Николай I Освободитель // Книга 9

На этом фоне потратить полтора бублика на оснащение миноносной блохи теоретически способной утопить бронированного многомиллионного исполина, виделась более чем заманчивой.

— Ну а самоходными минами вы меня сегодня порадуете? — Я вынырнул из задумчивости, отлип от леера и повернулся к адмиралу. Остатки использованной в качестве мишени посудины окончательно ушли под воду, на поверхности остались только отдельные куски дерева и прочий плавучий мусор.

— Боюсь тут рабочего образца, коим можно было бы похвастаться продемонстрировать пока мы не сможем. Движитель работает нестабильно, примерно в половине случаев мина вообще не хочет сходить с направляющей. Есть проблема с курсовой устойчивостью, а те что-таки доходят до цели взрываются через раз. В общем, на полноценное оружие наши экспериментальные образцы пока совсем не тянут.

— Это плохо, нужно ускорить разработку самоходных мин. Это, — я махнул рукой в сторону катеров, которых сейчас как раз поднимали на борт матки, — всего лишь временное решение. Будущее за самодвижущимися минами.

Казалось бы, зачем мне при имеющемся преимуществе в технологиях еще сильнее ускорять оружейный прогресс. Тем более на море. Но нет, причина была, и называлась она Владивосток. Город основанный на том же месте, что и в предыдущей истории — ну примерно, я точного расположения того Владивостока я естественно не помнил — был вполне досягаем для английских кораблей получивших весьма крепкий опорный пункт на Формозе. А нынешние броненосцы отправить на Тихий океан для защиты тамошних владений просто не представлялось возможным. Они просто не дойдут, затонут где-нибудь по дороге.

Если же рассматривать вопрос усиления русского флота в геополитической плоскости, то окажется, что в сложившейся международной ситуации он, как бы это парадоксально не звучало, становился для империи даже важнее нежели сухопутная армия. Просто потому, что каких-то реальных противников в Европе у нас фактически не осталось. Да Франция все еще была очень сильна, а учитывая брак Альбертины Наполеоновны с испанским королем Хуаном III и последовавшее после этого сближение двух стран с явным прицелом Парижа на перехват у Испании остатков ее развалившейся колониальной империи и экспансию в Африке и Юго-Восточной Азии, могла стать еще сильнее.

Однако на данный момент русская армия была объективно сильнейшей и, наверное, смогла бы потянуть войну вообще против всех остальных европейских стран вместе взятых, чего проверять я конечно не собирался.

Другое дело — война на море. Всего за тридцать лет Россия превратилась из классического «хартленда» — континентального государства — даже не в «римленд» — морское государство — а в нечто большее. Интересы империи теперь простирались во все уголки земного шара и требовали защиты. А иногда и нападения. Пока ни стратегической авиации ни РВСН под рукой не было, единственным родом войск, способным считаться такой себе «длинной рукой» был флот. И нет ничего удивительного в том, что фокус моего внимания незаметно сместился с дивизий и корпусов на корабли и эскадры.

В мире меж тем продолжали происходить события, которые влияние на которые я мог оказывать лишь опосредовано.

Египетский шах Мухаммад Али вторгся в Ливию и практически без сопротивления занял Кириенаеку, восточную провинцию этого осколка Османской империи. Одновременно с этим — видимо между Александрией и Парижем заранее была заключена какая-то договорённость, о которой мы могли догадываться лишь постфактум — в порту Триполи высадили десант Французские войска, заявив тем самым претензию на установление контроля над западом Ливии. И это при том, что боевые действия в Алжире и Тунисе все еще продолжались, хоть и в гораздо меньшем объеме нежели раньше.

Одновременно в Египте наконец приступили к строительству Суэцкого канала, которое обещало растянуться на добрые десять дет. И это в самом оптимистичном варианте.

Франция вообще демонстрировала сумасшедшую активность в плане захвата новых колоний. Одновременно с экспансией в Африке галлы принялись расширять свое присутствие в Юго-восточной Азии. Пока сломить сопротивление Вьетнама — или как сейчас называлось это государство Дайнама — французам не удалось, но на побережье они уже закрепились, и не было ни капли сомнений в том, что лягушатники вьетнамцев рано или поздно дожмут. В другой истории дожали, и не было ни единой причины, почему эта Франция, которая выглядела куда как сильнее своего аналога из другой истории, могла бы потерпеть тут неудачу.

Кроме Вьетнама французы принялись «втыкать флаги» в острова Полинезии, чем вызвали одновременное раздражение в Петербурге и Лондоне. Британцы считали эту часть Тихого океана своей и готовы были мириться с присутствием союзников-голландцев, но не французов. Я же видел в любом приближении потенциальных противников к Гавайям угрозу для господства России в этой стратегической точке, что побудило отдать приказ на занятие Тихоокеанским флотом островов Гилберта и Маршалловых островов, что формировало такой себе периметр безопасности вокруг сферы влияния русского флота в северной части Тихого океана. Да и просто 19 век был последним моментом истории, когда на карте оставались «ничейные» куски земли, глупо было бы не воспользоваться моментом.

Восстание против испанского владычества началось на Кубе. Пока было не понятно, чем все это закончится, но то, что за повстанцами торчали уши янки, не было ни тени сомнения. Провалившись с экспансией в Мексику, американцы принялись расширять свою сферу влияния на другие направления и, видимо, после «победы» в Канаде, авторитет европейских государств для Вашингтона окончательно сошел на нет.

Очередная гражданская война началась в Венесуэле, Аргентина продолжала подгребать под себя пустующие ранее земли на юге в центре континента, впрочем, бесконечными войнами в Южной Америке вообще было сложно кого-то удивить. Островком относительной стабильности тут было Чили и то только потому, что большинство крупных игроков были заинтересован закупке местной селитры.

