Гильза с личной запиской

– За чекушку я не отдал бы, – сварливо произнес одессит, но по виду его, по тону голоса было понятно, что отдал бы. Да и выхода иного у него не было.

Теперь трофейные танковые часы украшали кабину славного кукурузника.

Трясти У-2 перестало очень скоро – мешок сырости, ползущий по пространству, был всего лишь мешком, хуже было, если б это оказалась фронтальная полоса. Тогда болтанка могла оказаться такая, что зубы бы вылетали, как семечки из сухого подсолнуха – не собрать. Мамкин вздохнул облегченно – хорошо, что потишело в воздухе, ребятам, сидящим в тесном желобе фюзеляжа, будет спокойнее. И ему, пилоту Мамкину, тоже будет спокойнее. Он вновь оглянулся назад, за сиденье – как там народ? Жив?

Народ был жив. Мамкин выпрямился на сиденье и в ту же секунду засек, что на него заходит, издалека готовясь к атаке, «мессер» с диковинно разрисованным телом.

«Он чего, из Африки выскочил, что ли, – такой пятнистый?» – невольно возникла у Мамкина в голове мысль, он отжал штурвал от себя, и кукурузник покорно пошел вниз. Много высоты сбрасывать было нельзя – можно зацепиться за деревья; еще более опасным был маневр для «мессера», много опаснее, чем для У-2, оба летчика – и Мамкин, и пилот «мессера» это хорошо понимали. Немец не стал тянуть время и ударил по Мамкину издали.

Пушистая оранжевая струя прошла выше кукурузника, Мамкин даже не обратил на нее внимания, – только головой, руками своими, лежащими на штурвале, засек, что очередь прошла выше, и все. Этого было достаточно.

«Мессер» проскочил над ним, взревел мотором, Мамкину показалось, что он даже услышал этот чудовищный рев, способный вывернуть наружу барабанные перепонки. И еще одно – краем глаза он все-таки засек немецкую машину.

Непонятно только было, почему фриц один. Если такой биндюжник бродит по небу один, то, значит, второму разбойнику заломили лытки за спину и уложили в укромном месте спать. Спи, дорогой бандюган, любитель вооружиться до зубов и шалея от собственной наглости, ходить на тех, у кого на вооружении находится лишь пукалка, способная стрелять горохом, бобами, да кедровыми орешками, либо на тех, кто вообще не вооружен… Даже этим.

Второй «мессер» все же был, он вскоре объявился – такой же по-папуасски раскрашенный африканец и с таким же оглушающим звуком мотора. Этот фриц был поопытнее первого, знал, что русский тихоход сопротивления оказать не сумеет и решил его съесть с чувством и с толком: зажарить, перекинуть себе на тарелку и, почмокивая от удовольствия, взяться за вилку и нож.

Мерзкие все-таки люди управляют немецкими истребителями, нет на них управы. Теперь они будут добывать «руссише фанер» вдвоем.

– Вот вам! – сунул Мамкин в пространство фигу, сложенную из двух, обтянутых перчаткой пальцев.

Немцы, зайдя на Мамкина по очереди, вначале один, потом другой, выпустили по кукурузнику длинные оранжевые струи… Мимо! Мамкин, настороженно кусавший губы, растянул рот в невольной улыбке. Развесил бы он этих пилотов, как обмоченные штаны на веревке – пусть просохнут. А эти ребята способны, надо полагать, не только обмочиться, но и обкакаться.

Впереди на земле что-то полыхнуло, словно бы взорвался снаряд, – скорее всего, так оно и есть, – а может, и не снаряд это был, а противотанковая мина, всплеск пламени был сильным, простая граната такого не оставляет, – Мамкин насторожился: а вдруг это зенитная батарея?

Самолетную фанеру лишь одна очередь способна превратить в горелые опилки, но фанера – это ладно, дело десятое, на которое можно и не обращать внимания, а вот люди, находящиеся в фюзеляже… Мамкин поморщился, будто от пулевого ожога, пробившего его тело, приподнявшись, глянул назад – где там «мессеры»?

