медведя и крайне удачного своевременного потопления гонителя, «как в древности фараона», получается такой вариант развития событий, вполне могший иметь место в действительности. Апостолы Иасон и Сосипатр прибыли с проповедью на Керкиру в 63 г. и, в числе прочих, обратили в христианство дочь Керкилина – правителя острова, которую зовут Керкира (как и остров). Отец велел повесить дочь на дереве и расстрелять из луков; также были казнены многие иные христиане, в том числе семерых сварили в котле со смолой (Саторния, Иакисхола, Фавстиана, Ианнуария, Марсалия, Евфрасия и Маммия), одного разрубили по кускам (не названного по имени обратившегося темничного стража), одного (анонимного насильника-эфиопа, обратившегося «мурина») не указано, как именно казнили, четверых сожгли (Зинона, Евсевия, Неона и Виталия); подверглись пытке и апостолы – и при Керкилине, и при следующем правителе, однако потом они были обратившимся преемником Керкилина освобождены и продолжили проповедь. Скончались мирно и в глубокой старости. Читатель может задаться вопросом, почему автор спокойно и без эмоций пересказывал мифы древних греков и столь ядовито ополчился на христианские легенды. Ответ очевиден – греков никто НЕ ЗАСТАВЛЯЛ верить, например, в самостоятельные путешествия отсеченного уранова члена по волнам Средиземного моря, любовные похождения Зевса или Афродиты и т. д., каждый верил в меру своего умственного развития и душевного склада (отвратительные процессы над Сократом (ок. 470–399 гг. до н. э.) и Протагором (ок. 485 – ок. 410 гг. д н. э.) – пара мерзких рецидивов, да в первом случае далеко не в религии было дело, а в том, чтоб совместными усилиями устранить зеркало, в котором афинская «демократия», пороки властей и буржуйчиков безжалостно отражались во всем своем бесподобном уродстве). Современный китайский философ Фэн Ю-Лань тонко и емко отметил грань между религией и поэзией: «И религия, и поэзия суть плод воображения человека. Обе они смешивают фантазию с реальностью. Различаются же они тем, что религия принимает свои утверждения за истину, а поэзия – за вымысел. Создаваемое поэзией не есть реальность, и поэзия прекрасно отдает себе в этом отчет. Поэзия, тем самым, обманывает себя, но это сознательный самообман. По духу своему она не нужна, но она и не противоречит науке. В поэзии мы обретаем эмоциональное удовлетворение, не препятствуя при этом прогрессу интеллекта». И столь же верно писал исследователь античных религий Ф. Зелинский: «Сам по себе спор Ария и Афанасия о естестве Христа был так же безобиден, как во времена оны спор Лицея и Стои о естестве богов – как споры, они вполне аналогичны. То, что их отличает – это в христианском споре переход от слов к делу, от диспута к гонению; это – несчастное убеждение, что от принятия той или другой теории зависит спасение души, что одна из них от Бога, а другая – от дьявола». Религия эллинов была религией радости. У нас же доныне любое сомнение в действительности той или иной фантазии древнего христианского писателя (говорю не о богословии, а в первую очередь, о житиях и прочих «благочестивых побасенках») вызывает яростный вопль «верующих». Хорошо писал барон-просветитель Гольбах (1723–1789 гг.): «Чтобы быть хорошим христианином, весьма важно не иметь мозга вовсе или иметь мозг недоразвитый. При помощи исповедника, наставника или монастыря можно у детей задержать развитие этого органа». С этим ничего, к сожалению, не поделаешь – «фанатизм – святое исступление, или священная зараза, охватывающая христиан, у которых сердце кипит, а мозг бездействует. Эта болезнь входит через уши. Против нее равно бессильны здравый смысл и насильственные меры воздействия. Наилучшее лечение – бульонами, ваннами и разумными развлечениями»; печальные последствия фанатизма мы наблюдаем с IV века н. э. и доныне, от «истребителей язычества» и самих язычников, потом еретиков, и до ИГИЛ; но вернемся к убежденной серости и слепой вере в небывальщину. Это не так безвредно и с теоретической точки зрения, как может показаться, ибо легенда хороша для фольклора, но когда ее пытаются освятить авторитетом богословия, возникает парадокс – самая дикая фантазия преподносится как первостатейная неоспоримая истина, в то время как ложь есть не что иное, как нарушение 10-й заповеди и исполнение воли отца лжи – диавола (Ин. 8: 44). Потому что если «верить» только потому, что так положено и предписано… Из масс мы получаем ослов (для них стало бы невиданным откровением, что такие столпы богословия IV–V вв., как Иоанн Златоуст, Василий Великий, Григорий Назианзин, Григорий Нисский – настолько высоко ценили разум и творчество, что именно в них полагали те самые Божии «образ и подобие», по которому Бог сотворил человека – впрочем, именно поэтому современная Церковь не любит древних богословов); из людей умных – либо распинающих собственный разум («Верую, ибо абсурдно» – Тертуллиан (ок. 160 – ок. 230 гг.), либо фарисействующих лицемеров. Вот святитель Филарет (Дроздов) (1782–1867 гг.) писал: «Если бы в Библии было написано, что это не кит проглотил Иону, а Иона – кита, я бы поверил и в это». Вряд ли это твердость веры, это горькая усмешка вынужденного к такой вере интеллигента. Истинная вера, по мнению Льва Толстого (1828–1910 гг.), не может и не должна насиловать разум. Можно с умилением читать о льве св. Герасима при Иордане – потому что даже если именно так и не было, то вполне могло бы быть, зная доброту некоторых людей и зверей, но, читая о разглагольствующем с отрезанным языком Романе или о том, как мученице Акилине воткнули в мозг через ухо раскаленный прут, после чего она еще продолжала жить, говорить и действовать, право, хочется предложить тем, кто это написал и заставляет в это верить, самим попробовать испытать свою праведность пред Богом подобным способом – а вдруг получится?

Итак, ввиду относительной древности «побочных» свидетельств (базилика св. Керкиры постройки 450 г. (вопрос, правда, носила ли она это посвящение с V века? Ниже увидим, что даже в 1848 г. ее под этим наименованием сами корфиоты и не знали!), византийский храм Иасона и Сосипатра XII в. (если он тоже носил это посвящение с самого начала!), наконец, источники, которыми пользовался свт. Димитрий Ростовский (1651–1709 гг.) при составлении жития) действительность миссии христианских проповедников на Керкире отрицать не будем. Даже баснословный эпизод с тем, как Керкилин отдал свою дочь на поругание эфиопу, а ее спас вовремя появившийся медведь – ursus ex machina – если вычесть последнее, добавляет истории правдоподобия, хотя начисто лишает ореола сохранения девственности неисчислимыми мученицами, «христовыми агницами» – дело в том, что, согласно римскому законодательству, нельзя было предавать смерти девственниц, поэтому, в подобных случаях, в обязанности палача перед исполнением приговора входило также обязательное дефлорирование приговоренной. Об этом свидетельствует Тацит в своих «Анналах», рассказывая об участи дочери временщика Сеяна: «Девочка была до того еще несмышленой, что спрашивала, за какой проступок и куда ее тащат, говорила, что она больше не будет так делать, пусть лучше ее постегают розгами. Писатели того времени передают, что так как удавить девственницу было делом неслыханным, то палач сперва надругался над нею, а потом уже накинул на нее петлю». Разворошив эту тему, отметим, что еще доказательством может служить сообщение Евсевия Кесарийского (ок. 260 – ок. 349 гг.), автора «Церковной истории» и подлинного свидетеля гонений на христиан (с 305 г.) при Диоклетиане (244–311 гг., правил в 284–305 гг.) и Галерии (250–311 гг., правил с 293 г.). Вот, он пишет о мученицах Домнине, Веронике и Просдокии (как их именует св. Иероним (342 – ок. 420 гг.): «Была в Антиохии некая святая и дивная по своей душевной добродетели женщина, известная красотой, богатством, родовитостью и доброй о себе славой. Двух своих дочерей воспитала она в правилах истинной веры; были они в расцвете юности и красоты. Злобные завистники всеми силами старались выследить, где они скрываются. Узнав, что они живут в другой стране, их хитростью вызвали в Антиохию, и они попали в ловушку, расставленную воинами. Мать, видя в безвыходном положении себя и детей, изобразила дочерям все те же ужасы, какие готовят им люди; самой страшной и непереносимой была угроза непотребным домом. Она сказала дочерям, что ни они, ни она и краем уха не должны слышать об этом, сказала, что предать свою душу в рабство демонам страшнее всякой смерти и хуже всякой гибели, и предложила единственный выход – бегство к Господу. Дочери утвердились в этой мысли, пристойно окутались своими плащами, на полпути попросили у стражи разрешения отойти немного в сторону и бросились в реку, протекавшую рядом. Таковы были эти женщины». Святители Амвросий Медиоланский (ок. 340–397 гг.) и Иоанн Златоуст (ок. 347–407 гг.) упоминают еще Пелагию Антиохийскую, в 15 лет бросившуюся от гонителей с крыши, облачившись перед тем в лучшие одежды, именно чтобы соблюсти девство (303 г.). Примеры можно было бы умножить вплоть до святой сербки Яглики Аджич (Пивской), бросившейся в огонь от насильников-фашистов в 1943 г. (даже если не брать в расчет решивших ценой жизни сохранить не потерянное в супружестве девство, а просто супружескую чистоту – как жена префекта Рима из другого рассказа Евсевия или святая княгиня Евпраксия Рязанская (убилась с сыном-младенцем в 1237 г., чтоб не стать батыевой наложницей); факт в том, что Церковь, вообще выступающая категорически против самоубийства, подобные акты в качестве суицида не рассматривает, что явно из прославления в лике святых погибших таким образом. Есть даже прецедент с мужчиной – святым Филонидом, епископом кипрского города Курион, который при том же Галерии покончил с собой, будучи приговорен к изнасилованию сатирами – очевидно, во время дионисийских мистерий или представления в театре. Вообще, римляне любили устраивать на потеху толпы кроваво-сексуальные шоу (не этим ли же вырожденческим интересом живет наше телевидение?), но об этой беспредельной глубине, которой может достичь проявившееся в римских театральных постановках человеческое скотство, и писать противно: на сценах амфитеатров часто показывались живые мифы, в т. ч. самые сальные – соитие царицы Пасифаи с быком, насилие Нептуна над Амимоной, соитие с ослами (зафиксированное Апулеем (ок. 125 – ок. 170 гг.) в его «Метаморфозах») и тому подобное (это относительно подробно описывает Э. Ренан (1823–1892 гг.) в своем капитальном труде «История происхождения христианства», мы сильно уклонились бы от темы, цитируя или пересказывая его; вот хотя бы фрагмент рассказа Светония о нероновых временах: «В одной из этих плясок представлялось, как бык покрывал Пасифаю, спрятанную в деревянной телке, – по крайней мере, так казалось зрителям; в другой – Икар при первом же полете упал близ императора и своею кровью забрызгал и его ложе и его самого».

Другое дело, что, высказавшись в пользу достоверности одного из эпизодов жития св. Керкиры, следует отметить, что сама она все же могла быть персонажем, скорее, легендарным, нежели историческим, и все дело в ее имени, созвучном названию острова. Для любого незашоренного исследователя поздней Античности и раннего Средневековья явно, как порой языческие божества мимикрировали под христианских святых. По этому поводу тоже можно было бы написать большой трактат, и если все же не столь однозначно мнение отдельных ученых о том, что библейские пророки Моисей и Илия были некогда, в период иудейского политеизма (когда даже у Ягвэ была жена Ашера – אֲשֵׁרָה), богами воды и огня (что все же отразилось в библейских сказаниях о нахождении младенца Моисея в воде, разделении им вод Красного моря при исходе Израиля из Египта и источением воды в пустыне, а также неоднократном низведении пророком Илией огня с неба (при состязании со жрецами Ваала и посольствами от самарийского царя Охозии) и его же «огненном вознесении»), в галерее христианских святых найдется достаточно бывших языческих божеств (хоть у нас – языческий скотохранитель Велес стал покровителем скота св. Власием, на Кипре на месте бывшего почитаемого святилища Афродиты в Старом Пафосе возник храм Богоматери Афродитиссы, да даже греческое слово Бог – Θεός – есть не что иное, как имя олимпийского царя богов Зевса, и т. д.; да вот известный историк античных религий Ф. Зелинский пишет: «(Кибела и Исида) перешли в Грецию и Рим – тот Рим, который был миром. И когда этот римский мир признал христианство, обе они соединенными усилиями дали новой религии его богиню… Это не догадка, а удостоверенный факт. Когда Григорий Чудотворец в Каппадокии, идя навстречу религиозным потребностям своей паствы, разрешил ей чествовать поклонением Богородицу, – фанатики среди христиан роптали, говоря: «Да ведь это – Изида!», «Да ведь это – Великая Матерь!» Они были бы еще более правы, если бы они сказали: «Да ведь это – Деметра, многострадальная мать, оплот и утешение скорбящих!»