Испанцы неожиданно — я предполагал, что это уже французы постарались, — начали боевые действия в Эквадоре. В Мадриде не смотря на все заявления так и не смирились с потерей колоний в Южной Америке и очевидно решили воспользоваться очередным моментов нестабильности, чтобы присоединить к удерживаемой за собой провинции Гуаякиль остальную часть Эквадора. Пока боевые действия велись весьма вяло, но я был уверен, что в случае реальной эскалации на помощь соседу придет как минимум Перу. Просто по причине географии — в случае падения Кито, сомнений в том, кто будет следующим, в общем-то не имелось.

В Японии на 52 году жизни был отравлен 12 сегун из династии Токугава — Иэёси. Совершенно не приспособленный к самостоятельному правлению человек, всю первую половину жизни находящийся в тени правившего более сорока лет отца, оказался не готов разгребать ту кучу внутриполитических проблем, которая досталась ему от предшественников. Не сумев ни полноценно бороться с переменами ни возглавить их, Иэёси Токугава стал первой жертвой, начавшейся после его смерти гражданской войны между сторонниками сегуната и приверженцами идеи возвращения полноценной власти императору. Война продлилась два года и завершилась поражением клана Токугава. Дальнейшие реформы административного аппарата и последующая вестернизация островного государства стала известна в истории как «реставрация Комэй» по тронному имени правящего в тот момент императора Осахито.

Где-то на юге Китая в провинции Гуандун словив на фоне нервного истощения и, возможно, курения опиума религиозный приход начинает преподавать новое учение человек по имени Хун Сюцуань. Очень быстро в его веру — основанную на христианстве, но очень и очень далекую от канонического учения — начинают переходить тысячами, целые деревни отказываются от старых традиций и начинают жить по заветам самозваного князя неба. Занятое миллионом собственных проблем правительство в Пекине даже и представить себе не могло, что этот человек станет причиной краха, существующего уже триста лет миропорядка.

А на севере Индии британские войска потерпели тяжелое поражение в битве при Мундхи от армии сикхской империи. Отлично обученная и вооруженная современным оружием — не будем показывать пальцем на того, кто им его поставил — сикхская пехота оказалась по боевым качествам не хуже красномундирников и значительно лучше туземных войск, набранных их местных покоренных индийцев. Британцы за одно сражение потеряли пять тысяч человек убитыми и пленными, сумев спасти только кавалерию. Дорога на Дели была фактически открыта и кто знает, чем бы все это дело закончилось, будь сикхские генералы чуть увереннее в своих силах…

Британцы же в итоге были вынуждены в срочном порядке заключать невыгодное для себя мирное соглашение, фактически признавая сикхское государство «цивилизованным» и «равным». Фактически битва при Мундхи поставила точку в колониальной экспансии Британии на данном направлении, потом было еще много войн, восстаний и прочих интересных событий, сикхи то попадали в зависимость от Лондона, то вновь обретали полную свободу, но окончательно европейской колонией — так же как и соседний Пуштунистан, и в отличии от расположенного южнее государства Белуджей — так и не стали.

Интерлюдия 2

Действо на сцене достигнув кульминации катилось к своему логическому завершению. Принцесса была спасена и выходила замуж за добра-молодца, зло оказалось повержено, добро торжествует. Второстепенные персонажи, разодетые в вышитые золотом и серебром кафтаны, принялись водить хоровод вокруг центра сцены, где на небольшом возвышении стояли Руслан, Людмила и князь Светозар. Вся постановка прямо дышала на зрителей дороговизной. Богатые костюмы, шикарные декорации, продуманное световое сопровождение, лучшие музыканты во главе с известным столичным дирижером. Представление было организовано на самом высшем уровне.

Наконец главные герои в окружении свиты вышли к краю сцены и под бравурную музыку допели свои партии. Дождавшись пока сопровождение, накатывавшее на зрителя подобно волнам, атакующим скалистый берег, схлынет, в зале погас свет, и с двух сторон к центру сцены потянулись тяжелые ткани театрального занавеса.

Публика на окончание представления ответила бурными аплодисментами, кто-то от избытка и эмоций хулигански засвистел, с другой стороны послышались крики «Браво!». Успех был полный.

— Нервничаете, Михаил Иванович? — К стоящему за кулисами композитору неслышно в звуках зрительских оваций подошел главный распорядитель мероприятия Рональд Патрикович Ошей. Ирландец после событий семилетней давности связанных со взрывом в Лондоне сумел благополучно вернуться в Россию, получил в награду чин коллежского асессора и Владимира третьей степени на грудь. То есть стал потомственным дворянином, взял бессрочный отпуск, но остался «близок» к делам русских спецслужб. Удачно вложил заработанные деньги в акции железнодорожной компании, жил на проценты, вел в Петрограде жизнь зажиточного рантье… И быстро заскучал. Поэтому когда ему — в том числе и как «русскому европейцу», в некотором смысле своим примером демонстрировавшему конвергенцию столь непохожих друг на друга восточного и западного миров — предложили курировать новое предприятия о лица спецслужб, ирландец практически не сомневался, дав согласие в ту же минуту.

— Нет, — усмехнулся Глинка. В зале меж тем вновь зажглось освещение и под непрекращающиеся аплодисменты на сцену по очереди начали выходить «на поклон» актеры отзвучавшей только что оперы. — После Вены мне уже ничего не страшно.

— Да, — хмыкнул русский ирландец, — в Австрии было напряженно. Тут в Мюнхене местные к нам относятся куда более приветливо.

— Не удивительно, — пожал плечами композитор. — После недавней войны я бы не удивился, если бы австрияки и вовсе нас гнилыми помидорами закидали. Но нет, венская публика оказалась куда более великодушной.