Один из «мессеров» заходил к нему в хвост – пятнистый, сплошь из диковинных цветов, рассыпанных по его поджарому телу, видно было и плоское, выбеленное расстоянием лицо фрица, сидящего за штурвалом… Немец был полон решимости сбить «руссише фанер» и, лопаясь от гордости, которой он наполнен по самые уши, сделать в журнале полетов соответственную запись.

Мамкин втянул сквозь зубы воздух, снизился немного, эта высота была опасной для кукурузника, но другого пути для него не существовало, только этот.

Чем ниже он будет идти, тем меньше вероятность, что «мессер» попадет в него – это раз, было и два: любая зенитка рассчитана на стрельбу по цели, идущей высоко, где-нибудь за облаками, по низким целям бьют не все зенитные установки, – и это тоже вселяло надежду.

С другой стороны, фриц, заходящий ему в спину, вряд ли пустит сверху очередь, отвернет влево или вправо, понимая, что дымная оранжевая струя может поразить и зенитчиков, находящихся на земле, а зенитчики побоятся случайно попасть в свои самолеты, – в таком разе им военно-полевого суда не избежать.

И все равно Мамкин чувствовал себя находящимся между молотом и наковальней.

Через полминуты кукурузник оказался над обширной, обложенной тугими мешками поляной, на которой действительно стояла немецкая зенитка, сердце у Мамкина нырнуло куда-то вниз, в холод, он подумал, что оно наткнется на какие-нибудь гвозди и навсегда останется там, но нет, сердце на гвозди не наткнулось, а замерло на несколько мгновений и вновь поднялось наверх.

Отлично просчитал ситуацию Мамкин, сделал это на пять, – нет, на пять с половиной или даже на шесть: ни фриц, целивший ему в спину, не стрелял, ни зенитчики – тоже не посмели пальнуть из своей грозной установки.

«Мессер» устремился вверх, проскочил над Мамкиным совсем рядом – кулаком можно было ткнуть в желтое, поблескивающее маслом пузо, на котором был нарисован длинный глазастый крокодил, и отвалил в сторону.

А зенитчики остались стоять у своего орудия с открытыми ртами…

Но расслабляться было нельзя: у отвернувшего в сторону «мессера» имелся опасный напарник – ведомый. Через несколько секунд он возникнет на месте ведущего, Мамкин уже чувствовал это, у него на лопатках, на гребнях их, под одеждой, даже возникли болевые точки, начали саднить, и боль эта была сродни боли раны.

Линия фронта становилась все ближе, но все равно очень уж медленно она подтягивалась к одинокому, нетвердо висящему в пространстве безоружному самолету.

Жаль, Мамкин не мог подогнать свой кукурузник каким-нибудь кнутом, палкой, плетью, энергией собственного сердца, наконец, – любая попытка ничего не могла дать старому, с усталым хрипом мотору, что бы там летчик ни предпринимал.

У Мамкина на земле был хороший напарник – механик, который следил за кукурузником, латал пробоины, избавлял двигатель от простудных хрипов, лечил, исправлял увечья, однажды заменил даже колесо, с которого осколок сорвал резиновый обод, вытащил из спинки пилотского сиденья пять пуль, прилетевших снизу, из фашистского окопа и угодивших в кабину пилота, чинил системы проводов – электрических, бензиновых, масляных, – напарник Мамкина был волшебником, умел делать то, чего не умел никто, но и он не мог усовершенствовать движок У-2, подвернуть чего-нибудь, прокрутить дырку или навесить второй пропеллер, чтобы тихоход двигался быстрее…

Механик дядя Яша Симкин был тут бессилен.

Впереди снова что-то полыхнуло, Мамкин понял – пройденное повторяется, там хлопает слезящимися на ветру глазами второй зенитный расчет.

Кого-то ждут фрицы на этом участке, как минимум – полк бомбардировщиков, идущий на бомбежку Минска. Значит, добыли какие-нибудь наши карты, документы, полетные листы с проложенным маршрутом, иначе бы они вряд ли бы выставили две мощные зенитные точки.