К чему все это: а помнит ли читатель приведенную в 1-й главе 1-й части легенду о Керкире – дочери бога реки Асопа, которую похитил бог морей Посейдон, привез на остров, получивший ее имя, и которая родила Посейдону сына Феака – прародителя феакийцев? Поэтому не то, что вероятно, но практически несомненно, что христианская святая царевна Керкира просто с течением времени заменила керкирейцам их почитаемую нимфу-прародительницу, а так – память мученицы девы Керкиры весьма почитаема керкирцами и доныне, практически в каждом храме есть икона с ее изображением. Также с островом связана его уроженка мученица Филомена, пострадавшая в Риме (ок. 290 – ок. 303 гг. н. э.) и почитаемая католиками (мощи обретены в римских катакомбах в 1802 г., перенесены в Муньяно в 1805 г.; святая канонизирована в 1837 г., изображается со стрелой и якорем, свидетельствующими о том, что она была подвергнута водным пыткам в реке Тибр и расстрелу; впрочем, ее канонизация и даже само существование вызывают много вопросов, разбирать которые подробно здесь, полагаем, не к месту).

После распада единой Римской империи (395 г.) Керкира отошла к ее восточной части, более известной, как Византия, хотя это название относительно искусственное и позднего происхождения, появившееся, скажем так, «посмертно» в кабинетах ученых, когда сама Восточно-римская империя, империя ромеев (а таково истинное название этого государства) прекратила свое существование.

Катаклизмы великого переселения народов не могли не затронуть и Керкиры; имеются известия о разорении острова вандалами (450 г.) и готами (551 г.). Происходя из юго-западных скандинавских земель, вандалы во II–I вв. до н. э. пересекли Балтийское море и обосновались в немецких землях; в I–II вв. н. э. под натиском готов они покинули насиженные места, какое-то время перебирались с места на место по Восточной Европе и в IV веке закрепились было в Паннонии, однако вновь были «подвинуты» готами, в свою очередь, потесненными гуннами. В начале V века вандалы вошли в Галлию, но, получив там крепкий отпор, предпочли направиться в Испанию (409 г.), где приняли христианство арианского толка; оттуда, как оказалось, их путь пролег в Северную Африку – как тогда говорили, «Латинскую», принеся погибель этому интереснейшему уголку античного мира. Варварское племя вандалов заняло ее в 429 г. в результате интриг двух имперских полководцев, Аэция (390‐е – 454 гг.) и Бонифация (погиб в 432 г.), как о том рассказывает Прокопий Кесарийский в «Войне с вандалами». Первый хотя впоследствии и остался в истории славным победителем гунна Аттилы – «бича Божия» (ум. в 453 г.), но подковерная мышиная возня была ему не чужда (в итоге он и сам пал ее жертвой, но позже); так вот, он оклеветал Бонифация перед императрицей Галлой Плацидией (ок. 388–450 гг.), когда его соперник был назначен главнокомандующим войсками Латинской Африки, и тот, в страхе за свою жизнь, заключил соглашение с испанскими вандалами, отдав им две трети Ливии. Интрига Аэция раскрылась, Бонифаций реабилитирован, однако как только последний попросил вандалов уйти, откуда они пришли, естественно, те не только его не послушали, но и сочли себя оскорбленными. Началась война, вандальский вождь Гизерих (Гензерих, Гейзерих; ок. 389–477 гг., правил с 428 г.) разбил Бонифация, загнав его в город Гиппон и осадив его там. Хотя 14‐месячная осада окончилась для вандалов безуспешно, но отметим, что на третьем ее месяце, 28 августа 430 года, скончался местный епископ – Блаженный Августин Аврелий (354–430 гг.). Вторая решающая битва, проигранная Бонифацием, фактически отдала римскую Африку под власть вандалов. Вернувшись в Италию, Бонифаций вступил в бой с войсками Аэция под Аримином (совр. Римини), не исключено, что вызвал Аэция на поединок и был им настолько тяжело ранен, что спустя некоторое время скончался. Западная и восточная части Римской империи попробовали было справиться с вандалами, но дело кончилось провалом – сначала были разбиты их войска, а потом, когда Византия собрала было мощный флот и перевела большой воинский контингент на Сицилию, стремясь использовать ее, как плацдарм, она отозвала назад выдвинутые ею войска ввиду вторжения Аттилы. Вандалы же, не торопясь, прибирали к рукам африканские города (сданный византийцами Гиппон на 8 лет стал их временной столицей – до захвата Карфагена), срывали стены всех крепостей (кроме Карфагена), а потом, с 440‐х гг., начали устраивать свои знаменитые морские походы – в том числе на Сицилию (пала в 442 г.), Италию и Керкиру (450 г.; сам город варвары взять так и не смогли, но разорили прочие поселения и убили много жителей; не исключено, что было несколько нападений), а потом и на Рим (455 г.), откуда вывезли много всякого добра и пленных, благодаря чему печально обессмертили свое племенное имя. Теперь любой знает, что такое «вандализм». В 468 г. византийский флот, отправленный против вандалов, поначалу действовал удачно, но потом, благодаря лжи Гейзериха, потерпел сокрушительнейшее поражение, в результате которого ничего не смогла предпринять и высаженная в Африке сухопутная армия ромеев; и только в 533 г., при Юстиниане I (ок. 482–565 гг., правил с 527 г.), грезившем о восстановлении бывшей Римской империи во всем ее объеме, блистательный византийский полководец Велизарий (ок. 505–565 гг.) высадился в Африке, разбил варваров при Дециуме и Трикамаре и сокрушил Вандальское королевство.

И хотя на деле усмирение Африки затянулось до 548 г., видимость тамошней блистательной военной удачи подвигла Юстиниана разобраться с владевшими Италией остготами, непредусмотрительно придерживавшимися нейтралитета во время Вандальской войны. Противостояние Римской империи с готами длилось еще с середины III века н. э. и закончилось созданием варварского государства со столицей в Равенне – в 493 г. там воцарился король Теодорих – новый властитель Италии (ок. 451–526 гг.). Сделал он это не без поддержки Византии, устранившей его руками другого самозваного властителя Запада – Одоакра (433–493 гг., правил Италией с 476 г.). После смерти Теодориха, а затем наследовавшего ему его внука Аталариха, готами начинает править дочь Теодориха Амаласунта (495–535 гг., правила в 526–534 гг.); ее правление, полное внутренних смут, закончилось свержением и, вскоре после того, жестоким убийством королевы (пленницу живьем сварили во время ее купания в бане, 535 г.). Юстиниан немедленно объявляет себя мстителем за союзную ему Амаласунту (она была настолько прекрасна и умна, что поговаривали, будто Юстиниан хотел развестись с Феодорой (ок. 500–548 гг.) и взять ее в жены и заодно прибрать и готское царство (как свидетельствует Прокопий Кесарийский в «Тайной истории», обвиняя Феодору в причастности к устранению Амаласунты), и начинается изнурительная 20‐летняя готская война, победа в которой остается за византийцами благодаря подвигам Велизария и Нарсеса (478–573 гг.).

Описывая один из ее эпизодов, относя его к 551 г., Прокопий повествует: «Посадив готов на триста военных кораблей, Тотила (король готов в 541–552 гг. – Е.С.) велел им плыть в Элладу и грабить все, что им попадется навстречу. Этот флот вплоть до страны феаков, которая теперь называется Керкирой, не нанес никому никакого вреда… Когда этот флот готов прибыл в Керкиру, готы стремительным набегом разграбили и опустошили как этот, так и все прилегающие к нему острова, которые называются Сиботы. Затем, перейдя на материк, они внезапно опустошили все местности вокруг Додоны… Идя вдоль берега и встретив здесь много римских судов с грузом, они взяли всех их в плен. В числе их было несколько судов из тех, которые везли из Эллады продовольствие для войска Нарзеса. Вот что случилось тогда». Это было время, когда Велизарий был отозван в Византию, чем и воспользовались его враги, создав могущественный флот и перейдя к наступательной тактике.

Но в итоге Византия победила – однако какой ценой для Италии! Прокопий с горечью писал в своей «Войне с готами» о страшных кровопролитиях, голоде – вплоть до людоедства, запустении… Подытоживая все это, историк М.В. Левченко справедливо писал о том, какую Италию получила Византия в VI веке: «Италия, пережившая ужасы 20‐летней войны и связанного с ней голода и мора, перешла под власть Византии в виде разоренной и обезлюдевшей страны. Крупнейшие города, как Неаполь, Милан, Рим, лишились большей части своего населения… Утратив не менее половины своего населения, страна в большей своей части оставалась необработанной и кроме того должна была выносить налоговый гнет и вымогательства византийских агентов фиска». Это написано здесь не «просто так», все это справедливо можно отнести и к Керкире. Набеги варваров и войны привели к тому, что бедные и потерявшие многих своих сограждан керкирцы осознали, что они более не в силах защищать свой родной древний город – и в 610–630 гг. остатки жителей оставляют его, как свидетельствует полное отсутствие на его месте археологических находок более позднего времени. Новым домом керкирян становится небольшой суровый гористый полуостров неподалеку, укрепленный самой природой, с двумя вершинами; оставалось только приложить определенные усилия, чтобы превратить его в крепость. Эти две вершины, называемые по-гречески «Корифэ» (Κορυφαί), и дали городу и острову его новое название – Корфу.

История острова на несколько веков покрывается малопроницаемой мглой, известны разве что имена некоторых церковных иерархов, приведенные корфиотом Андреа Мустаксиди в 1-м томе его работы «Delle cose Corciresi». В I Вселенском соборе (325 г.) принимал участие епископ Керкиры Аполлодор; далее условно помещен Иовиан – строитель базилики св. Керкиры, которую – и это знаменательно! – Мустаксиди называет базиликой всех святых, выходит, она даже в 1848 г. еще не именовалась базиликой св. Керкиры; в 451–456 гг. упоминается епископ Сотерих; в 516 г. – Хрисипп; в 595–604 гг. – епископ Алькисион (Альцизон; к нему вернемся чуть позже); на VII Вселенском соборе (787 г.) присутствовал епископ Филипп; в 858–869 гг. упоминается епископ Михаил, разделивший судьбу изгнанного с Константинопольского патриаршества Игнатия (ок. 797–877 гг., на кафедре в 847–858 и вторично с 867 г.); в VIII веке на Корфу жил архиепископ Арсений, родом из Палестины, автор Канона на елеосвящение, похвального слова апостолу Андрею и описания страданий великомученицы Варвары; в 1107 г. упоминается Николай – уже митрополит керкирский; затем идет Стефан – строитель храма святых Иасона и Сосипатра (об этом подробнее в главе о византийском наследии острова); в 1148 г. упоминается митрополит Георгий; в 1156 г. – Константин; в 1166–1168 гг. – Константин II; в 1177–1181 гг. – Георгий Куфарт (или Евфар; известно его послание 1179 г. настоятелю монастыря в Казули близ итальянского Отранто, с упоминанием знаменитого Михаила Акомината в качестве архиепископа Афин); в 1228–1236 гг. – Георгий Бардан.