— Не думаю, что до такого могло дойти, — хмыкнул Ошей. — Кто еще австриякам такое зрелище привезет если не мы.

Действительно, после развала Австрийской империи и двукратной оккупации Вены русскими войсками, блистательность бывшей имперской столицы изрядно потускнела. Австрия даже спустя семь лет с большим трудом преодолевала последствия неудачной для себя войны. Было потеряно не только две трети территории страны, половина населения, огромное количество денег, но и сам имперский статус. Теперь Вена была лишь еще одним городом на карте Европы, мало чем отличавшимся от того же Мюнхена, Дрездена, Ганновера или Милана.

Все это привело к тому, что оттуда началась активная эмиграция, и в первую очередь «на выход» потянулась творческая интеллигенция. Художники, писатели, композиторы — кто-то уезжал в Париж, кто-то в Берлин, а кто-то и, очевидно засунув обиды от разорения своей родины поглубже, в Петроград. Часть известных людей, имеющих в первую очередь венгерские корни — а во вторую — словацкие и трансильванские — решилась бросить Вену ради работы в столицах получивших независимость государств. Например, так поступил Ференц Лист, переехавший в Пешт еще в начале 1840-х.

— Кто знает… — В голосе композитора совсем не было уверенности. Он вообще изначально не хотел давать концерты в Вене, однако в итоге был вынужден сдаться под напором аргументов «за». Тем более, что и отношения между двумя государствами потихоньку начали налаживаться, чему в том числе способствовало появление в Австрии нового монарха. Опять же королева-мать была русской великой княгиней и сестрой восточного императора, а кровь, как известно — не водица.

— Ваш выход, Михаил Иванович, — стоящий чуть позади композитора ирландец легонько хлопнул нырнувшего в свои мысли Глинку по плечу. Тот благодарно кивнул и вышел из-за кулис на сцену, где его уже ждали актеры и дирижер. Аплодисменты не стихали еще минут десять, а всех главных участников представления буквально завалили цветами. Можно сказать, что впервые поставленная в Мюнхене опера прошла по-настоящему триумфально.

Вообще «русские сезоны», представлявшие собой такую себе передвижную выставку, колесили по европейскому континенту уже второй год. Берлин, Пешт, София, Белград, Дрезден, Вена. Вот теперь Мюнхен, а дальше предполагались гастроли по городам западной Германии, Франции, Нидерландов и Великобритании. Возможно Италии, Испании и даже США.

Под эгидой «русских сезонов» скрывались не только музыкальные представления, хоть они и были основой, первоначальной задумкой, на которую в дальнейшем навесили и все остальное. Одновременно концертами устраивались цирковые выступления, художественные и фото выставки, встречи с известными русскими писателями, чьи работы переводились на иностранные языки, презентовались изделия народных мастеров, сшитая в народной традиции одежда, расписанная посуда, ставшие уже русской «фишкой» матрешки.

Главной же новинкой, неизменно поражавшей всех посетителей выставки, стал аттракцион под названием «фото иллюзион». Это шоу только-только начало появляться даже в русских городах и еще не успело приесться публике. Иллюзион представлял из себя проектор, демонстрирующий на специально подготовленном белом экране быстро сменяющиеся рисованные картинки, создающие иллюзию настоящего движения.

В самом аппарате в общем-то не было ничего сложного: отдельные прозрачные пластины, скрепленные между собой на гибкой ленте, источник света и не сложная механика, приводимая в движение кручением кривой ручки. Плюс сцена с декорациями и музыкальное сопровождение. За один сеанс зрителям показывали десяток коротких по несколько минут роликов — их длина была ограничена длиной ленты, с которой при ее чрезмерном увеличении становилось просто неудобно работать, — большая часть которых базировалась на русских народных сказках, древних славянских мифах и прочем фольклорном творчестве.

В каждом городе иллюзион вызывал настоящий ажиотаж, люди ломились посмотреть на разрекламированную новинку целыми толпами, порой посещая сеансы демонстрации оживших иллюзий по несколько раз подряд. Причем забава в отличии от музыкальных концертов и художественных выставок оставалась популярной и дальше после отбытия фестиваля русской культуры на новое место. В больших городах открывались постоянные иллюзионы, и представления там начинали проходить на регулярной основе. Учитывая стоимость билетов — около пятидесяти копеек в пересчете на российские деньги — затея имела огромный успех не только в культурном но и в финансовом плане, что естественным образом стимулировало ее развитие.

Если к началу «русских сезонов» в Берлине было подготовлено всего восемь коротких рисованных сценок, то столкнувшись с огромным спросом за полгода было в авральном темпе изготовлено еще шесть штук, а в дальнейшем изготовление «иллюзий» и вовсе было поставлено на поток. Новые «кинематические картины» — или как их потом сократили «кинематины» — стали появляться чуть ли не каждые пару недель, ателье по их производству стали открываться тут и там, очень быстро образовалась целая индустрия. Поскольку производились ленты с кинематинами буквально вручную, пластины раскрашивались каждая по отдельности и растиражировать их при такой технологии не имелось никакой возможности, очень быстро появились дельцы специализирующиеся на развозке кинематин по разным городам. Сегодня показали определенный набор в этом городе, собрались переехали в следующий, потом еще и еще, и еще. Забава оставалась популярной почти два десятилетия пока ей не пришло на смену уже полноценное кино, снятое на гибкую киноленту.

Что же касается русских сезонов, то выходило, что на целый месяц в каждом из городов высаживался настоящий десант представителей русской культуры. Учитывая широкую рекламную кампанию — статьи о данном фестивале неизменно занимали первые полосы газет, а различные плакаты с приглашением на те или иные мероприятия в рамках «русских сезонов», казалось, покрывали все доступные ровные поверхности — ажиотаж среди местных каждый раз оказывался просто сумасшедшим. Во всех принявших участие в фестивале городах организаторов просили продлить выступления на больший, чем изначально предполагалось срок, однако те были непреклонны — в ближайшее время им предстояло обработать еще не одну европейскую столицу, и нарушать утвержденный график никто не собирался.