«Надо будет сообщить своим, – мелькнуло в голове у Мамкина, – хотя позиции у этих стрелков временные, сегодня они здесь, завтра отпрыгнут на тридцать километров отсюда, но сообщить все-таки надо», – он глянул вправо, глянул влево в поисках «мессеров», не нашел, посмотрел назад… Пусто. Куда же они провалились?

«Мессеров» не было – то ли вверх, в облака нырнули, то ли вообще ушли в сторону, – непонятно… Но, если бы они ушли, Мамкин это обязательно почувствовал, у него легче бы на душе сделалось, но легче на душе у Мамкина не становилось. Значит, эти небесные крокодилы находятся где-то рядом. Замаскировались только… «Сидят в кустах, ждут», – возникло у Мамкина в голове тревожное. Возникло и тут же пропало.

Раз пропало – значит, уже хорошо.

В следующую минуту он словно бы заскользил с горки вниз, прошел совсем недалеко от зенитчиков, малость в стороне, – фрицы от изумления тоже рты пораспахивали. Могли бы «руссише фанер» ухватить руками за концы крыльев, но не ухватили… Не догадались, что это можно сделать. Мамкин чуть приподнял кукурузник, высунулся, что называется, из леса, из-под его прикрытия, чтобы оглядеться, но сделать это не успел, – из мокрого мрака пространства пришла пулеметная очередь, всадилась в самолет.

Кукурузник, будто живой, охнул от боли, повысил голос, отплюнулся горьким черным дымом и, захлебываясь, клюнул носом, устремляясь вниз, но тут же выпрямился. Очередь попала в мотор. Хуже не придумаешь – даже самое малое движение воздуха, плюгавенький ветерок могут раскочегарить пламя так, что оно в несколько секунд накроет самолет не только с кабиной, но и с хвостом.

У Мамкина имелся парашют, он на нем сидел, но в голове даже мысль не возникала о парашюте, о том, чтобы воспользоваться им, даже речи быть не могло, – у него же полный самолет людей… Несмотря на прямое попадание, мотор хоть и кашлял и дымил подбито, хрипел, но продолжал работать.

Хвосты пламени быстро перекинулись с двигателя на крылья, мигом сожрали проолифенный, а потом еще и пропитанный краской перкаль, а вот в фанере увязли. Плотную прессованную фанеру – главный материал, из которого сотворен кукурузник, огонь будет глодать долго, на фанеру и была вся надежда…

В кабине, в самом низу, под ногами, полыхнуло слабенькое пламя, Мамкин прижал его унтом, и яркие колючие язычки испуганно нырнули за обшивку самолетного дна, залопотали там что-то на своем чертенячьем языке.

Если бы у У-2 была скорость, как у истребителя, под пятьсот километров в час, Мамкин легко бы сбил огонь, все эти трескучие косынки, хвосты, пряди, простыни, лохмы оторвались бы от кукурузника, как пушинки, и растворились бы в пространстве, но на скорости в четыре раза меньшей этого никогда не удастся сделать. Увы.

Оставалось одно – держаться. Мамкин сжал зубы. Под унтами снова возникло пламя, пробежалось резво по полу и вцепилось в голенище правого унта.

Ноги от огня спрятать было некуда. С правого унта огонь перепрыгнул на левый и вспыхнул с яростной силой, очень ярко и зло.

Меховые голенища были сожраны в полторы минуты, огонь переполз на коленки и вцепился в комбинезон. Мамкин попытался его сбить одной рукой – бесполезно.

Одно было хорошо – линия фронта за это время приблизилась километров на десять, а то и на двенадцать… Скорее бы перевалить через эту стреляющую, начиненную раскаленным свинцом, осколками, воплями и болью черту, очутиться над своей территорией, и тогда можно было бы идти на посадку.

Главное, чтобы местечко поскладнее, поровнее подвернулось, само подползло под кукурузник, чтобы сесть можно было, не скапуститься и не перевернуться через мотор и работающий на полных оборотах винт.

Мамкин услышал, как внутри фюзеляжа закричали ребята – огонь добрался и туда.

