«Соболь» оставляет след

Японскую видеотехнику подсоединили к обычному телевизору, и поэтому изображение шло чёрно-белым, да и качество записи было не ахти.

Но те двое, что находились в одной из комнат запущенной двухкомнатной квартиры, с упоением следили за деяниями Рэмбо, в пух и прах разносившего небольшой американский городишко в отместку злосердечному шерифу.

В комнате было душно и накурено, пахло неубранной со стола едой и спиртным, и поэтому третий обитатель квартиры, подойдя к порогу и иронично понаблюдав происходящее на экране, вернулся в другую комнату, сел и, положив ноги на подлокотник дивана, углубился в чтение «Огонька».

По худому смугловатому лицу можно было заметить, насколько чтение занимало его — один раз сверкнули в полуулыбке крепкие широкие зубы. И только светлые глаза не меняли своего холодно-бесстрастного выражения.

Зазвонил стоявший на полу телефон и успел позвонить трижды, прежде чем он взял трубку и спросил:

— Ну?

— Вроде бы гости, — сказал голос в трубке. — Лох с путаной... Когда подменишь?

— Погуляй, погуляй ещё. Не замёрзнешь, погодка тёплая.

Повесив трубку, встал и вышел в прихожую. Из соседней комнаты доносились звуки взрывов и автоматные очереди. Он подошёл вплотную к входной двери, медленно отодвинул задвижку замка и замер.

Звонок жалобно звякнул, дверь плавно отворилась, Зина и Гена вошли в квартиру, а дверь быстро и мягко захлопнулась. Стоя у них за спиной, впустивший усмешливо спросил:

— Что это так загорелось, соколик? Без звонка прямо в гости, и с барышней... Или звон есть?

— Нет, что ты, — попытался улыбнуться Гена. — Всё тихо, всё путем... Поговорить надо. Здорово!

— Плывите сюда. — Так и не заметив протянутой руки, хозяин прошёл в недавно оставленную им комнату, сел на диван и откинулся на спинку. — Ну?

Гена тоже сел в кресло, тоже попытался отвалиться к спинке, но выпрямился. А его спутница вольно расположилась в другом кресле, сразу приняв наиболее эффектную позу.

— Я это... насчёт доли хочу, — начал Гена. Ему никак не удавалось прямо взглянуть в лицо сидящего напротив, и он всё больше нервничал. — Получился мизер, а я ведь сколько дело готовил, рассчитывал... А получил не по курсу. Нет, ну верно, Валёк... И двое мы были с ней!

— Всё? — спросил Валек. Верхняя губа слегка дёрнулась, когда было произнесено его имя. — Не по делу чирикаешь, фарцмагон. Тебе за наколку не доля, а процент положен, но раз на присутствие напросился и хату открыл — решили дать. А что с ней, так с-под забора можно и кодлу набрать для храбрости, это твои дела.

— Но ведь...

— А нам надо линять поскорей, — продолжил Валёк, не обращая внимания на попытку возразить. — Ты голдовое и камушки за пятнашку сдать обещал, так? Я за срочность пятёрку с тебя снимаю, а десять штук жду. Когда?

Лицо Гены взмокло, серьга в ухе дрожала.

— Ну... Раз такой расклад... К субботе справлюсь.

— Не пляшет! Пять — завтра, а пять — сегодня. Беги и принеси!

Со всхлипом вздохнув, Гена хотел что-то сказать, но посмотрел на приказавшего и встал.

И Валёк встал. Улыбнулся. Положив руку, прижал плечо вознамерившейся подняться девицы и радушно предложил:

— Посиди, посиди... Отдохни.

И подтолкнул Гену к двери.

— Она останется, — объяснил, выйдя в прихожую. — Нам бегать да искать ни к чему. А без любви скушно, сам знаешь. И ты шустрей поторопишься. Верно?

— Не дело, Валёк, — нашел мужество запротестовать Гена. — Мы же с ней вроде...

— Значит, под чужих за зелёные — дело, а под своих и по дружбе — нельзя? — сощурился Валёк. — Обижаешь, кирюха... Паш-шёл!

Входная дверь открылась, Гена как ошпаренный выскочил на площадку и услышал, как щёлкнул замок.