— Скажите, господин Глинка, — за одним столом в ресторане сидели сразу три великих композитора, чьи имена в будущем войдут в учебники. Впрочем, можно с уверенностью было сказать, что как минимум двое из них уже вполне обеспечили себе место в истории. — Как вы смогли организовать столь впечатляющее действо? И я говорю даже не про саму идею — она великолепна, я про организацию стольких не связанных между собой творческих людей? Я пытался прикинуть, чисто теоретически, сколько сил и финансов нужно для того, чтобы создать нечто подобное и, признаюсь, мое воображение спасовало перед предполагаемыми трудностями.

Иоганн Штраус после развала Австрийской империи и отречения старого короля, при котором он считался придворным композитором, остался фактически не у дел. Помыкавшись несколько лет по потерявшему былой лоск городу, он был вынужден эмигрировать в более благополучный Мюнхен, при этом его сыновья, среди которых был уже практически сравнявшийся славой с отцом Иоганн Штраус младший, вместе с матерью переехали в Берлин. Ходили слухи — при всей своей разношерстности творческий мир Европы был достаточно узок, и все хоть сколько-нибудь значимые персоны в нем были на виду — что младшего Штрауса приглашали переехать для жизни и работы в Россию, однако подающий большие надежды композитор ехать в страну, которая уничтожила его родину, наотрез отказался. А может и врут, в конце концов пруссаки к крушению австрийской империи тоже руку приложили, но в Берлин композитор ехать совсем не постеснялся.

— По правде говоря, — отпив глоток местного легкого пива, к которому полагались неизменные в этом городе жаренные колбаски, ответил Глинка, — мое участие в организации всего процесса чисто номинальное. Да и идея, если уж откровенничать до конца, принадлежит совсем не мне. Я тут лишь помог претворить в жизни задумки других людей.

— Однако все считают, что идея «русских сезонов» принадлежит именно вам. И вообще весь фестиваль начинался именно с ваших музыкальных творений и с желания показать их миру.

— О! Желания показать миру свое творчество у меня всегда было более чем достаточно. Но, наверное, не нужно объяснять, с какими сложностями зачастую сталкиваешься в попытках протолкнуть свою музыку «наверх», — европейские коллеги Глинки понимающе кивнули. И это у Михаила Ивановича еще был в российских верхах непреложный авторитет, автор государственного гимна — не чих собачий, а им чтобы договориться о внедрении своих произведений в репертуар хоть сколько-нибудь значимых театров и оркестров, приходилось активно «активно работать локтями», расталкивая многочисленных конкурентов. Талантливых композиторов в эти времена в Европе было существенно больше нежели площадок, готовых исполнять плоды их творчества. Глинка задумался немного и продолжил мысль, — однажды я поделился своими мыслями с… Ну скажем так, с одним знакомым вельможей, и уже через две недели мне назначили аудиенцию с самим императором.

— С самим императором? — Удивился сидящий за столом третий композитор. Гектор Берлиоз в отличии от двоих своих коллег придворным статусом похвастаться не мог и с высшим дворянством Франции пересекался мало. Наоборот он много путешествовал и не один раз давал концерты в России. В том числе случалось, что на них присутствовал и император Николай, однако дальше короткого приветствия их знакомство не зашло. — На меня русский император произвел впечатление… Он… Большой! Гигант! И очень простой в одежде и общении с окружающими. Про него ходит огромное количество слухов. Вы с ним близко знакомы? Это правда, то что про него говорят?

Было видно, что русский император немало впечатлил француза и вообще его крайне интересует фигура восточного монарха.

— Не очень близко знаком, — покачал головой Михаил Иванович. Движением руки он перехватил пробегающую мимо их столика официантку и заказал еще порцию соленых бретцелей под пиво. Румяная фигуристая девушка, впечатление от которой не портили даже глубокие оспины на лице, приветливо улыбнулась и кивнув убежала куда-то в сторону кухни. Про себя Глинка отметил, что в России уже давно не замечал молодых людей, чья кожа несла бы отметины страшной болезни, во всяком случае в городах таких практически не было. — Общались несколько раз на приемах. Он действительно очень спокойный и доброжелательный человек с необычайно широкими взглядами. Идею превратить концерты за границей в полноценный фестиваль подал именно император Николай Павлович. И большую часть организационной работы осуществили присланные им люди. И конечно деньги… У меня бы, наверное, и двадцатой части необходимых на все это великолепие сумм не нашлось.

Русский композитор вновь скользнул мыслями в прошлое. Примерно на год назад, когда его пригласили к императору на аудиенцию, и монарх предложил ему стать лицом полноценного фестиваля, охватывающего все сферы русской культуры, Михаил Иванович сначала не поверил своим ушам. Сказать, что Глинка опешил — не сказать ничего, ведь никакого сравнимого опыта в его жизни даже близко не было, и как всю эту задумку — заманчивую, конечно, с какой стороны не посмотри — воплощать в жизнь, он представлял очень смутно. Однако на практике оказалось, что лично ему ничего самому делать было и не нужно: композитора подхватил натуральный смерч из выделенных для помощи в работе людей, и всего спустя пять месяцев первый фестиваль начал свою работу в Берлине.