– Держитесь, держитесь, хлопчики, – сквозь сжатые зубы просипел Мамкин, огонь уже вцепился ему в живое тело, он подергал ногами, пытаясь справиться с болью, навалился грудью на штурвал, словно бы тяжестью своей пытался подогнать свою тихоходную прялку: быстрее, быстрее, но тщетно – мотору У-2 он ничем не мог помочь. Максимальная скорость у его кукурузника была сто пятьдесят два километра в час. Так написано в учебнике. Нежирно, но жирнее быть никак не может.

Штурвал хоть и сдвинулся вперед, но горящий, оставляющий после себя длинный жирный хвост дыма кукурузник не сбросил высоту ни на сантиметр. Высоту нужно сбрасывать более резким движением штурвала от себя.

Сжав до скрипа зубы, Мамкин помотал головой. На мгновение увидел свой У-2 со стороны, увидел и летчика… Злые прыгающие лоскуты пламени перебрались на рукава, начали проедать дырки.

Через несколько мгновений Мамкин ощутил боль на лице – сильную, очень сильную боль, он едва не закричал, перед глазами у него закрутились, будто в цирке, яркие красные круги, схожие с кровяными. В цирке Мамкин был один раз в жизни, еще в курсантскую пору, – перед самым Новым, 1939 годом, когда в предчувствии праздника сосредоточенные хмурые люди, словно бы преодолевая самих себя, начали улыбаться друг другу, радовались скрипу снега под ногами, ловили в нем какие-то музыкальные звуки, – вот тогда-то и повели курсантов в цирк.

Повели с одной целью – чтобы те, посмотрев на гимнастов, прикинули свои возможности по части спортивных успехов, а также сравнили с возможностями человеческими, – и гимнасты не подвели… Им ведь было все равно: ходить на ногах или на руках, есть-пить за столом, как все нормальные люди, либо, расположившись на тридцатиметровой высоте вниз головой, через соломинку лакомиться коктейлем, крутиться по-беличьи в колесе и не терять ориентации, не ощущать усталости или страха, – вообще не ощущать, – впрочем, как и колик в спине от перенапряжения, и боли в плечах, не видеть и темные кольца в глазах.

Казалось, в цирке работали гуттаперчевые люди…

Что еще удивило тогда Мамкина – в цирке было много яркого красного цвета, кровянистого, какого-то дурного, вызывающего тошноту. Сейчас точно такие же круги начали плавать перед пилотом Мамкиным.

Он хотел перчаткой смахнуть боль с лица, но не смог оторвать руки от штурвала, пальцы мертво спаялись с эбонитовой облаткой ручного управления, стиснул зубы еще сильнее. Ему казалось, что он так сумеет побороть боль, но не тут-то было, а осознать, что боль одолеет его, Мамкин не мог – не в том состоянии он находился.

На целлулоиде защитных очков сами по себе нарисовались полосы, материал начал плавиться, раскаленные капли поползли вниз, на живую кожу, – в подглазья, на щеки и подбородок. От боли Мамкин чуть не задохнулся, но самолетом продолжал управлять, линия фронта подползала все ближе и ближе.

Сейчас он уже перестал бояться чего-либо, – не боялся ни боли, ни того, что ослепнет в полете, ни слишком сильного пламени, прожигающего в фанере крупные дыры, боялся другого – потерять сознание.

Если потеряет, то погибнет не только он, – он обречен, и Мамкин сейчас понимал это очень отчетливо, – погибнут ребята, погибнут раненые партизаны и воспитательница, среди них находится и этот славный паренек с печальными глазами, которому он привозил пирожки.

На правый глаз, придавив веко, шлепнулась крупная капля расплавленного пластика, Мамкин чуть не вскрикнул, но не вскрикнул, сдержался, сжал зубы, – он наполовину ослеп. Главное – не потерять сознание, и второе, – после главного, – не потерять ни сантиметра высоты.