Валёк вернулся в комнату, опёршись рукой о стол, наклонился к сидящей. Подняв лицо, она улыбнулась в ответ.

— Ну что, лялечка, — сказал Валёк. — Устроим забег в ширину?

Обедали, как обычно, на кухне.

Собственно, обедала, и со вкусом, Серафима Ильинична, а Баскаков пил кофе, обречённо выслушивая непременные наставления.

— ...И ты неправильно поступаешь, разговаривая с ней как со взрослой. Она — ребёнок! В её возрасте вопросы закономерны, это пора вопросов, но нельзя отвечать на них с грубой прямотой, это пагубно отразится на её мировоззрении...

— Ну, положим, на моём мировоззрении пагубно отразились ваши красивые сказки.

— Но зато вырос человеком и достиг прочного положения, а неустройство в быту зависит только от тебя. Я, разумеется, не в претензии, что ты здесь живешь, но давно можно было бы поставить вопрос на работе о новой жилплощади. — Серафима Ильинична покончила со вторым, отставила тарелку и налила себе чай. — И ты ничего не ешь, у тебя будет сужение пищевода, увидишь! Один кофе дуешь.

— Говорят, что ножом и вилкой человек копает себе могилу, — отшутился Баскаков. — Когда Певцов звонил, ничего не просил передать?

— Нет. Он назвался, спросил о моём здоровье, и я чувствовала себя очень неловко, бормоча, что тебя ещё нет...

Телефон опять залился звонкими трелями.

— Мам, подойди! — кивнул Баскаков.

— Иду, — недовольно проговорила Серафима Ильинична. — Если тебя, врать не буду, учти... Алло-о! Андрея Сергеевича?.. А кто его просит? Что? Какая Елена Григорьевна? Он ещё не приехал.

— Стоп! — он взметнулся и прыгнул к телефону. — Дай мне, я здесь... Да, Лена, да! — Мать, поджав губы, отошла и уселась на диване. — Нет, как раз ждал отчего-то... Скорее — надеялся. Что? Ну о чём вы, я рад... Что? Неважно слышно, но я вполне способен быть там через... — он взглянул на часы, — через тридцать минут... Нет, нет, ничего переносить не будем, я этого не переживу! И уже еду, слышите? Всё.

— И что же это значит? — трагически спросила Серафима Ильинична. — Кто такая Елена Григорьевна?

— Консультант нашего министерства по вопросам защиты окружающей среды... Где мой серый костюм?

— Ты наденешь новый костюм? — её глаза округлились. — Понима-аю... Ещё не виделся с дочерью, мы не поговорили всерьёз, я вру сослуживцам, что тебя нет, а появляется какая-то Елена Григорьевна — Лена! — и ты опрометью бежишь на свидание!

Он уже был в коридоре и, раскрыв стенной шкаф, потрошил его содержимое.

Стоя сбоку от вестибюля станции метро «Кропоткинская», Елена Григорьевна увидела, как по ту сторону бульвара притормозил «Москвич»-фургон, как выскочил из него Баскаков и «Москвич» уехал.

Баскаков перешёл бульвар, на ходу поворачиваясь кругом и оглядываясь, прошёл ниже ступеней, затем начал подниматься к вестибюлю.

Она обошла строение и встала с другой стороны, позади трёх подростков, самозабвенно смакующих мороженое.

Баскаков ещё огляделся, взглянул на часы и спустился ниже.

Елена Григорьевна стояла, наблюдая, как он прошёлся взад-вперед, опять посмотрел на часы, снова медленно поднялся наверх, остановился, осмотрелся и даже топнул ногой от досады.

Тихо засмеявшись, она подошла к нему, дотронулась до локтя, но, когда он обернулся, на её лице не было улыбки.

— Давно меня не заставали врасплох, — сказал Баскаков, внимательно глядя на неё. — Ишь как подошла... Только что? А то мне казалось, что вы где-то здесь, а я не вижу.

— Чуть было не ушла в последний момент. — Елена Григорьевна взяла его под руку и повела в глубь бульвара. — Как-то стыдно за себя стало. Не стыдно, а... неловко. С утра на помощь напросилась, к концу дня — на встречу. Но вернулась домой, и хоть вой от пустоты. Позвонила подружке, той ещё нет — тоже в командировке... И — никого. Пошла бродить, а на людях совсем расклеилась. Увидела автомат и позвонила.