В прусской столице — а точнее за городом, близ Потсдама — были выстроены павильоны в национальном стиле, организованы сцены, места для проведения выставок и демонстрации оживших иллюзий. Главный павильон построенный в футуристическом стиле из стекла и стали с кованными декоративными элементами — разборная конструкция, которая в впоследствии переезжала вместе с фестивалем по городам континента — настолько отличался от привычной обывателям архитектуры, что заслужил собственное имя — «Ледяной дворец». Несмотря на то, что Россия уже давно не являлась исключительно северной страной, а кое какие ее земли и вовсе располагались в местах, где зимы не бывает никогда, полностью сломить это реноме, кажется, было просто невозможно.

— Да… С императором вам повезло, ничего не скажешь, — задумчиво протянул Штраус. — Будь наш Фердинанд хоть в половину таким, не пришлось бы уезжать из Вены.

На некоторое время над столом повисло молчание, каждый из сидящих за столиких музыкантов думал о своем.

Что касается «русских сезонов», то триумфально объехав большую часть Европы, побывав почти во всех столицах и просто крупных городах континента, фестиваль в итоге вернулся в Россию, где в 1852 году стал частью проходившей в Николаеве Всемирной выставки, на которой были представлены не только культурные, но и промышленные достижения империи.

«Русские сезоны» стали не только финансово успешным мероприятием, но и на несколько десятилетий утвердили в европейских странах моду на русскую культуру.

Глава 7

1846 год стал для империи годом больших потрясений. Одновременно с этим именно в 1846 году ко мне пришло осознание того, что Российская империя из феодально-агарной страны уже полноценно превратилась капиталистическую и индустриальную. Есть в этом нечто парадоксальное: оценивать собственные достижения через призму проблем, которые начинают на тебя сваливаться.

Еще зимой казалось, что все идет по накатанной дорожке и послезнание позволяет обходить все овраги на пути в будущее. На время холодов мы уже традиционно переехали на юга. В январе Черноморскому флоту передали два первых парусно-винтовых корвета типа «Г» — «Громкий» и «Грозящий» — построенных на модернизированных верфях бывшей турецкой столицы. В марте поучаствовал в открытии железнодорожной ветки Бухарест-Варна — не полностью правда, капитальный мост через Дунай предстояло еще достраивать пару лет.

Были установлены дипломатические отношения с Сиамом. Эта страна зажатая с запада и юга Британией, а с востока Францией отчаянно искала себе такого покровителя, который спасет ее от превращения в колонию но при этом не будет сильно вмешиваться в ее внутренние дела. В итоге договорились, что империя арендует у Сиама остров Пхукет на 99 лет под строительство венно-морской базы и одновременно с этим гарантирует королю Раме III, неприкосновенность его границ при столкновении с другими европейскими державами. В целом, что называется, ничего не предвещало беды.

Впрочем, если копнуть несколько глубже — но как обычно такое понимание приходит только опосля — тревожные звоночки звучали и раньше. 1844 год выдался засушливым, что резко уронило урожаи по всей центральной России. Такое, вообще говоря, случалось регулярно, с периодичностью в 7–10 лет, поэтому особой паники неурожай не вызвал, запасы были, а сеть железных дорог уже более-менее спокойно позволяла перебрасывать хлеб в нуждающиеся районы.

Однако одним годом все не ограничилось. 1845 год в противовес предыдущему оказался более холодным и дождливым, а зима 1845–1846 — холодной и бесснежной. Плохое сочетание для высаженных еще осенью озимых, которые в некоторых губерниях вымерзли практически подчистую. Опять же до реального массового голода было все еще далеко, но сразу два — а вернее два с половиной — неудачных с аграрной точки зрения года заставили цены на еду в городах начать медленно ползти вгору.

Ну а вишенкой на торте тут стал неурожай уже в этом 1846 году только не в России, а в восточной и центральной Европе. На Венгрию, южную и центральную Германию и северные Балканы обрушилась натуральная засуха. Дождей не было четыре месяца с апреля по июль и естественно собрать хоть какой-то урожай в такой ситуации просто не представлялось возможным. А если добавить сюда еще и продолжавшийся голод в Ирландии, то нет ничего удивительного, что цены на продовольствие на континенте резко взлетели вверх, стимулируя хлеботорговцев вывозить из России больше зерна и нанося тем самым болезненный удар по самым бедным в первую очередь городским слоям населения.

Тут конечно была и доля моей — вместе с назначенными мною министрами — вины. Как минимум в том, что не отследили данные процессы и не прикрутили экспортный поток для насыщения внутреннего рынка. Однако последние годы проблем в этой отрасли не было, зерна хватало и для внутреннего потребления и на экспорт, а рекорды по сбору валового тоннажа зернопродукции обновлялись чуть ли не каждый год. Чтобы разглядеть тут потенциальную проблему нужно было быть поистине Нострадамусом.

Повышение цен на еду в городах привело к росту недовольства рабочих и к началу первых в истории России массовых забастовок по чисто экономическим причинам. Понятное дело, различных бунтов и восстаний в истории страны было многие сотни: начиная от случаев, когда заморенные и доведенные до отчаяния жадным помещиком крестьяне хватались за вилы и шли жечь барскую усадьбу, заканчивая натуральными гражданскими войнами под предводительством Пугачева, Разина, Болотникова или Булавина.

Причем если вторых случаев было немного, то эксцессы с поджогом дворянских усадеб случались регулярно даже после отмены крепостного права. Что ни говори, но Россия продолжала оставаться жестко сословным государством и прав у дворянина было куда больше, чем у обычного крестьянина. А значит, и случаи, когда помещики тем или иным образом обижали своих бывших крепостных имели место регулярно. То с арендной платой надурит, забрав больше чем условлено было, то бабу ссильничает, или крестьянина «за неуважение» побьет с подручными. А потом иди в суд и доказывай там свои обиды — дело для неграмотного землепашца темное и малоперспективное.