Расплавившийся обод защитных очков вварился ему в лицо…

Линию фронта он преодолевал уже вслепую, на ощупь, едва ли не раздвигая пространство обожженными руками, – несмотря на то, что Мамкин ничего уже не видел, огненную линию высчитал точно, несмотря на боль и слепоту, определил ее подсознанием, засек, откуда именно по кукурузнику ударили прямо из окопа, из ручного пулемета, добавили пламени и жара – пули пробили истлевающую фанеру, как прелую бумагу, без натуги и растаяли в небе, в следующую минуту Мамкин, тратя на это последние остатки сознания, силы последние, оттянул штурвал от себя, горящий мотор кукурузника, продолжавший исправно, хотя и с кашлем, работать, послушно среагировал, ноющий звук, возникший было в его голосе, тотчас угас, и машина пошла к земле.

Мамкину показалось, что в последний светлый промельк, окошком возникший в красном плавящемся мареве, он увидел кусок темной, засыпанной пороховой гарью земли, на который может сесть его полыхающий самолет…

Увидел лишь на мгновение – промельк есть промельк, – в следующий миг окошко затянулось, и ничего не стало видно, – не было уже ни света, ни тени, ни воздуха, ни земли, ни пространства, была только боль, да тяжелое жгучее марево.

Полыхающий кукурузник приземлился – удивительное дело, но приземлился он без поломок, на остатках того, чем был когда-то, сумел даже самостоятельно объехать глубокую воронку, оставленную авиационной бомбой, и остановился.

Мелкая чахоточная стрельба, раздававшаяся с двух сторон, из двух линий окопов, нашей и немецкой, разом прервалась, сделалось тихо, так тихо, как, наверное, здесь и не бывало даже в довоенной жизни. Только треск пламени нарушал эту страшную тишину. Да крики, доносящиеся из фюзеляжа горящего кукурузника.

Мамкин сознания не потерял, вслепую откинул в сторону пилотское кресло, освобождая выход из проваливающегося, наполовину уже сгоревшего лаза, потом тяжело перевалился через борт кабины и упал в сырой, изъеденный туманами и облачной мокретью снег.

Сверху с криками и плачем на него начали падать спасенные детдомовцы. На мгновение Мамкин потерял сознание, но тут же пришел в себя и, услышав, как к догорающему кукурузнику подбегают бойцы, вымахнувшие из длинного извилистого окопа, прокричал им:

– В самолете – дети! Спасайте детей!

Кровавое марево, в котором он находился, погустело, заклубилось, облачаясь в странную студенистую плоть, Мамкин попробовал подняться со снега, но не смог, студенистое пространство, оказавшееся липким, как кровь, проглотило его.

Операцию Мамкину делали в полевых условиях, везти его в тыл, в госпиталь, без подготовки не решились – летчик мог погибнуть.

А пока с него решили срезать остатки сгоревшего комбинезона, убрать остатки впаявшегося в лицо целлулоида очков, от ног отделить лохмотья унтов – убрать все, что телу Мамкина не принадлежало.

На это понадобилось несколько часов. То, что увидели врачи, – а фронтовые хирурги повидали многое и столько такого, чего не видят даже командиры-окопники, месяцами не вылезающие с передовой, – поразило их.

Ноги у Саши Мамкина обгорели до костей, восстановить мышечную массу невозможно, – к такому выводу пришли тертые-перетертые, суровые эскулапы; само тело и руки пострадали меньше, но все равно огонь основательно изуродовал и их, ожоговый процент не оставлял летчику шансов на жизнь, хотя поработали с Мамкиным много; расплавленные куски очков пришлось скальпелями выскребать из обгорелых мышц лица, будто осколки гранаты; также тяжело дались и остатки комбинезона, которые срезали с тела…

Более трудной операции у хирургов, приписанных к переднему краю, не было – ни у одного из них за все время пребывания на фронте. Старший из медиков, капитан с нервным дерганым лицом – след контузии, отразившийся на лице, но не на руках, – только вздрагивал сочувственно, да головой качал: понимал, как тяжело сейчас человеку, лежавшему на складном операционном столе. Помоги ему, Господи, забери часть боли и увечий, доставшихся летчику, отдай кому-нибудь другому…

Но и другому эту боль перекидывать нельзя, и желать этого нельзя – грех.