Единственным интересным проблеском того времени являются послания папы св. Григория I Двоеслова (Великого) (ок. 540–604 гг., на кафедре с 590 г.), связанные с Керкирой. Вообще, он весьма откровенно вмешивался не только в церковное управление таких отдаленных от Рима областей, как, например, Византийская Африка (он вообще распоряжается там, как у себя «на заднем дворе»), но и в светское (спектр его пастырских тонов неисчислим – от увещаний и похвал до нудных нотаций и откровенных угроз). Эпистолярное наследие папы огромно; только сохранившиеся послания занимают 14 книг. Относительно внушительный ряд пастырских посланий папы Григория переведен на русский язык еще в XIX в. и позже, однако весьма многое еще остается вне поля зрения русских историков ввиду отсутствия перевода. Часть его посланий мы уже перевели с английского издания для нашего труда «История Византийской Африки»; во время этой работы и были обнаружены три папских послания, связанных с Керкирой, которые и предлагаются вниманию читателей как интересный образец решения административных вопросов того времени, а также и потому, что, повторим, до обидного мало материалов византийского периода истории острова – тем ценнее находка!

По поводу этих писем издатели сообщают следующее (пер. с англ. – Е.С.): «Замок Кассиопи на острове Керкира представлял собой убежище, в котором во время войн скрывались жители материкового Эпира. Эврия – одно из епископств Старого Эпира (Epirus Vetus), под юрисдикцией которого находились эти беженцы; похоже, на эпископа Эврии жаловался Альцизон, епископ Керкиры, за распространение на них своей юрисдикции в связи с изменением их местопребывания».

И вот, папа Григорий пишет к Альцизону, епископу Керкиры (XIV книга посланий, № 7; пер. с англ. – Е.С.):

«Григорий Альцизону.

Не напрасно амбиции вознесшегося сердца требуют усмирения, когда, не принимая во внимание власть священных канонов, неумеренность грубой самонадеянности незаконно домогается того, что принадлежит чужим, и в этом очевидны не только вред, влекущий за собой расходы, но и то, что разрушает мир в Церкви. Ознакомившись с твоими братскими посланиями, мы узнали, что ранее и в последнее время сделал епископ Эврии по отношению к крепости Кассиопа, располагающейся в твоем диоцезе, и мы потрясены, что те, которые должны считать себя должниками по отношению к твоей Церкви за проявленное к ним милосердие, бесстыдно стали ее врагами; и, наконец, вразрез со всем церковным устройством, в несоответствии со священнической сдержанностью, в несоответствии с повелениями священных канонов, они пытаются изъять вышеупомянутую крепость из твоей юрисдикции и подчинить ее своей власти, дабы стать хозяевами там, где некогда их приютили, как странников. Исследуя это дело и видя, что наш почтенной памяти покойный брат Андрей, митрополит Никопольский, при поддержке императорского указа, который был вовлечен в это дело, изрек свое постановление, как стало нам известно, что вышеупомянутая крепость Кассиопи остается под юрисдикцией твоей Церкви, как всегда и было; мы одобряем это решение и подтверждаем его справедливость властью Апостольского Престола, и предписываем, чтоб он пребывал неизменным и всеми признанным. Ибо нет причин ни юридических, ни в каноническом праве на то, чтобы один человек отбирал приход у другого. Посему, хотя вина этой свары явно требует сурового метода исцеления, ибо они воздали злом за добро, тем не менее, следует принимать меры и для того, чтобы и доброта не была преизбыточной, но и чтобы наши далекие братья, будучи смиряемы, не почувствовали, что от них совсем отреклись, и чтоб не казалось, что рассудок епископов совсем лишился милосердия, если те, которым дан великий дар сострадания, не употребят его через целительное утешение. Посему будет справедливо не изгонять [пока] священников и духовенство города Эврии из вышеупомянутой Кассиопи, но пусть они положат с должным почтением святое и достопочтенное тело блаженного Доната, которое они принесли с собой, в одну из церквей вышеупомянутого места, которую они сами выберут. Твоей же Любви, в диоцезе которой состоит вышеупомянутая крепость, мы издаем [указ] о защите, так что епископ Эврии пообещает на будущее не распространять там свою власть, не давать какие бы то ни было привилегии, не [распространять] юрисдикцию, не [поставлять] власти, словно он епископ-кардинал; когда же установится мир по воле Бога, они, безусловно, вернутся в свои места, взяв с собой, если пожелают, и достопочтенное тело блаженного Доната. И, памятуя об этом обещании, они не осмелятся впоследствии выдвигать какие-либо претензии на тамошнее управление, но во все времена будут рассматривать себя там лишь гостями, да и твоя Церковь ни в коей мере да не потерпит ущемления своих прав и привилегий».

По этому же поводу папа написал своему диакону в Константинополь; дело было ясное, но папа опасался пойти наперекор императорскому постановлению, почему и дал соответствующие инструкции (XIV книга посланий, № 8; пер. с англ. – Е.С.):

«Григорий Бонифацию, диакону в Константинополе.

Сколь часто нас печалит раздор среди тех, кто должен быть проповедниками мира, мы должны с величайшей заботой исследовать, можно ли удалить причину распри, а поссорившихся – вернуть к согласию. И вот, что было сделано в отношении крепости Кассиопи, расположенной на острове Керкира, и как епископ Эврии пытается изъять ее из юрисдикции епископа Керкиры и незаконно подчинить своей – скучно и писать. Но, чтоб твоя Любовь могла наиболее полно вникнуть в суть дела, мы послали тебе письма нашего брата Альцизона, епископа Керкиры, и призвали его лично прибыть к тебе и устно поведать обо всем более подробно. Кратко упомянем о том, что указ покойного императора Маврикия, разными ухищрениями от него добытый, противоречил всем законам и каноническим постановлениям, не имел силы, и потому спор противных сторон остался не решен; тогда он дал другой указ покойному брату нашему Андрею, митрополиту Никопольскому, что, поскольку обе стороны подчинены его юрисдикции, то он и решил бы дело канонически. Упомянутый митрополит, рассмотрев дело, вынес решение, копию которого мы тебе высылаем, чтобы вышеупомянутая крепость Кассиопи оставалась во власти и под юрисдикцией епископа Керкиры, в чьем диоцезе она всегда состояла; и мы, одобрив это решение, подумали пригодным подкрепить его властью Апостольского Престола. И для того, чтоб то, что мы решили, исполнялось строго и не приметно было даже примеси доброты, мы до поры до времени приказали (как показывают тексты посылаемых нами тебе распоряжений), чтобы епископу и духовенству Эврии не было отказано в приюте, но чтобы и привилегии Церкви Керкиры не нарушались. Но поскольку с самого начала у нашего наисветлейшего императора был различными ухищрениями добыт указ, согласно которому (противно суждению митрополита Никопольского, основанному на церковных правах и канонической основе) вышеуказанная крепость Кассиопи передается епископу Эврии (вещь, о которой мы не можем слушать без горя и о которой не можем говорить без стонов), с причинением несправедливости епископу Керкиры и его духовенству, печально сказать, путем изъятия [Кассиопи] из юрисдикции Церкви Керкиры; отдали епископу Эврии, словно [весь остров] в полной его юрисдикции; исходя из этого, пока мы не сообщили о нашем решении никому, чтоб не оказалось, будто мы делаем что-то супротив указа нашего наимилостивейшего господина императора, или, упаси Боже, из презрения к нему. Поэтому пусть твоя Любовь тщательно представит все дело его Благочестию, твердо настаивая на том, что все это дело незаконно, худо, несправедливо и в величайшей мере противоречит священным канонам. И да не допустит он, чтобы такой грех случился в его времена к ущербу для Церкви. Покажи ему, что по этому поводу сказал вышеуказанный покойный митрополит, коим образом его решение было подтверждено нами, и убеди действовать так, чтоб наше решение вместе с его указом было бы послано [обеим] сторонам, чтобы, наконец, было продемонстрировано, что мы выказали должное уважение его Светлости, разумно исправив то, что было случайно сделано не так. В этом деле следует приложить все силы к тому, дабы повлиять на то, чтобы он издал свой собственный указ, присоединив соблюдать то, что мы постановили. Если так будет сделано, все попытки пересмотреть это дело будут пресечены. Поторопись же испытать свою бодрственность с помощью Бога Вседержителя и аннулировать эту неправду, чтобы не достигли успеха те, чья воля стремится заполучить преимущество, исказив суть вещей, супротив древних постановлений, вошедших в церковное употребление, и чтобы нечестивые действия не дали оснований для последующих случаев.

Более того, чтобы ты мог знать, какие неправды и угнетение испытывает на себе наш брат и со-епископ Альцизон, о котором мы писали выше, от деятелей Церкви Фессалоник, мы пересылаем твоей Любви письмо, которое он написал нам. Пусть же представители этой Церкви прибудут к тебе, разбери это дело в его (Альцизона. – Е.С.) присутствии и напиши нашему брату и со-епископу Евсевию, как тебе покажется нужным, чтобы он запретил своим людям поступать несправедливо, предупреди их не угнетать ближних, но напротив того – чтоб помогать им в их справедливых нуждах. Еще вот, что мы желаем: пусть твоя Любовь напишет тому, кто будет избран митрополитом Никопольским, чтоб он тоже ознакомился с делом и теми несправедливостями, на которые жалуется наш вышеуказанный брат Альцизон по отношению к своей Церкви, и порешит правосудно то дело, что досталось ему от предшественников».

Следующее письмо папы Григория епископу Альцизону гласит (XIV книга посланий, № 13; пер. с англ. – Е.С.):

«Григорий Альцизону.

Нельзя отказывать в доброте одумавшимся и вернувшимся к согласию братьям, если только их вина не перевесит милосердие в епископских умах. Мы приняли в присутствии ответчика твоей Любви, чтеца эврийской Церкви Петра, который прибыл к нам от нашего брата и со-епископа Иоанна, и когда были прочитаны привезенные им письма, мы спросили его, что он имеет возразить на выдвинутые тобой обвинения. И так как он сказал, что не имеет, в чем тебя обвинить и ответить иное, нежели прописано в письмах его епископа, мы без промедления, с Богом постановили то, что согласно канонам. Долгое время спустя, однако, вышеупомянутый Петр предъявил документ, как он утверждал, переданный ему его епископом. Дело, таким образом, замедлилось. Но так как в этом документе вышеупомянутый епископ изъявлял желание поместить святое и достопочтенное тело блаженного Доната в церкви блаженного Иоанна, находящейся внутри крепости Кассиопи, говоря, что готов, поскольку доказано, что эта церковь – в твоем диоцезе, удостоверить твою Любовь, что не причинит тебе никакого ущерба, мы решили справедливым, чтобы эта петиция не оказалась без пользы, ибо сейчас, во время нужды, он желает получить [с твоей стороны] постановление, признавая все твои права на юрисдикцию в твоей Церкви. Подвигнутые, таким образом, этой причиной, мы призываем тебя, брат, этим письмом, чтобы без промедления и предлогов [для отказа] ты позволил бы положить достопочтенное тело вышеназванного святого в прежде названной церкви блаженного Иоанна; но с условием, чтобы он (епископ. – Е.С.) прежде дал тебе письменное обязательство в том, что впредь он ни под каким предлогом не выдвинет претензии на юрисдикцию или привилегию по отношению к вышеуказанной церкви или крепости, словно он – епископ того места, но хранит без насилия право и власть твоей Церкви в месте, принадлежащем твоему диоцезу. В то же время тебе надлежит, как попросил нам о том этот же брат, дать гарантии в том, что, когда милостью Божией будет восстановлен мир, он будет иметь свободу вернуться в свой город и сможет законно взять с собой, без всяких возражений, вышеуказанное достопочтенное тело. Также, поскольку сделанное кажется делом персональным, и может представиться случай к тому, чтобы снова затеять этот спор, твои преемники также обязаны обещать подчиниться ныне установленному порядку вещей, так чтоб через эти дополнительные меры безопасности ни он (епископ Эврии. – Е.С.) в будущем не мог бы ни на что предъявлять претензии к твоему диоцезу в нарушение справедливости и постановлений священных канонов, ни чтобы права твоей Церкви ни в коей мере не претерпевали бы ущерба от подобной уступки».

В IX–X веках Корфу является важным торговым пунктом европейских провинций Византии вместе с Дураццо, Деметрией, Абидосом, Родосом, Адрианополем и Селимврией. Бурное наращивание капитала, с одной стороны, и естественное при этом обнищание трудового народа должно было неминуемо привести к катаклизмам – и привело. В XII веке на богатый остров положили свой хищный глаз норманны, а местные восставшие им при этом помогли.