Но все такие случаи, как не крути, лежали вне рамок правового поля и жестко пресекались полицией, а иногда и армией. Да, потом и помещика могли оштрафовать за неправомерные действия, но отправленным на каторгу крестьянам от того было не слишком радостнее. А тут рабочие подошли к проблеме совсем иным путем…

Началось все Москве еще в конце весны. Первопрестольная у нас была важнейшим промышленным центром страны, вокруг которого за последние тридцать лет вырос целый куст различных производств. В первую очередь это касалось легкой промышленности: фабрики по производству шерстяных, льняных и хлопчатобумажных тканей, производство резиновых изделий, различная механика и так далее. Не смотря на все мои усилия по разнесению промышленности ровным слоем по всем городам, от географии никуда не убежишь — Москва сама собой превратилась в крупный железнодорожный узел, а значит и логистика тут была дешевле. Что там говорить, если население старой столицы почти сравнялось с Петербургом и вплотную приблизилось к отметке в миллион человек.

Поскольку никаких политических лозунгов и требований рабочие выдвигать не стали, не устраивали никаких бесчинств, не громили лавки и другие общественные места, а просто отказались занимать рабочие места, московский градоначальник оказался перед непростым выбором. С одной стороны, промышленники, которые перед лицом неминуемых убытков бросились к губернатору и потребовали применить силу для разгона забастовки. С другой — начальник местного жандармского батальона, который напрямую губернатору не подчинялся и начинать боевые действия на улицах города без благословения свыше резонно не спешил. Напомню, что мы еще десять лет назад разделили военные и гражданские функции губернаторов и теперь губернский глава был лицом сугубо административным, никаких военных полномочий не имеющим.

Дальше больше — на сторону протестующих встала часть городского совета, имеющая видимо какие-то свои резоны. Как впоследствии оказалось, организация забастовок — то что они не случайно возникли сами собой на пустом месте стало понятно очень быстро — шла как раз через земские органы местного самоуправления, контроль за которыми со стороны СИБ практически отсутствовал. Всего пяти лет хватило земцам из разных губерний чтобы наладить горизонтальные связи между собой и почувствовать себя полноценной политической силой, способной влиять на общеимперские дела.

Схема была проста как мычание. Предполагалось, что государство на акты неповиновения отреагирует нервно и устроит рабочим кровавый разгон. В конце концов у всех еще не стерлась из памяти недавняя европейская «Весна народов», которая похоронила сразу несколько правительственных систем, так что местные политиканы вполне могли рассчитывать именно на такой вариант развития событий. Мнение же рабочих, которых использовали в темную в качестве своеобразного тарана против власти, естественно тут никого не интересовало.

В дальнейшем план предполагал переход от экономических требований — рабочие московских ткацких предприятий требовали повышения зарплат, установления предельного размера трудового дня, оплачиваемых выходных, пенсий для получивших на работе увечий и еще с десяток пунктов достаточно очевидных для жителя 21-го века, но совершенно инновационных для середины 19-го — к политическим. По задумке потенциальных выгодоприобретателей всего этого схематоза, результатом рабочей революции должен был стать созыв парламента, в котором союз земств, как фактически единственная политическая сила на низовом уровне, должен был получить подавляющее большинство мест. А даже если задача максимум достигнута не была бы, земства вполне могли бы взять на себя роль посредника между властью и рабочей массой и наварить на том не мало политических вистов. В общем, «на берегу» вариант выглядел практически беспроигрышным.

А для еще большего нагнетания обстановки одновременно с забастовками в Москве по городам запада империи прокатилась волна еврейских погромов. «Бей жидов спасай Россию» — лозунг практически универсальный, применимый в любой непонятной ситуации. В какой-то момент могло даже показаться, что власть действительно растерялась и не знает, что делать и желаемые политические уступки уже совсем не за горами.

На практике же получилось совсем по-другому. Не сумев найти решения на месте местные власти — сразу по четырем вертикалям подчиненности — запросили рекомендаций сверху и уже на второй день, спасибо телеграфу, от начала забастовки вопрос лег ко мне на стол. Устраивать кровавое воскресенье в стиле Николая II я не имел никакого желания, тем более во многом с выдвинутыми требованиями был согласен. Положение рабочих сейчас было действительно ужасно. Работа по 14 часов в сутки за минимальную зарплату, которой хватало только на самую дешевую еду и оплату койко-места в бараке, была тут не исключением, а скорее правилом. Никаких социальных гарантий — больничных, отпусков, декретных, пенсий и прочих глупостей социализма — опять же не было и в помине.

Да, на своих предприятиях с старался по возможности ограничивать эксплуатацию рабочих, но это был совсем не тот случай, когда проблему можно было решить простым росчерком пера. Хотя бы потому, что любые такие улучшения условий работы ложились на промышленника тяжким бременем в плане увеличения затрат. Можно было легко не выдержать конкуренции в плане цены конечного продукта и вылететь с рынка. Поэтому улучшенные условия труда даже на моих фабриках и заводах предоставлялись в первую очередь высококлассным специалистам и конечно в тех местах, где производились инновационные товары, не имеющие конкурентов на внутреннем и внешнем рынке.

И даже в такой мелочи шаги на встречу рабочим изрядно раздражали русских промышленников. На мое имя регулярно поступали доклады о том, что слишком мягкое отношения к рабочим идет во вред всей империи, и просьбы «закрутить гайки» у себя в хозяйстве, чтобы не давать поводов пролетариату требовать аналогичных условий в других местах. Если бы я не был императором и не имел под рукой весь репрессивный аппарат государства, уверен, горели бы мои заводы один за другим. Дикий капитализм в стадии первичного накопления капитала — как по учебнику.

Так вот мои рекомендации оказались следующими: бастующим не мешать, выставить полицейский кордон, любые провокации предотвращать на корню, предупредить лидеров забастовочного движения об ответственности за переход от мирной демонстрации к полноценному бунту. Еврейские же погромы — как и любые другие — пресекать самым жестким образом с последующим разбирательством о том, кто за такими акциями стоит.