— А трудящиеся это очень высоко оценили! — сказал Баскаков. Посмотрел на женщину и плотнее прижал ее руку. — Знаете, мне свойственна такая шутливая ерепень, не обращайте внимания, ладно? Это от некоторой зажатости... Я очень рад, что позвонили. Действительно — очень.

— Ну и хорошо. Мы сейчас...

Он остановился и осторожно развернул Елену Григорьевну к себе лицом.

— Мы сейчас пойдём в одно место и там посидим. Я не гурман и стараюсь держать форму, но три чашки кофе за день — маловато даже для такого аскета, как я. И надо отметить знакомство. Принято?

— Ну... Я не против.

— Тогда — вперёд и выше! Идёмте и улыбайтесь, поскольку жизнь прекрасна.

...Неестественно расталкивая страждущих попасть в кафе и по возможности ограждая Елену Григорьевну, Баскаков добрался до дверей, приоткрыв створку, бросил надутому швейцару:

— Вениамин Павлович предупредил? Нас двое.

— Да будто бы... Я спрошу, — зашевелился привратник.

— Не стоит беспокоиться, мы сами.

Спустились вниз, затем из вестибюля — направо. И уже в первом зале стало ясно, что сегодня — битком.

Баскаков посмотрел влево-вправо и увидел у стойки бара монументальную фигуру.

— Так, Лена, нам туда...

Метрдотель был на голову выше них и едва глянул сверху вниз, когда его окликнули.

— Вениамин Павлович, здравствуйте.

— Добрый вечер, мест нет.

Елена Григорьевна взглянула на Баскакова, а тот улыбнулся и тихо позвал:

— Веня...

Метр удивлённо всмотрелся в Баскакова, и привычная мина недоступной солидности на его лице дала трещину.

— Вот как, — он растерянно покивал головой. — Бывает, но редко... — затем обозрел Елену Григорьевну и улыбнулся. — Милости просим! Прошу за мной.

В следующем зале усадил за столик на двоих у стены, сам включил настольную лампу, забрал у соседей и подал меню. Потрепал по плечу Баскакова, опять улыбнулся Елене Григорьевне и, отойдя, остановил спешащего официанта.

— Столик на двоих, красивая женщина и серый костюм... Обслужи по люксу.

— Ладно...

Отойти официант не успел, его крепко придержали за локоть.

— Мои гости, ты понял? — спросил Вениамин Павлович. — Пусть Егоровна особые запасы потрясёт... И займись вплотную, твои столы другие обслужат.

«Девятка» вошла в поворот чересчур резво, её слегка занесло, и поспешно отвернувший слева «Запорожец» длинно засигналил.

— Что вопишь, дешёвка, лапоть, халява! — высунувшись в окошко, отозвался Бубусь. И покосился на соседа. — Ох, связался я с тобой...

— Кончай трёкать, не за так связался, — хмуро напомнил Гена. Он как-то совсем усох и сутулился больше обычного. — А застанем его?

— Всегда в норке, крыса... Я нарочно не звякнул, не любит, когда прямо к нему. Всегда свиданку назначает, чтоб прощупать что почему.

— А далеко ещё?

— До Вашингтона и направо... Не потей, приехали уже.

Взвизгнув тормозами, машина повернула, въехала в колодец двора и встала.

Гена открыл дверцу, но Бубусь спросил:

— Ты куда?

— Вместе пойдём.

— У тебя совсем крыша течёт? — Бубусь покрутил пальцем у виска. — Меня бы пустил, а с двумя и разговаривать не станет... Давай припас.

Гена посидел, тупо глядя перед собой, затем молча вынул из-под рубашки плоский пакетик.

— Кончай гноиться, не кину, — усмехнулся Бубусь, забирая пакет, и вышел.

Легко взбежав по обшарпанной лестнице на третий этаж, позвонил три раза у двери, обитой металлом. Спустя какое-то время из-за двери спросили:

— Кого надо?

— Я от Ашота Суреновича, записку привёз.

Погремев засовами, дверь открыл низкорослый человек в старой тюбетейке на лысой голове, сказал укоризненно:

— Я всегда прошу сначала звонить. Существует порядок.