Глава 2

Норманны на Корфу: Роберт Гвискар и Боэмунд

«Эпоха викингов» (или норманнов – «людей с Севера») началась в Европе, как известно, с 793 г., когда ими был атакован и разграблен англо-саксонский монастырь на острове Линдисфарн. Скудость Скандинавии в плодородной почве в сочетании с фанатичным презрением к смерти, воспитанном в скандинавах их религией (в Вальгаллу – «рай» верховного бога Одина – попадали лишь доблестно павшие в битвах воины; историк мирового пиратства Ф. Архенгольц усмотрел прямую связь между духом скандинавских сказаний о гибели богов и буйной жизнью древних северян: «Эта воинственная религия внушала обитателям Севера презрение к жизни, заставлявшее их слепо бросаться в самую очевидную гибель и искать смерти как конца трудов своих и начала жизни за гробом»), вызвало невиданный всплеск агрессии этих «драконов» моря по отношению сначала к сопредельным странам (Англии, Франции, фландрским землям), а потом и более дальним – мы застаем их и на Руси, и в гвардии и войсках византийских василевсов, и даже в Магрибе. Скандинавы быстро перешли от грабительских походов к завоеваниям и созданию государственных образований – Киевской Руси, Данелага в Англии, герцогств Фрисландского, Нормандского и др. (причем – парадокс! – на их-то родине развитые государства, как таковые, появляются позднее!). Эпоха викингов в Италии несколько отличалась от того, что происходило в иных частях континентальной Европы. Дело в том, что во второй половине X века изрядная часть Италии была под властью арабов, и когда туда прибыли викинги и столкнулись с арабами, то христианское население встретило этих язычников чуть ли не как освободителей. Поэтому первый этап истории норманнов в Италии и был посвящен борьбе с арабами. Покончив с ними, викинги стали наниматься на службу к разным властителям, а то и городам Италии, окрестились и только позже, поразмыслив, решили не лить воду на чужие мельницы, а поработать на себя. «Природным» скандинавам пришли в подмогу их сородичи из основанного Рольфом Ходоком (ок. 860 – ок. 932 гг.) Нормандского графства (лишь позднее ставшего герцогством). Живо организовавшись, северяне завоевали Сицилию и южную часть Италии и образовали из этих двух составных частей свое собственное Сицилийское королевство.

Биографию Роберта Гвискара (чье прозвище переводится как «Хитрец»; 1016–1085 гг., в 1057–1059 гг. граф Апулии, с 1059 г. – герцог Апулии, Калабрии и Сицилии) сложно вместить в небольшой абзац. По словам хрониста Вильгельма Апулийского, он превосходил хитростью Одиссея, а красноречием – Цицерона. Его удачных подвигов хватило бы, наверное, на нескольких полководцев! Он прибыл из Нормандии в Италию в 1046 г., следуя примеру своих девяти (из 12) братьев – сыновей Танкреда д’Отвиля (ок. 980—1041 гг., родоначальника многих дворянских родов Франции и Англии), и начал службу простым наемником. Тут же проявив свои незаурядные стратегические таланты, он становится во главе отряда; потом мы застаем его ни много ни мало пленителем римского папы Льва IX (1002–1054 гг., на кафедре с 1049 г.). Потом Гвискар завоевывает земли в Апулии, воюет в Калабрии. Вот он уже и граф Апулии после своего брата Онфруа и 13 лет своей жизни кладет на то, чтоб окончательно вытеснить византийцев из Италии (1071 г.). Вместе с тем он вместе со своим братом Роджером по папскому благословению завоевывает у арабов Сицилию; отношения с папством у него сложные – пару раз его отлучали от Церкви, но он был слишком нужен папам в их политической борьбе, и конфликты быстро улаживались; правда, в 1084 г. Гвискар захватил и сжег Рим. К 1080 г. у Роберта созрел план захвата самой Византии, тем более что у него был благовидный предлог – его дочь Елена, несостоявшаяся жена сына свергнутого императора Михаила VII (1050 – ок. 1090 гг., правил в 1071–1078 гг.), томилась в Константинополе в заточении. Он запланировал высадиться на Балканах и совершить быстрый марш-бросок на Константинополь, и первым шагом в этом предприятии являлся захват Корфу с целью создания на нем базы для дальнейших военных операций.

Ход дальнейших событий реконструируется с определенным трудом, налицо некоторые противоречия. Попробуем разобраться, насколько возможно.

Анна Комнина (1083–1153 гг.), дочь противника Роберта императора Алексея I Комнина (ок. 1056–1118 гг., правил с 1081 г.), пишет в своей «Алексиаде»: «Роберт стянул к Бриндизи все свои военные силы: корабли и воинов. Кораблей было сто пятьдесят, количество воинов достигало тридцати тысяч. На каждом корабле находилось по двести воинов с оружием и лошадьми в расчете на встречу с вооруженными всадниками противника на другом берегу. С такими силами Роберт должен был направиться к Эпидамну, городу, который мы, по укоренившемуся ныне обычаю, называем Диррахием. В его намерения входило из Гидрунта переправиться к Никополю, захватить Навпакт вместе с прилежащими землями и находившимися вокруг крепостями. Но так как пролив между этими пунктами был шире, чем между Бриндизи и Диррахием, он, выбрав более быстрый путь и легкое плавание, предпочел отплыть из Бриндизи. Ведь стояла зима, солнце двигалось к южным кругам и, приближаясь к созвездию Козерога, сокращало продолжительность дня. Даже если бы он вышел из Гидрунта с началом дня, пришлось бы плыть ночью и, может быть, попасть в шторм. Чтобы избежать этого, Роберт решил на всех парусах отправиться из Бриндизи в Диррахий. Этим он сокращал длину пути, так как Адриатическое море в том месте сужается. Он не оставил сына Рожера наместником Апулии, как намеревался прежде. Не знаю по каким причинам, но он переменил свое решение и взял его с собой. По пути к Диррахию Роберт снарядил отряд, который напал на хорошо укрепленный город Корфу и некоторые другие наши крепости и захватил их. Ожидалось, что Роберт, взяв заложников из Лонгивардии и Апулии и обложив всю страну денежными поборами и данью, прибудет в Диррахий».

Дополним вышеизложенное: флот норманнов в апреле 1081 года повел на захват Корфу Боэмунд, сын Гвискара, позднее известный как Боэмунд Тарентский или Антиохийский (1054–1111 гг., князь Таранто с 1088 г., Антиохии – с 1098 г.) – будущий герой I Крестового похода (1096–1099 гг.). Корфиоты не оказали ему никакого сопротивления и сдались «перед именем Роберта». Ожидали и прибытия самого Роберта, однако он завяз с осадой Диррахия (бывшего Эпидамна). Анонимная барийская хроника, видимо, ошибочно сообщает о захвате Корфу Робертом, приводя, однако же, точную дату – 10 мая 1081 г.

Анна пишет далее: «Тем временем Роберт явился в Гидрунт, передал своему сыну Рожеру всю власть над этим городом и самой Лонгивардией, затем выступил из Гидрунта и прибыл в порт Бриндизи. Там стало ему известно о прибытии Палеолога в Диррахий; он сразу же приказал соорудить на больших кораблях деревянные, обитые кожей башни, доставить на суда все необходимое для осады, а также погрузить на дромоны коней и вооруженных всадников. Торопясь с переправой, Роберт очень быстро собрал отовсюду необходимое для войны снаряжение. Он рассчитывал, подойдя к Диррахию, обложить город с моря и с суши гелеполами, испугать этим его жителей и, окружив их со всех сторон, приступом взять город. И впрямь, когда островитяне и жители близлежащих к Диррахию прибрежных областей узнали об этом, их охватила паника. После того как закончились все предусмотренные Робертом приготовления, флот отчалил, и дромоны, триеры и монеры, построенные в боевой порядок по правилам флотоводческой науки, сохраняя строй, вышли в море. Пользуясь попутным ветром, Роберт достиг противоположного берега у Авлона и, плывя вдоль побережья, дошел до Бутринто. Там он соединился с Боэмундом, который еще раньше переправился и с ходу занял Авлон. Разделив войско на две части, Роберт сам встал во главе одной из них, намереваясь морем плыть к Диррахию, командование же остальными силами он поручил Боэмунду, который должен был двигаться к Диррахию по суше. Роберт уже миновал Корфу и направлялся к Диррахию, когда возле мыса Глосса его неожиданно настигла жестокая буря. Сильный снегопад и дующие с гор ветры привели в большое волнение море. С воем вздымались волны, у гребцов ломались весла, ветер рвал паруса, сломанные реи падали на палубу, и корабли уже начинали тонуть вместе с людьми. Все это происходило в летнюю пору, в период, именуемый «Восходом Пса», когда солнце, миновав созвездие Рака, приближалось к созвездию Льва. Тревога и замешательство охватили всех. Бессильные против такого врага, люди не знали, что им делать. Раздавались громкие крики, воины кляли свою судьбу, стонали и молили бога, чтобы он спас их и дал увидеть землю. Буря, однако, не унималась, словно бог возмутился беспредельной наглостью Роберта и с самого начала предназначил несчастный исход этому предприятию. Одни корабли вместе с экипажем утонули, другие разбились о скалы. Кожи, которыми были обиты башни, разбухли от влаги, гвозди выскочили из своих гнезд; отяжелевшие кожи быстро опрокидывали деревянные башни, и те, рушась, топили корабли. Судно, на котором находился Роберт, было наполовину разбито и едва не погибло. Сверх ожидания спаслись и некоторые грузовые суда с их экипажами. Многих людей выбросило море; оно рассеяло также на прибрежном песке немало сумок и других предметов, которые везли с собой моряки Роберта. Оставшиеся в живых, как полагается, обрядили и похоронили мертвых. Им пришлось при этом выдержать страшное зловоние, ибо не было возможности быстро похоронить такое количество мертвецов. Так как все съестные припасы погибли, спасшиеся от кораблекрушения наверняка умерли бы от голода, если бы нивы, поля и сады не изобиловали плодами. Что означало такое несчастье, мог понять каждый здравомыслящий человек, однако ничто не смутило бесстрашного Роберта, который, как мне кажется, молил бога продлить ему жизнь лишь для того, чтобы сразиться со всеми своими врагами. Вот почему эти события не заставили его свернуть с намеченного пути. Напротив, вместе с уцелевшими воинами (а имелись и такие, которые божьей необоримой силой были избавлены от опасности) Роберт провел семь дней в Главинице, для того чтобы отдохнуть самому и дать отдых спасшимся от бури. Он ждал воинов, оставленных в Бриндизи, и других, которые должны были прибыть на кораблях из иных мест, а также тех вооруженных всадников, пехотинцев и те легкие отряды своего войска, что незадолго до того отправились по суше. Собрав их, прибывших по суше и по морю, Роберт со всеми своими силами занял Иллирийскую равнину».

Итак, по рассказу Анны выходит, что Боэмунд покинул Корфу и присоединился к отцу; в этом случае выпадает информация о защите сыном Гвискара острова от союзных Византии венецианцев. Они заняли его практически весь, кроме цитадели, отчаянно защищаемой Боэмундом. Впрочем, это известие может относиться к периоду, когда Роберт отбыл в Италию, а оставленный в Греции Боэмунд начал терять завоевания отца; возможно, это ошибочное «перенесение» на Корфу того, что случилось в Диррахии в то же – более позднее – время: согласно Вильгельму Апулийскому, венецианцы напали на Диррахий в октябре 1083 г. и захватили весь город – кроме акрополя; 15 дней они безуспешно пытались его взять, потом отплыли на зимовку и в следующем году напали на Корфу.