Как потом мне рассказывали, рабочие поначалу при появлении жандармов — а полиции для обеспечения безопасности митингов очевидно было недостаточно, да и не была она тут заточена под такие случаи — были готовы начать полноценные боевые действия, но, когда оказалось, что никто силой их разгонять не собирается, произошло полнейшее единение государства и народа. На четвертый день забастовки в толпе рабочих начали мелькать подозрительные личности, и один раз даже кто-то пальнул из барабанника по стоящим в оцеплении армейцам, но тут сами пролетарии сработали на опережение: схватили провокатора и выдали его властям. Отправляться на каторгу за чьи-то политические интересы большинство протестующих не желало совершенно.

Пока рабочие Москвы изволили протестовать, подавая пример товарищам из соседних городов в Питере происходили кадровые перестановки. Чернышев был отправлен мною в отставку как не справившийся с работой, на его место с должности главы жандармов перешел Орлов, а на его место я поставил генерала Корсакова. Последний хорошо проявил себя во время Восточной войны, когда занимался всей разведкой главной армии в Австрии, после чего его переманили в ОКЖ, где он тоже не затерялся. Были конечно люди и по опытнее, однако я в какой-то момент понял, что традиция ставить на ответственные посты людей чуть старше себя уже перестала работать.

Мне в 1846 году стукнул полтинник и соответственно люди старше меня даже на десять лет уже в своей массе ответственные посты не тянули. Устраивать же в стране геронтократию я совсем не хотел, задор молодости мне был все же приятнее, чем мудрость старости. Как-то незаметно набежали прожитые года, а с ними и необходимость перестраивать свои привычки, Корсаков же был на три года младше меня и вполне мог потянуть новую должность еще лет десять-пятнадцать.

Спустя три недели проходящей мирно революции — кое-где пролетарии все же переходили от слов к более тяжелым аргументам, связанным с порчей имущества, нарушением общественного порядка и прочими безобразиями, но усиленные жандармские команды быстро и безжалостно разгоняли такие выступления, после чего заводилы прямым ходом отправлялись на каторгу, — когда забастовка начала перерастать в общенациональную, перекинувшись и на другие крупные промышленные города центральной России, а на пороге моего кабинета чуть ли не поселилась делегация от Союза Русских Промышленников, готовых уже на любые уступки лишь бы хоть как-то запустить фабрики обратно в работу, я наконец вышел из добровольной изоляции и выпустил манифест.

В нем я провозгласил начало разработки общеимперского закона о трудовой деятельности, в котором предполагалось зарегулировать взаимоотношения работника и работодателя. Так же в тексте манифеста я признавал бедственное положение рабочих и соглашался с тем, что как минимум часть их требований вполне обоснована, и соответственно будущий трудовой закон будет защищать в первую очередь интересы пролетариев, а не промышленников. Объявлялось, что новый закон будет разработан до конца года и вступит в силу с 1 января 1847 года, а до этого рабочим предлагалось свернуть забастовку и вернуться на рабочие места.

Для удержания же цен на хлеб в разумных рамках предполагалось внедрить целый комплекс срочных мер включающих в себя временный мораторий на экспорт зерна за пределы Таможенного Союза и распаковку внутренних запасов для снижения цены на рынке хлебопродуктов.

Такой поворот действительно несколько примирил бастующих — хоть и не всех, отдельные вспышки протестной активности имели места до конца этого года — с действительностью, но при этом вызвал натуральный шок среди российских денежных воротил. Сама идея необходимости защиты прав рабочих со стороны государства вместо помощи по выжиманию из них всех возможных соков у многих банально не укладывалась в голове.

Одновременно с этим все лето копавшая дело СИБ начала аресты земских чиновников, которые оказались причастны к организации забастовок. На скамье подсудимых разом очутились целых полторы сотни народных представителей из одиннадцати губерний Центральной России. Большой открытый процесс детально освещался в прессе — что тоже стало причиной спада протестной активности, никому не нравится, когда его используют в темную для удовлетворения собственных политических амбиций — и закончился уже весной следующего 1847 года отправлением части фигурантов на каторгу по статье о попытке покушения на императорскую власть. Поскольку попытка была не связана с покушением на жизнь императора «вышка» по этой статье не предполагалась, но вот пожизненная каторга — что на самом деле не сильно лучше — вполне.

Введённый в действие уже под занавес года трудовой закон в итоге стал одним из самых прогрессивных в мире. Собственно, он и особых аналогов-то не имел, только в Великобритании до этого как-то пытались законодательно ограничить эксплуатацию рабочих, но по правде говоря, все эти попытки были достаточно вялыми. Мы же решили жестко очертить рамки, выход за которые сам по себе представлялся не только незаконным, но и аморальным.

Был установлен максимальный 12-часовой рабочий день и 72-часовая рабочая неделя. Для лиц от 14 до 18 рабочая неделя сокращалась до 66 часов, а для детей от 10 до 14 — до 60, плюс таким детям было предписано посещать начальную школу не меньше 12 часов в неделю и за эти часы работодатель также должен был платить по средней ставке. Детей младше 10 лет привлекать на работы было категорически запрещено.

Вводилось такое понятие как минимальная часовая ставка, размер которой определялся на губернском уровне и ниже которой предприниматель просто не мог платить своим рабочим. Устанавливалось государственное регулирование и государственный присмотр за деятельностью профессиональных союзов, которые отныне нужно было регистрировать, а деятельность без регистрации становилась уголовным преступлением. Так же деятельность таких объединений запрещалась в случае объявления военного или чрезвычайного положения. Это была откровенная кость, брошенная промышленникам, впоследствии такая норма позволила некоторым образом взять профсоюзы под контроль и не допускать совсем уж оголтелых забастовочных движений. Я, конечно, всей душой желал улучшить жизнь простого рабочего, но точно не ценой разрушения национальной промышленности.