Далее Анна как раз пишет, что, пока под Диррахием велись переговоры, Алексей привлек венецианцев «…посулами и дарами, часть из которых предлагал выдать сразу, а остальные обещал прислать в будущем, если венецианцы пожелают снарядить весь флот своей страны и быстро прибыть в Диррахий, чтобы оборонять город и вступить в жестокую битву с флотом Роберта. Если венецианцы выполнят эту просьбу, говорил Алексей, то независимо от того, одержат ли они с божьей помощью победу или (что тоже случается) будут побеждены, равным образом получат обещанное, и в том же объеме, как если бы победили, а все желания венецианцев, если они не пойдут во вред Ромейской державе, будут исполнены и утверждены хрисовулами. Услышав это, венецианцы через послов высказывают все свои желания и получают твердые обещания. Тогда они снаряжают флот из различных типов кораблей и в образцовом порядке отплывают к Диррахию. Пройдя большой путь, они достигли храма, в давние времена сооруженного в честь непорочной девы; он находился в месте под названием Пали и отстоял приблизительно на восемнадцать стадий от лагеря Роберта около Диррахия. Оттуда они смогли увидеть, что стоящий у Диррахия флот Роберта снабжен всевозможными военными орудиями, и поэтому побоялись вступить с ним в бой. Как только Роберт узнал об их прибытии, он отправил к ним с флотом своего сына Боэмунда, предлагая венецианцам совершить славословие в честь императора Михаила и его – Роберта. Те, однако, отложили славословие до следующего дня. С наступлением вечера, не имея возможности приблизиться к берегу из-за безветрия, венецианцы соединили большие корабли и, связав их канатами, образовали так называемую морскую гавань. Они соорудили среди мачт деревянные башни и канатами подняли на них следующие за каждым из кораблей маленькие челны, внутри которых посадили вооруженных воинов; кроме того, они распилили на части длиной не более локтя тяжелые бревна, вбили в них острые железные гвозди и, таким образом, стали поджидать прибытия франкского флота. С наступлением дня подошел Боэмунд и потребовал совершить славословие. В ответ на это венецианцы стали глумиться над бородой Боэмунда, а тот, не желая этого терпеть, первым напал на них и приблизился к большим кораблям венецианцев; за ним последовал и остальной флот. Началась жестокая битва. Так как Боэмунд дрался с великим ожесточением, венецианцы сбросили сверху одно из упомянутых мною бревен на корабль, где находился Боэмунд. Вода с шумом хлынула в пробоину, судну угрожало затопление, матросы, покинувшие корабль, утонули, не миновав той участи, которой старались избежать; остальные погибли в бою с венецианцами. Положение Боэмунда стало опасным, и он перешел на другой корабль. Еще более осмелев, венецианцы с новыми силами ринулись в бой. В конце концов они обратили врагов в бегство и преследовали их до самого лагеря Роберта. Пристав к берегу, они высадились на сушу и возобновили бой. Когда Палеолог увидел венецианцев, он сам вышел из крепости Диррахия и стал сражаться вместе с ними. Завязавшаяся жестокая битва распространилась до лагеря Роберта; многие его воины были изгнаны из лагеря, многие стали жертвой вражеских мечей. После этого венецианцы, захватив большую добычу, вернулись на свои корабли, а Палеолог – в крепость». Далее Анна пишет о прекращении военных действий до весны, новых победах венецианцев над флотом Гвискара и о том, как Алексей повел войско на выручку осажденному Диррахию и о бое 18 октября 1081 г., в котором византийцы были разбиты, а сам Алексей чуть не попал к норманнам в плен. Естественно, Диррахий вскоре сдался (21 февраля 1082 г.), равно как и Кастория, обороняемая варяжской гвардией.

Итальянские дела заставили Гвискара оставить вести кампанию в Греции Боэмунда, однако тот с заданием не справился – бить-то он византийцев бил, а вот его люди и союзники оказались бессильны перед византийским золотом; армия развалилась, Корфу (1084 г.) и Диррахий (осень 1083 г.) были отбиты венецианцами, и тогда Роберт вновь отбыл в Иллирию. Анна пишет: «Роберт хорошо снарядился, для того чтобы отомстить за поражение сына. Он собрал большое войско и призвал к себе своих сыновей: Рожера и Гвидо (этого последнего император Алексей хотел побудить изменить отцу и с этой целью тайно через послов предложил устроить его брак, обещал оказать высокую честь и щедро одарить деньгами. Гвидо согласился, но пока держал свое решение в тайне). Этим своим сыновьям Роберт передал всю конницу и отправил с приказом быстро овладеть Авлоном. Они переправились и стремительным набегом захватили город. Для охраны его они оставили небольшой отряд, а сами с остальным войском подошли к Бутринто и с ходу овладели им. Между тем Роберт со всем флотом двинулся вдоль другого берега, напротив Бутринто и прибыл в Бриндизи, намереваясь переправиться в Иллирик. Узнав, однако, что пролив менее широк у Гидрунта, он переправился в Авлон оттуда. Затем со всем своим флотом он прошел вдоль берега от Авлона до Бутринто и соединился с сыновьями. Но так как захваченный ранее Корфу вновь отложился от Роберта, последний оставил сыновей в Бутринто, а сам со своим флотом отплыл на Корфу. Это о Роберте. Самодержец узнал об этом, но не пал духом, а стал готовиться вновь вступить в войну с Робертом и письмами побуждал венецианцев снарядить большой флот, обещав им щедро возместить расходы. Сам же он снарядил диеры, триеры и разного рода пиратские корабли, погрузил на них опытных в морском бою гоплитов и выслал их против Роберта. Когда Роберт узнал, что вражеские флоты прибыли, он, как всегда, предупреждая противника, снялся с якоря и со всеми кораблями вошел в Кассопскую гавань. Венецианцы в это время вошли в Пасарскую гавань и оставались там некоторое время; узнав же о прибытии Роберта, они тоже быстро вошли в Кассопскую гавань. Завязался жестокий бой, и Роберт был побежден в рукопашной схватке. Но не таков был этот воинственный и жаждущий битв человек, чтобы отступить; напротив, и после этого поражения он опять стал готовиться к новому, более серьезному сражению. Командующие обоими флотами узнали об этом и, ободренные предыдущей победой, через три дня напали на Роберта, одержали блестящую победу и вернулись назад в Пасарскую гавань. Затем они, как это обычно происходит в подобной ситуации, или возгордились одержанными победами, или перестали опасаться поверженного врага, во всяком случае стали вести себя беспечно, будто уже все было кончено, и с пренебрежением отнеслись к Роберту. Отобрав быстроходные корабли, они отправили их в Венецию с сообщением о событиях и с известием о полной победе над Робертом. Последний, узнав об этом от некоего перебежавшего к нему в это время венецианца по имени Петр Контарини, погрузился в еще большее уныние и отчаяние. Однако, подбодрив себя мужественными мыслями, он вновь выступил против венецианцев. Венецианцы были ошеломлены его неожиданным появлением. Около гавани Корфу они быстро связали между собой канатами свои самые большие суда и, образовав так называемую «морскую гавань», ввели внутрь ее маленькие суда. В полном вооружении ожидали они приближения Роберта. Но тот, как только подошел, сразу же завязал с ними битву. Возник жаркий бой, сильнее предыдущего, ибо воины сражались с еще большим рвением, чем раньше. В жестоком сражении ни одна из сторон не показывала другой спину, напротив, противники бились лицом к лицу. Так как венецианцы успели израсходовать свои припасы, то корабли, не имея другого груза, кроме гоплитов, плавали на самой поверхности воды, которая не достигала даже второй полосы. И вот, когда все воины сгрудились у бортов, обращенных к противнику, корабли утонули. Погибших было около тринадцати тысяч. Оставшиеся же корабли вместе с экипажами были захвачены в плен. После этой блестящей победы Роберта обуяла жестокость, и он очень сурово обошелся с многими пленными: одним выжег глаза, другим отрезал носы, третьим отрубил руки или ноги, а иногда и руки и ноги. Что же касается остальных, то он через послов сообщил их соплеменникам, чтобы те, кто пожелает выкупить из плена своих близких, явились к нему без страха. Вместе с тем он предлагал им заключить мир. Но они ответили ему на это следующее: «Знай, герцог Роберт, что если бы мы даже видели, как смерть постигает наших жен и детей, то и тогда не отказались бы от договора с самодержцем Алексеем, не перестали бы помогать ему и ревностно за него сражаться». Вскоре венецианцы снарядили дромоны, триеры, а также другие небольшие быстроходные суда и с еще более крупными силами двинулись против Роберта. Они застали его неподалеку от Бутринто, вступили с ним в бой, одержали полную победу, многих воинов убили, а еще большее число утопили. При этом венецианцы едва не захватили в плен родного сына Роберта – Гвидо и супругу Роберта – Гаиту. Одержав блестящую победу, они обо всем сообщили императору, который вознаградил их многочисленными дарами и титулами, венецианского дожа почтил саном севастократора с рóгой, а патриарха удостоил титула «ипертим» с соответствующей рóгой. Кроме того, он приказал ежегодно выдавать из императорской сокровищницы всем венецианским церквам значительную сумму золотых денег». Эпидемия, поразившая войска норманнов, прекратила дальнейший победоносный поход Гвискара, а вскоре оборвала и его жизнь.