В структуре МВД была учреждена трудовая инспекция, чьи служащие должны были впоследствии присматривать за соблюдением закона и решать трудовые споры на низовом уровне. В случае если спор выходил за рамки полномочий инспектора, предполагалось передавать его на рассмотрения в суды, таким образом в России впервые в мире рабочие получили право на судебную защиту собственных интересов.

Из этой неприятности, кстати, нам в итоге удалось соорудить весьма приличную «медийную» победу. Введение в действие первого полноценного трудового законодательства широко освещалось в иностранной прессе подконтрольными мне издательствами и, надо признать, эти статьи нашли широкий отклик в сердцах рабочих и других европейских стран. Доходило даже до того, что французская тайная полиция налагала цензурный запрет на публикацию подробностей о российском трудовом законе, чтобы не баламутить собственных пролетариев. Но и это не помогло: все же в 19 веке мир уже стал гораздо меньше чем раньше: поезда, пароходы, телеграф — информация так или иначе проникала повсюду и кое-где даже вызывала всплески претесной активности под лозунгами о необходимости защиты прав рабочих и принятии аналогичных законов.

В итоге это вылилось в попытку протащить некий похожий закон через Национальное собрание, однако французские промышленники тут встали насмерть и объединившись с императором, который в отличии от меня не понимал всей важности процесса, на любою попытку черни забрать себе чуть больше прав реагировал весьма и весьма болезненно, окончательно торпедировали процесс. Что впоследствии им серьезно аукнулось.

К сожалению, и для нас вся эта история тоже не закончилась без последствий. Сложно сказать, что стало глубинной причиной — наука об экономике в эти времена была еще совсем не той что в будущем, хотя и там зачастую на троих ученых-экономистов было примерно четыре экспертных мнения по поводу любого вопроса — однако то, что именно проблемы с продовольствием и последовавшее за этим целое лето забастовок стали последней каплей, можно было особо не сомневаться.

11 октября 1846 года неожиданно, что называется «без объявления войны» произошел обвал на Петроградской фондовой бирже, которая за день потеряла больше 15% своего основного индекса. Разразившаяся впоследствии паника стола российскому финансовому сектору еще 20% капитализации в следующие полтора месяца.

Тут нужно понимать, что последние семь лет после победы в Восточной войне, российская экономика росла огромными темпами. Понятное дело, такого индекса как ВВП в эти времена еще просто не было, но даже если судить чисто по размеру расходной части годового бюджета, то она за столь короткий срок выросла с 600 миллионов рублей до 920. С учетом золотых поступлений из Калифорнии и 20% девальвации рубля, что делает этот рывок не столь впечатляющим, но даже так по темпам развития мы резко обошли англичан и наконец вырвались на первое место в мире. Во всяком случае среди крупных государств, всякую мелочь, которая может вырасти на 100% выиграв в соседнем городе в лотерею, мы естественно в расчет не берем.

Такие темпы роста видимо привели в том числе и к надуванию пузыря на бирже, который при первых же признаках спада — тут возможно была и моя личная ошибка, признаю, история с внедрением трудового законодательства для местных могла выглядеть излишне экзотически — с грохотом и лопнул.

На этот раз залить биржу свободными деньгами, чтобы оперативно потушить начавшийся пожар оказалось невозможно. Во-первых, лично у меня под рукой не оказалось достаточного количества средств, пришлось оперативно скидывать кое-какие иностранные активы, чтобы выкупить обвалившееся в цене акции, но это была капля в море. По сравнению с прошлым кризисом 1834 года объем торгов на Санкт-Петербургской бирже вырос больше чем на порядок и в докризисном 1845 составил почти три с половиной миллиарда рублей при более чем 4 тысячах различных видов ценных бумаг, включая те, что были эмитированы зарубежными компаниями и даже государствами. Так на столичной бирже, например, свободно обращались облигации государственного займа большей части стран-участниц Таможенного Союза, были представлены английские и французские банки и даже американские железные дороги.

Можно было конечно использовать золотой запас для выкупа акций и прекращения паники, однако вначале я промедлил, побоявшись «уронить» национальную валюту, вызвать панику уже среди населения, что могло привести к абсолютно катастрофическим последствиям, а потом стало просто поздно — процесс превратился в совсем неуправляемый и пришло понимание, что на этот раз Россия так просто не отделается.

Впрочем, российские проблемы оказались очень «заразными» и опасными не только для нас, но и для общемировых финансов. Паника на Санкт-Петербуржской бирже быстро перекинулась на западные площадки и ударила по финансовому сектору Англии, Франции и США. Учитывая то, что наши «партнеры» только-только начали выкарабкиваться из пучины проблем, начавшихся еще в середине 1830-х с обрушения пирамиды Никарагуанского канала, возможно удар по их финансовому сектору оказался еще более болезненным чем по российскому. В итоге кризис продлился долгих три года и закончился только в 1849 году с возвратом на показатели 1845 года.

Что касается лично моих финансов, то подтверждая аксиому гласящую, что во время кризиса бедные становятся еще беднее, а богатые — еще богаче, я сумел не слабо округлить свои капиталы прикупив кое-какие активы на минимуме их стоимости. К тому же 1849 году, который ознаменовался выходом из кризиса, общая стоимость принадлежащих лично мне — не как императору, а как гражданину Романову — активов перевалила за один миллиард золотых рублей. Можно с определенной уверенностью сказать, что в эти времена я был самым богатым человеком в мире.

Интерлюдия 3

— Всем лежать, никому не двигаться, это ограбление!