Боэмунд несколько лет вел междоусобные войны с родственниками в Италии, а потом – стал крестоносцем. Вообще, вклад итальянских норманнов в I Крестовый поход трудно переоценить: вкратце можно сказать, что именно норманнские вожди Боэмунд Тарентский и его племянник Танкред (1072–1112 гг., князь Галилеи и Тивериады в 1099–1101 и 1109–1112 гг. и регент Антиохии в 1100–1112 гг.) и вытянули на себе весь этот воз, а не различные европейские герцоги и графы, что не просто голословное утверждение – за подтверждением достаточно обратиться к «Истории крестовых подходов» Б. Куглера: «Крестоносцы обнаружили больше военного и политического понимания, чем в них обыкновенно признают; правда, единственное имя, которое при упоминании о таких вещах чаще называется в источниках – Боэмунд». Еще можно добавить, что это именно он захватил Антиохию, без которой дальнейшая судьба всего предприятия оставалась под большим вопросом. Задержавшись в Антиохии, Боэмунд не участвовал во взятии Иерусалима, но потом все равно доблестно воевал с сарацинами, даже попал в плен (находился в заточении с 1100 по 1103 г.) – при этом византийцы вели переговоры с мусульманами, чтобы выкупить своего заклятого врага для расправы над ним, однако Боэмунд и тут «выкрутился», красноречиво разъяснив своим пленителям, что византийцы – их общие враги, чем в два раза уменьшил сумму требуемого выкупа; выкупился, снова воевал с мусульманами, но потом решил все же переориентироваться на прежнего своего врага – Византию, и началась новая война (1104–1108 гг.), в одном из эпизодов которой вновь был задействован Корфу (обратим внимание на нижеприведенный текст, благодаря которому ясно, что Корфу в тот момент был византийским). Анна Комнина пишет о проделке лукавого норманна, благодаря которой он проник ближе к будущему театру военных действий, не опасаясь ареста византийцами: «Боэмунд, опасаясь угроз самодержца и не имея никаких средств для защиты (у него не было ни большого войска на суше, ни флота на море, а опасность уже надвигалась на него со всех сторон), задумал нечто очень низкое и очень подлое. Прежде всего, оставив Антиохию своему племяннику Танкреду, сыну Маркиза, он повсюду распустил слух, что Боэмунд, мол, умер, и сам живой убедил весь мир в своей кончине. Молва, как на крыльях, разнеслась повсюду, извещая о смерти Боэмунда. Когда Боэмунд нашел, что слухи уже достаточно распространились, он велел приготовить деревянный гроб и диеру для его перевозки; и вот живой покойник отплыл из Суди – это порт Антиохии – в Рим. Так и доставляли его по морю как мертвого. Внешне казалось, что везут настоящего покойника; Боэмунд лежал в гробу, и где только они ни появлялись, варвары рвали на себе волосы и громко рыдали. А тот лежал в гробу, вытянувшись, как мертвец, вдыхая и выдыхая воздух через потайные отверстия. Так было на берегу. Но как только корабль выходил в море, Боэмунду давали еду и ухаживали за ним, а потом снова начинались слезы и шарлатанство. Чтобы от «трупа» шел запах и все думали, что он разлагается, они не то задушили, не то зарезали петуха и подкинули его «мертвому». Уже на четвертый или на пятый день от петуха пошел дух, нестерпимый для всех, кто не потерял обоняния. Обманутым людям казалось, что этот тяжелый дух исходит от Боэмунда. Больше всех наслаждался этой гадкой выдумкой сам Боэмунд, и я удивляюсь, как его нос мог вынести такую атаку, ведь Боэмунд живой лежал рядом с мертвечиной. Из этого случая я поняла, что все племя варваров не знает удержу в своих стремлениях и готово добровольно вытерпеть любые страдания. Вот и Боэмунд живой, умерший только для вида, не побоялся жить рядом с мертвечиной. В первый и единственный раз видела наша земля подобную хитрость варвара, целью которой было ниспровержение ромейского владычества. Никогда прежде ни варвар, ни эллин не придумывали против врагов ничего подобного, да и будущие поколения, я полагаю, такого не увидят (Анна ошибалась – ранее викинг Гастинг (810–896 гг.) проделал нечто подобное с одним из осаждаемых им итальянских городов: сам прикинулся умершим, а жителям сообщили, что умирающий вождь окрестился и велел викингам снять осаду, если жители похоронят его с почестями внутри города, те согласились, и когда процессия внесла гроб для отпевания в собор, Гастингс «воскрес», выхватил меч, выскочил из гроба, зарубил епископа, ну и город был взят, естественно. – Е.С.). Достигнув Корфу, найдя там спасительное убежище и оказавшись в безопасности, мнимый мертвец воскрес, покинул гроб, насладился горячим солнцем, вдохнул чистого воздуха и пошел по городу. Жители, глядя на его чужеземную одежду, спрашивали, какого он рода и состояния, кто он, откуда прибыл и куда направляется. А он, презирая их всех, искал дуку города. Дукой был некий Алексей из фемы Армениака. Явившись к нему, Боэмунд принял надменный вид и высокомерным тоном, как это свойственно варварам, потребовал передать самодержцу следующее: «К тебе обращается тот самый сын Роберта, Боэмунд, чье мужество и упорство уже давно познали и ты и твоя империя. Бог свидетель, ни в каких случаях я не терпел зла, причиненного мне. С тех пор как я через земли ромеев дошел до Антиохии и покорил своим копьем всю Сирию, я пережил много горького из-за тебя и твоего войска; меня манили от надежды к надежде и бросали в тысячи сражений и битв с варварами. Но знай: умерев, я снова воскрес и ушел из твоих рук. Скрывшись под видом мертвеца от всех глаз, от всех рук и подозрений, я ныне живу, хожу, дышу воздухом и шлю отсюда, из Корфу, твоей царственности ненавистные тебе вести. Ведь ты не обрадуешься, узнав, что город Антиохию я поручил Танкреду, моему племяннику (а он достойный противник для твоих военачальников), что сам я возвращаюсь на родину. И хотя тебе и твоим людям сообщали, что я мертв, я и мои люди видят меня живого и полного вражды к тебе. Живой, я умер, и мертвый, воскрес, чтобы поколебать подвластную тебе Романию. Если я переправлюсь на другой берег, увижу лонгивардов, латинян и германцев и моих франков, верных сынов Арея, я не перестану заливать потоками крови твои земли и города, пока не водружу свое копье в самой Византии». Вот до какой наглости дошел этот варвар! Итак, я… рассказала… о том, какой хитрый способ возвращения придумал Боэмунд и как он достиг цели, притворившись мертвым и морем прибыв на Корфу. Пусть же мое повествование обратится к последующим делам Боэмунда. Прибыв, как уже говорилось, на Корфу, этот испускающий зловоние «мертвец» через дуку острова разразился угрозами по адресу самодержца (об этом уже сообщалось в моем повествовании), потом отплыл в Лонгивардию и там принялся за осуществление своего замысла: в намерения Боэмунда входило вновь занять Иллирик, и с этой целью он старался собрать больше союзников, чем раньше. Он завязал переговоры с франкским королем о браке, и король отдал одну из своих дочерей в жены самому Боэмунду, а другую отправил морем в Антиохию к племяннику Боэмунда – Танкреду. Затем Боэмунд собрал отовсюду многотысячную армию, вызвал из всех областей и городов графов вместе с их войсками и ускорил переправу в Иллирик». Войну Боэмунд, правда, в итоге проиграл (вспомним только, как в отчаянной попытке овладеть Диррахием он приказал порубить корабли своего флота, чтоб получить древесину для изготовления осадных машин), но Корфу норманны в покое не оставили.

Правда, прежде чем продолжить этот разговор, отметим еще одно свидетельство Анны Комниной, касающееся Корфу и относящееся ко времени I Крестового похода: «Выступившие в поход на Иерусалим франки, стремясь к завоеванию сирийских городов, многое обещали епископу Пизы за поддержку в достижении их цели. Их уговоры подействовали, и он, заручившись поддержкой еще двоих епископов, живших у моря, не стал медлить. Снарядив диеры и триеры, дромоны и другие самые быстроходные суда, числом около девятисот, он направился к франкам. При этом он отделил значительную часть своих кораблей и отправил их грабить Корфу, Левкаду, Кефалинию и Закинф. Император, получив об этом известие, приказал строить корабли во всех областях Ромейской империи» – в итоге пизанский флот был настигнут и разбит у Родоса; при этом в числе попавших в плен и казненных византийцами оказался племянник Боэмунда.

В 1122 г. про Корфу вспомнили венецианцы – хотя, наверняка, они о нем и не забывали, потерпев поражение от Гвискара в Кассиопском проливе, однако теперь прибавился повод – их торговые привилегии были (в очередной раз) ликвидированы императором Иоанном II Комниным (1087–1143 гг., правил с 1118). Так что в августе дож Доменико Микелли лично отправился в поход на флагманском корабле в сопровождении флота из 71 большого корабля и множества мелких, и первым делом они направились на Корфу. 6 месяцев византийский гарнизон доблестно оборонялся, и в итоге дож уплыл воевать в Святую землю, по пути грабя греческие корабли и острова – Лесбос, Хиос, Родос и Кипр.

А теперь мы снова возвращаемся к норманнам.

Глава 3

Норманны на Корфу: борьба с Византией при королях Роджере II и Вильгельме II Добром

Теперь поговорим о племяннике Гвискара – короле Сицилии Роджере II (1095–1154 гг., граф Сицилии с 1105, первый король с 1130 г.). Его буйная жизнь походила на жизни его родственников, о которых мы писали выше – бесконечные войны, междоусобия, отлучения… Тем не менее он отлично осознавал важность мира и стремился к нему; поддержав антипапу Анаклета II (1090–1138, на кафедре с 1130 г.), он получил от него королевский титул, что вызвало гнев и противодействие ряда европейских властителей, в первую очередь германского и византийского императоров, претендовавших на владения Роджера, и, разумеется, другого папы, Иннокентия II (ум. в 1143 г., на кафедре с 1130 г.). Пошли кровопролития, мятежи, поражения и победы; когда Роджер разбил папские войска, Иннокентий признал-таки его сицилийским королем (1139 г.). Первый сицилийский король был государем мудрым и веротерпимым, боролся с коррупцией, поддерживал рыцарское сословие и заботился о флоте, провел денежную реформу. Но беспокойный нрав все равно вел к международным осложнениям. Выдвинув претензии на крестоносное Антиохийское княжество, где пресеклась мужская линия родственной Роджеру династии, он поссорился с Византией, и та, в союзе с германским королем, стала искать войны с Сицилией. Правда, и василевс Мануил I Комнин (1118–1180 гг., правил с 1143 г.), и его закадычный друг король Конрад III (1093–1152 гг., правил с 1138 г.) в то время погрязли в иных своих заботах, связанных со II Крестовым походом (Мануил вообще был латинофил, женился на свояченице Конрада Берте Зульцбах (1110–1159 гг.), а потом на кузине иерусалимского латинского короля Марии Антиохийской (1145–1182 гг.), дружил с папой, участвовал в турнирах и не скрывал своего восхищения западными рыцарями, горестно говоря: «Западные воины – как медные котлы, а мои – как глиняные горшки»), и вот тогда Роджер сыграл на опережение и в 1147 г. послал на земли Византии в набег своего флотоводца, Георгия Антиохийского (ум. ок. 1151 г.), сирийского грека, ранее отличившегося в междоусобных войнах короля Роджера и завоевании ряда городов в Северной Африке. Первым делом он атаковал Корфу и без особого труда взял остров, хотя византийцы, обустроившие на нем ряд крепостей, считали его практически неприступным; причем задавленный налоговым гнетом народ (по тогдашней презрительной имперской терминологии – γυμνή, «голые») встретил воинов сицилийского короля буквально с распростертыми объятьями, сдал ему цитадель и практически восторженно принял гарнизон из 1 000 сицилийцев – вот до чего может довести народ правительство! После этого Георгий разорил Фивы и Коринф. Византийский хронист Никита Хониат (1155–1213 гг.) так описывает эти обстоятельства: «Самодержец Мануил стал помышлять, как бы отомстить сицилийцам за их бесчеловечные поступки с римлянами и выгнать их гарнизон с острова Керкиры, который ныне называется Корифо. Действительно, одновременно с движением алеманнов Роджер, тогдашний владетель Сицилии, или по предварительному соглашению с королем алеманнов, как иные говорили, или по собственному своему побуждению стал нападать на мелких судах на прибрежные римские области. Флот его, выехавший из Врентисия, прибыл к Керкире и без сражения, при первом появлении, овладел ею. Причиною этого были жители острова, и в особенности глупейшие из них, по прозванию Гимны (то есть как раз γυμνή, «голые». – Е.С.). Под тем предлогом, что не могут более терпеть тяжелого, как они говорили, и несносного сборщика податей и переносить его обид, они составили коварный замысел; но как сами собой не в состоянии были осуществить его, то теперь, воспользовавшись благоприятным случаем, обратились к предводителю флота и, обольщенные его ласковыми словами и хитрыми обещаниями, приняли к себе на известных условиях сицилийский гарнизон, состоящий из тысячи вооруженных ратников. Таким образом спасаясь от дыма уплаты податей, они, по своей глупости, попали в пламя рабства; а римлян эти безумцы заставили вести продолжительную и крайне тяжкую войну. Начальник флота, обезопасив крепость и сделав ее, сколько можно, недоступнее и неодолимее, отправился оттуда и пристал к Монемвасии, льстясь надеждой взять и этот мыс точно так же без боя, как недавно взял Керкиру. Но встретив здесь людей умных и знающих цену свободы, он был отбит так, как бы напал на несокрушимую скалу, и, не достигнув цели, медленно удалился оттуда. Миновав Малею, где постоянно дуют противные ветры, так что есть даже пословица: «Повернув к Малее, забудь о домашних», он вошел в глубокий залив и, обойдя ту и другую его сторону, не только ограбил селения беззащитные, но и достаточно огражденные и не легко доступные частью принудил сдаться на условиях, частью покорил силой. Потом, опустошив Акарнанию и Этолию, называемую ныне Артинией, и весь приморский берег, приплыл в залив коринфский и, остановившись в криссейской пристани, отважился напасть на жителей внутренних областей, потому что не было никого, кто бы мог ему противиться. С этой целью, будучи только начальником флота, он разделил войско на отряды тяжело– и легковооруженных воинов и, зная доселе одно море, появился и на суше, подобно тем морским чудовищам, которые ищут себе пищи в воде и на суше, и вторгся в Кадмову землю. Здесь, опустошив мимоходом лежавшие на пути большие селения, он напал на семивратные Фивы и, овладев ими, поступил бесчеловечно с тамошними жителями. Так как издревле была молва, что в этом городе живут граждане богатые, то он, побуждаемый страстью к деньгам, не мог довольно насытить своего корыстолюбия и желал наполнить деньгами все или большую часть кораблей так, чтобы они погрузились до третьего пояса. Поэтому и ремесленникам он делал насилия, стараясь отыскать последнюю жалкую копейку, и мужей, сильных и славных по происхождению, почтенных по летам и знаменитых по заслугам, подвергал различным притеснениям; не стыдился и не щадил никого, не склонялся ни на какие просьбы, не боялся, что когда-нибудь подпадет под власть богини мщения, и не гнушался так называемой кадмовой победы. Наконец, предложив священные книги, принуждал каждого с препоясанными чреслами подходить к ним, с клятвой перед ними объявлять свое состояние и, отказавшись от него, уходить. И после того, как обобрал таким образом все золото и все серебро и нагрузил корабли златотканными одеждами, он не оставил в покое и лиц, им ограбленных. И из них он взял с собой людей, занимавших первое место по своим достоинствам, а из женщин выбрал особенно красивых и нарядных, которые часто умывались водой прекрасной Дирки, хорошо убирали свои волосы и отлично знали ткацкое искусство, – и затем уже удалился оттуда. Пользуясь столь благоприятным для него течением дел и не встречая никакого сопротивления ни на суше, ни на море, он отправляется на судах к богатому городу Коринфу. Этот город лежит на перешейке, славится двумя пристанями, из которых одна принимает плывущих из Азии, а другая – приезжающих из Италии, и представляет большое удобство с обеих сторон для ввоза и вывоза и взаимного обмена товаров. Не найдя ничего в торговой части города, которая называется нижним городом, потому что все жители удалились в Акрокоринф и собрали туда все съестные припасы и все имущество, как принадлежащее частным людям, так и посвященное Богу, – он решился напасть и на самый Акрокоринф и, если можно, взять его. Акрокоринф – это акрополь древнего города Коринфа, а ныне сильная крепость, стоящая на высокой горе, которая оканчивается острой вершиной, представляющей гладкую поверхность в виде стола, и ограждена твердой стеной. В самой крепости находится немало колодцев вкусной и чистой воды и источник Пирина, о котором упоминает Гомер в одной из рапсодий. Несмотря на такую твердость и неприступность Акрокоринфа, который и природа, и местоположение, и крепкая ограда обезопасили так, что его трудно или совсем невозможно взять, сицилийцы почти без труда вошли в него, употребив немного времени на покорение крепости. И в этом нет ничего необыкновенного или удивительного. Крепость, хотя сама по себе и неодолимая, конечно, не могла защищать сама себя, не могла отразить нападения врагов, когда в ней не было доблестного гарнизона и достойных защитников. Числом их было, правда, немало, но все они не стоили и одного мужественного защитника города. Тут, именно, находились и царские войска со своим вождем Никифором Халуфом, и коринфские вельможи, и немалое число жителей из окрестных селений, которые собрались в Акрокоринф как в самое безопасное от врагов убежище. Оттого-то предводитель флота, вступив в крепость и увидев, что она по естественному своему положению со всех сторон неприступна, сказал: «Мы сражались с Божией помощью, и Бог попустил нам овладеть таким местом», а о находившихся в крепости отозвался дурно и осыпал их упреками, как низких трусов, и особенно Халуфа, которого назвал даже хуже женщины и не способным ни к чему, кроме веретена и прялки. Затем сложил на корабли и здешнее имущество, обратил в рабство знаменитейших по происхождению коринфян, взял в плен и женщин, которые были особенно красивы и полногруды, не пощадил даже иконы великомученика и чудотворца Феодора Стратилата, но и ее похитил из посвященного имени его храма и, воспользовавшись попутным и благоприятным ветром, удалился оттуда со всем имуществом и на обратном пути еще более укрепил и обезопасил Керкиру. Если бы кто увидел в это время трехгребные сицилийские корабли, то совершенно справедливо мог бы сказать, что это не разбойничьи корабли, а огромные транспортные суда, – так они были переполнены множеством дорогих вещей, погружаясь в воду почти до самого верхнего яруса!»

Призвав на помощь венецианский флот, император Мануил отбил у норманнов остров (операция длилась с осени 1148 г. до августа 1149 г.). Продолжаем чтение подробного рассказа Хониата как образец напыщенного имперского витийства: «Когда все это дошло до слуха императора Мануила, он опечалился и стал походить на Гомерова Юпитера, который постоянно разбирал в уме своем, что ему делать, или на Фемистокла Неоклейского, который всегда казался озабоченным, проводил без сна ночи и, когда его о том спрашивали, отвечал, что ему не дает спать трофей Мильтиадов. По этому поводу он созвал на совет всех опытных в военном деле и знаменитых по красноречию мужей. Из многих предложенных мнений было найдено лучшим и одобрено императором то, чтобы идти войной против сицилийцев в одно время и с суши, и с моря, так как и борьба эта отнюдь не обещала верного успеха, представляла немало препятствий, и прежним римским императорам казалась очень тяжкой и невозможной. И вот собираются легионы восточные и западные; трехгребные корабли частью починиваются, частью вновь строятся и приготовляются к походу; огненосные суда снабжаются жидким огнем, который дотоле оставался без употребления; снаряжаются суда пятидесятивесельные, собираются мелкие, перемазываются смолой транспортные для лошадей, наполняются съестными припасами провиантские, приводятся в порядок скороходные – и все, снабженные парусами, выходят из гавани, в которой доселе стояли. Таким образом составился флот почти из тысячи судов, а пехотного войска собралось бесчисленное множество. Самые гиганты, если бы они при этом были, устрашились бы такой армии, потому что в то время и все римские войска вмещали в себя много мужей доблестных и людей с геройской храбростью, и тяжеловооруженная пехота не потеряла своей славы, но отличалась львиной и несокрушимой отвагой. Этим были обязаны Иоанну, отцу Мануила, императору истинно великому и полководцу в высшей степени опытному. Не пренебрегая ничем другим, что содействовало общественной пользе, он преимущественно заботился о войсках, ободряя их частыми подарками и приучая к воинским делам постоянными упражнениями. Сделав такие отличные, как казалось, приготовления к войне с сицилийцами, царь приказывает гребцам и их начальникам, развязав канаты, выходить с флотом в море, назначив главным над ним вождем своего зятя по сестре Стефана Контостефана. В то же время дает приказание и сухопутному войску отправляться в поход под начальством, кроме других вождей, великого доместика Иоанна Аксуха, о котором мы уже много раз говорили прежде. По прибытии флота к берегу феакийскому вспомогательные корабли венецианские и корабли римские отделились одни от других и стали в разных местах для того, чтобы два различных племени не смешивались между собой во время стоянки и от такого смешения не произошло несогласия. Между тем и сам царь спустя немного времени отправился в поход с войском. На пути, при первой же встрече, он прогнал скифов, которые, перейдя Дунай, опустошали области при горе Эмосе, и, выступив из Филиппополя, пошел прямо на Керкиру. Мыс керкирский составляет огромную сплошную возвышенность, досягающую почти до облаков, с изгибами и высокоподымающимися вершинами, вдавшуюся в большую глубину морскую. Вокруг него разбросаны утесистые и обрывистые скалы, которые высотой превосходят воспетый поэтами Аорн. Самый город со всех сторон обнесен крепкими стенами и огражден высокими башнями, от чего овладеть им становится еще труднее. Царские морские войска, окружив этот мыс, как бы обвили его медным оружием, но царь, прежде чем начать осаду, решился через людей, знавших язык тамошних жителей, испытать, не сдадут ли ему неприятели крепость без сражения. Когда же они, выслушав предложение, нисколько не склонились на него, но решительно его отвергли, затворили ворота и загородили их запорами, поставили на стенах ратников, вооруженных стрелами и луками, и, разместив всякого рода машины, явно открыли сражение, тогда царь приказал и своим войскам также вступить в бой и всевозможно мстить неприятелям. И вот римляне стали бросать копья как бы на небо, а те сверху сыпали стрелы, как снег. Римляне, бросая камни из метательных орудий, кидали или, точнее сказать, поднимали их кверху; а те бросали их вниз, словно град. Одни, пуская стрелы с высокой и выгодной местности, очевидно, бросали их легко и успешно, а другие, сражаясь снизу с неприятелем, находившимся на огромной высоте, вредили ему мало или не вредили нисколько. Это повторялось несколько раз и продолжалось долгое время, но не приносило римлянам никакой пользы, напротив, явно клонилось к их гибели, а для осажденных, которые не терпели никакого вреда, было выгодно. При таком бедственном положении римляне постоянно придумывали что-нибудь новое, старались отличиться в глазах императора, выказывали и чудеса храбрости, и терпение в страданиях, и находчивость в затруднениях, которая свидетельствовала об их глубоком уме и опытности в военном деле. Но все было напрасно: они явно стремились к недостижимому и покушались на невозможное и своими усилиями скорее помогали и содействовали неприятелям, потому что, сражаясь с ними, все равно что спорили с самим небом или состязались с птицами, основавшими свои гнезда на какой-нибудь скале, и пускали стрелы в облака. К довершению всего пал и сам главный вождь флота, быв поражен в бедро осколком камня, брошенного с высоты метательным орудием. Склонив голову на сторону, он лежал чуть живой, а вскоре потом и скончался…

Когда пал… Контостефан, начальство над морскими силами поручено было великому доместику Иоанну, впрочем, так, что он не получил вместе с тем названия великого вождя, а только мог командовать флотом и управлять делами, как человек весьма опытный в звании военачальника, храбрый и одаренный отличными предводительскими способностями. Между тем царь, досадуя, что время проходит напрасно, и не желая губить дни без пользы, как некогда кефалинский царь Улисс не хотел губить быков солнца, взошел на предводительский корабль и, объехав кругом всю Керкиру, тщательно осматривал, с которой бы стороны можно было напасть на нее. А осада действительно тянулась три месяца, потому что не мог же он притащить Оссу, или придвинуть Афон, или нагромоздить горы на горы, чтобы таким образом легче взять крепость – все эти дела баснословные и невероятные. Но в то время, как он совсем не знал, что делать, ему пришло на мысль перекинуть в одном легкодоступном по своему внутреннему положению ущелье деревянную лестницу, построенную в виде круглой башни. С этой целью сплотили корабельные леса, сколотили мачты больших кораблей, сделали наставки к тем, которых высота была недостаточна, и, наконец, устроили лестницу в виде башни. Когда ее подняли и приставили к крепости, вершина ее доходила до края и неровной оконечности скалы, с которой начинается городская стена, так что тут можно было сойти с лестницы и вступить в бой с бывшими на стене неприятелями; а ее основание, твердо сплоченное и крепко прибитое, неподвижно лежало на кораблях. Затем были вызываемы охотники взойти по этой лестнице, люди самые храбрые и отважные на войне, и сам царь провозглашал: «Кто любит царя и не боится опасностей, пусть идет вверх». Однако никто не являлся на вызов, напротив, все отказывались идти, страшась великой опасности, пока четыре родных брата Петралифы, происходившие из племени франков и жившие в Дидимотихе, не послушались императора и первые не взошли на лестницу. А лишь только отважились они, и еще прежде их – Пупаки, оруженосец великого доместика, с одушевлением бросившийся на это дело, за ними из соревнования последовало немало и других. Царь, похвалив всех их за усердие и скорую решимость и, отделив из них до четырехсот человек, которые были известны ему многократными воинскими подвигами и особенной храбростью, приказал им идти вверх, сказав наперед длинную речь для возбуждения их мужества и обещав как им, так и детям их великие награды и свое благоволение. «Если вы, – говорил он, – останетесь в живых, избежав угрожающей опасности и доблестно совершив предстоящий подвиг, – вы найдете во мне вместо государя и царя самого нежного, как и не ожидаете, отца. Если же лишитесь жизни, стараясь заслужить честь отечеству и славу себе, я и тогда не откажусь воздать вам все почести по смерти и сделаю столько добра вашим домашним, детям и женам, что и живые будут им завидовать и ублажать их, и вы сами, перейдя в другую жизнь, будете радоваться, если только есть в умерших какое-нибудь чувство и если не только дела минувшие не изглаживаются из их памяти забвением, но и то, что совершается после в этой жизни, достигает до них и бывает известно умершим». Итак, первый, как я сказал, стал подниматься, сотворив на себе крестное знамение, Пупаки, за ним последовали братья Петралифы, а потом и другие, пока все не взошли на лестницу. Из бывших при этом зрителей не было ни одного, чье бы сердце не стеснилось от скорби при столь необыкновенном зрелище, кто бы не зарыдал и, заливаясь слезами и ударяя себя в грудь, не обратился с молитвой к Богу. И действительно, зрелище было поразительное. Одни шли вверх с поднятыми для безопасности над головой щитами и обнаженными мечами и, приблизившись к находившимся на стенах неприятелям, отважно вступали в бой; а другие сыпали на них всякого рода снаряды и бросали тяжелые камни. Но все усилия врагов были напрасны: римляне, поражаемые всякими орудиями, как наковальни молотками, были неутомимы, непоколебимы, непреклонны и, несмотря на опасности, неустрашимы. И верно эта борьба имела бы прекрасный исход и доставила бы славу римлянам, если бы негодный случай, примешивающийся и к величайшим предприятиям и всегда как-то вредящий им, доставив этому делу отличное начало и польстив надеждой на успех, в конце не изменил ему. В то время как Пупаки сошел уже с лестницы и, став твердой ногой на скалу, вступил в бой с бывшими на стенах неприятелями, вдруг лестница обрушилась. Наступило жалкое и невообразимое зрелище: все бывшие на лестнице стали опрокидываться, падали вниз головой и плечами и жалко погибали, уносимые волнами моря, разбиваясь о скалы и палубы кораблей и поражаемые камнями сверху, так что из многих весьма немногие избегли опасности. А Пупаки, рассеяв бывших на стенах неприятелей и нашедши отпертые небольшие воротца, возвратился через них к своему войску. Это не только поразило римлян и императора, но было чудом и для самих врагов, и они, устыдившись бесчеловечия и жестокости, в которых упрекали их за то, что они бросали сверху камни на упавших с лестницы, перестали бросать их из уважения к храбрости павших.

Еще не успели римляне совершенно оплакать этой неудачи, еще все уничтожающее время не утешило печали царя о ней, как уже присоединяется новое несчастье, худшее прежнего, неожиданно постигает другое плачевное бедствие. Среди площади произошло враждебное столкновение между римлянами и венецианцами; и это столкновение состояло не в одних насмешках, которыми перекидывались оба народа, не в бранных только словах, которые равно сыпались с той и другой стороны, не в том, что противники трунили и колко острили друг над другом, осыпали друг друга бранью и ругательствами, нет, – они взялись за оружие и завязали настоящий бой. По слуху об этом несчастье с той и другой стороны сбежалось много вооруженных людей на помощь своим соплеменникам; явились также многие и безоружные люди, знаменитые по своему родству с царем и по своим достоинствам; пришли и старейшины венецианские с тем, чтобы усмирить мятеж и восстановить мир. Но никто не слушал слов, никто не обращал внимания на собравшихся знаменитых мужей. Марс страшно неистовствовал и, жаждая кровопролития, сильно подстрекал к битве тяжко вооруженных воинов, и в особенности – из отряда венецианцев, так что ничто не обуздывало и не вразумляло их. Чем успешнее великий доместик сдерживал порывы римлян и не допускал их до места боя, тем сильнее разгорались гневом и неистовствовали венецианцы и тем в большем числе высыпали из своих триер. Видя всю безуспешность своих усилий примирить оба народа и необходимость разнять их силой, великий доместик вызывает своих телохранителей, которые служили ему во время сражения как отличные тяжеловооруженные воины, и высылает их против венецианцев. В то же время выводит и часть войска. Венецианцы после недолгого сопротивления, обративши тыл, побежали без оглядки и, поражаемые стрелами и мечами, поневоле должны были беспорядочной толпой уйти на корабли. Но и при этом не оставили своего варварства и после поражения не положили оружия, но, подобно медленно умирающим диким зверям, все еще продолжали производить нападения и сильно досадовали, что не одолели самих римлян. И так как не могли больше сражаться на суше, то, приготовив корабли к выходу в море, выводят их из пристани и, отправившись к одному острову, окруженному со всех сторон морем, – думаю, что это Астерис, который древние полагают между Итакой и Тетраполем кефалинским, – нападают, как неприятели, на стоявшие там римские суда из Евбеи и, поступив неприязненно с матросами, между которыми большей частью были евбейцы, наконец сжигают и самые корабли. К этому преступному делу они присоединяют еще другое, более гнусное. Похитив царский корабль и взяв его с собой, сначала убрали находившиеся в нем царские комнаты вытканными из золота занавесами и пурпуровыми коврами, потом ввели туда одного черного ефиоплянина, человека самого ничтожного и, украсив его блистательным венцом, торжественно сопровождали его и приветствовали как римского императора. Через это они издевались над царским достоинством и осмеивали императора Мануила, так как у него волоса не были золотисты, как зрелые колосья, а напротив, лицо его было черновато, как у невесты в Песни Песней, которая говорит о себе: «Черна я и хороша, потому что опалило меня солнце» (Песн. Песн. 1, 4–5). Царь, конечно, мог тотчас же достойно наказать этих варваров, но, опасаясь, чтобы не произошло еще более зла, если возникнет междоусобная война, и видя, что мщение небезопасно в то время, когда все внимание должно быть обращено на другие предметы, он через некоторых своих родственников объявляет прощение венецианцам как в преступлениях против него самого, так и во враждебных и коварных действиях против римлян. Впрочем, хотя в то время он и удержал гнев свой, но все же таил в душе злобу, как огонь в куче золы, до тех пор, пока обстоятельства не дозволили во всей силе открыть ее, как об этом будет сказано в свое время. Когда же таким образом снова помирились оба войска, он выводит фаланги на осаду города и, обложив его, сколько было возможно, с моря, употребляет всевозможные усилия, как бы стараясь превзойти самого себя, чтобы как-нибудь покорить и завоевать город. С этой целью беспрестанно бросаемы были огромные камни из камнеметных орудий, постоянно стрелки прижимали к груди своей луки и, сильно натягивая тетиву, сыпали стрелы на стоявших на стене неприятелей, словно хлопья зимнего снега. Во многих местах крепости некоторые по ущельям взбирались даже на крутизны, подобно диким козам. Но все это не доставляло никакой пользы и служило разве к тому, чтобы войско не оставалось в бездействии. Ибо и находившиеся в крепости со своей стороны защищались мужественно и, отнюдь не считая нужным спускаться вниз и вступать в рукопашный бой с римлянами, всячески оборонялись со стен и наносили вред неприятелям, бросая в них стрелы и камни. Царь увидел, что он домогается невозможного, но не считал необходимым уходить оттуда и оставить осаду не увенчанной успехом. Он полагал, что для него будет бесславием, если он, после многих трудов и потери нескольких отрядов войска, не успеет взять одну крепость, и притом такую, которая недавно еще платила дань римлянам, и что он даст притон в своих владениях тысячам разбойников, если оставит за сицилийцами Керкиру, которая в таком случае будет безопасным убежищем для их триер и сделается военным арсеналом против римлян. Итак, он решился ждать, потому что не оставалось никакой надежды на что-нибудь другое, более лестное; а между тем долговременность осады, думал он, побудит начальников гарнизона сдать ему крепость и вверить самих себя. И не обманулся он в своем ожидании, не ошибся в расчете. По прошествии нескольких дней неприятели действительно отправляют к нему послов и просят, чтобы им дозволено было выйти из крепости с оружием и со всем прочим, что при них было. Они решились на это, потому что увидели, что царь не дозволит им оставаться тут и что они напрасно питали себя лестными надеждами, ежечасно ожидая помощи от короля, а вместе с тем и потому, что между ними стал мало-помалу появляться голод. К этому в особенности побуждал их кастеллан Феодор, главный начальник гарнизона, человек, не столько любивший кровь, сколько стадо Христово, предпочитавший мир вражде и расположенный к римлянам, как это доказал впоследствии. Царь, с радостью выслушав об этом предложении, тотчас же хотел видеть и его исполнение. Но прежде чем дал благоприятный ответ, представил из себя человека жестокого и страшно грозил неприятелям, если не исполнят того, чтó обещает посольство. Когда же, наконец, они вышли из крепости – а вышли они не все вместе, но небольшими отрядами, когда наперед вышедшие удостоверили собой остававшихся, что царь не горд и ничего особенного против них не замышляет, но принимает их благосклонно, – он обошелся с ними очень ласково и приветливо и предоставил им полную свободу делать, что хотят и что сочтут полезным. Не в моих, говорил он, правилах, да я и не считаю делом царским и благородным прогонять желающих остаться или задерживать тех, которые хотят удалиться. Поэтому многие решились остаться при царе, и прежде всех кастеллан Феодор (что наталкивает историков на мысль о его измене. – Е.С.), а остальные возвратились в отечество – Сицилию.

Войдя в город и подивившись силе крепости, которую не было никакой возможности покорить оружием, царь оставил в ней весьма сильный гарнизон из германцев и затем, снявшись оттуда со всем войском, переправился в Авлон. Пробыв здесь довольно времени, он назначил поход в Сицилию, полагая, что спокоен только тот, кто сражается, что война служит залогом мира и что счастливы только те города, которые защищаются не стенами, а мечами. Люди, говорил он, избегающие войны ради мира, не замечают, что через то наживают себе больше врагов, которые тогда родятся точно на плодоносной земле, что они ослабляют свое царство и никогда не наслаждаются прочным миром. Но «суетны, – говорит Давид, – помышления людей, и неверны расчеты их, а совет Господен тверд и неизменен, и никто не может противиться ему». Так и Мануил, когда направил свой путь в Сицилию и пристал к острову, так называемому Аиронисию, остановлен был в своем предприятии сильными ветрами и страшной бурей, взволновавшей море и сопровождавшейся грозными раскатами грома и необыкновенно сильным и ужасающим сверканием молнии. И когда он в другой раз пустился в путь и спешил переправой, море опять не лежало спокойно под его кораблями, но стало кипеть и сильно волноваться. От поднявшихся противных ветров суда рассеялись при наступившем глубоком мраке и едва лишь некоторые пристали к твердой земле, так что и сам царь с трудом избежал опасности, а все прочие разметаны были в разные стороны и сделались добычей волн. Тогда царь отказался от намерения лично идти в Сицилию, так как этот поход был для него несчастен, и, выступив из Авлона с бывшими при нем силами, прибыл в Пелагонию. Устроив здесь дела, как ему казалось, лучше, он решил обратить свои силы против сербов». Воспользовавшись этим, Георгий Антиохийский с флотом из 40 кораблей напал на сам Константинополь, разорив виллы по его окрестностям и обстреляв императорский дворец.

Мануил и Конрад при папской поддержке вновь готовились напасть на Сицилию, однако смерть короля Конрада отложила предприятие, и война Византии с Сицилией возобновилась уже после смерти Роджера II, при его сыне Вильгельме Злом (1126–1166 гг., правил с 1154 г.). Мануил же долго помнил понесенное от венецианцев «Керкирское оскорбление», как охарактеризовал его Хониат, и не упускал случая отомстить им (вспомнить хотя бы 1171 г., знаменитый арестом всех венецианцев на территории Византии, конфискацией их имущества и погромом в Константинополе, и последовавшую затем Венецианскую войну 1171–1179 гг.). Кстати, и корфиотские «голые» были жестоко наказаны и «потеряли всякий вид свободы», как писал Никита Хониат, а вся площадь острова была разделена Мануилом между сохранившими ему верность керкирскими аристократами.

Есть смутная информация о том, что Мануил, чья личная храбрость в бою засвидетельствована многими источниками, при осаде одной из крепостей Корфу (называется обычно Ангелокастро) был ранен снарядом из катапульты, но остался жив. Не привести ее, пожалуй, нельзя, хотя есть смущающие моменты, однако каждое «против» уравновешивается своим «за». Во-первых, об этом молчит Хониат, вообще весьма красноречивый, как убедился читатель. Но, может, византийский официоз не допускал известие о ранении василевса? Во-вторых, возведение Ангелокастро обычно относят к XIII веку, когда Корфу владел Эпирский деспотат. Однако при этом признается, что прямых известий об этом нет; зато, как правило, фортификационные постройки византийцев редко возникали на пустом месте, но обычно на основах греко-римских укреплений, так что возраст Ангелокастро может быть весьма почтенным. Хониат молчит об осаде Ангелокастро – но что делали византийско-венецианские войска на Корфу почти год? Один вопрос остается нерешенным – очевидно, весьма маловероятно получить снаряд из катапульты и при этом остаться живым и не покалеченным. Может, все же Мануила перепутали со смертельно раненным (выпущенным как раз из осадного орудия камнем) полководцем Контостефаном? Скорее всего.