Момент, когда Мамкин очнулся, засек фельдшер – старый человек с погонами старшины, дежуривший около постели, увидел, как летчик разлепил обожженный, в скрутках засохшей кожи, обильно сдобренный мазью рот, а потом услышал едва различимое сипение, пробившееся сквозь губы наружу:

– Дети живы?

Фельдшер проворно привстал с табуретки, на которой сидел, – неведомо, кто больше издал деревянного скрипа, табуретка или старик, – ответил поспешно:

– Живы… Живы, милок, все живы. И раненые живы, и женщина, которая с вами была, партизанка или кто она там… в общем, тоже жива.

Больше Саша Мамкин ничего не сказал, ни одного слова не произнес, – не смог, видимо.

Вечером того же дня, в расплывающемся сумраке неожиданно пошел дождь – первый дождь тяжелой военной весны сорок четвертого года: природа плакала по хорошему человеку, находившемуся между небом и землей, – у Мамкина не было сил даже застонать, не то чтобы спросить у старшины-фельдшера что-то еще или заплакать от невыносимой боли. Он просто перестал дышать, и старый человек понял – умер!

Нет, не умер – Мамкин еще продолжал бороться за жизнь.

Мамкин продержался шесть дней, до семнадцатого апреля, но спасти его не удалось, – это был сожженный заживо человек, в котором неведомо, как еще теплилась жизнь, он должен был по всем медицинским законам умереть еще одиннадцатого числа, в день, когда совершил последний свой рейс к партизанам, но летчик держался. На честном слове держался, на том, что пообещал Лене Воробьевой вернуться с фронта живым, на тяге к родной деревне, больше держаться было не на чем… И не за что.

И вот Мамкина не стало.

Произошло это, простите за повтор, семнадцатого апреля сорок четвертого года… Похоронили Сашу Мамкина на нашей территории, на границе Смоленской области и Белоруссии.

Когда, уже после войны, в полк гражданской авиации пришла разнарядка на звездочку Героя Советского Союза, летчики, которых, по купринскому определению, называли «штрюцкими», удивились этому. Они хоть и считались фронтовиками, но в открытых столкновениях, в штурмовках и воздушных боях не участвовали, их работа, несмотря на боевые потери, считалась мирной, поэтому и орденами их награждали редко и церемонии вручения тоже происходили редко. Мамкин свой орден Красного Знамени так, например, и не успел получить. Другие – тоже. Это было обидно.

Но все равно одна звездочка Героя пришла в полк.

Рассказывают, что бывший командир эскадрильи Игнатенко, которому решили ее вручить, произнес с глубоким сожалением:

– Жаль, Саши Мамкина нет в живых… Это его звездочка.

Игнатенко даже хотел отказаться от награды, но в ту пору это не было принято, да и истолковать такой поступок могли неверно, поэтому он взял награду.

Минская станция метро «Нямига» находится в центре города, на берегу неторопливой прозрачной реки, в водах которой зимуют утки. Им тут и привольно, и тепло, – жестких зим в Белоруссии почти не бывает, – и сытно: уток каждый день подкармливают минчане, не дают раздобревшим птицам умереть или хотя бы пожалеть о том, что они остались тут на зимовку.

Недалеко от станции метро красуется недавно выстроенное здание, где всегда толпятся люди… Это музей Великой Отечественной войны.

След война оставила в Белоруссии горький, – погиб каждый четвертый житель, но есть немало мест, где сложил голову каждый третий… Словом, нет в Белоруссии семьи, где война не оставила бы своего скорбного следа.

В музее, в партизанской экспозиции, имеется крохотный уголок, где выставлена небольшая, очень простая фотокарточка. Это снимок Александра Петровича Мамкина. Он затерялся среди многих других фронтовых фотографий, на него не сразу и обратишь внимание, – но те, кто обратит, хотя бы даже случайно, кто прочитает очень короткую историю его гибели, потом долго не отходит от стенда, всматривается в фотокарточку, словно бы хочет понять, какие силы позволили этому человеку совершить невозможное, подняться над самим собой и сгореть, спасая других.

Очень часто семнадцатого апреля в городе идет дождь – мелкий, серый, плотный, идет он не только в Минске, но и в других местах, может быть, даже по всей Белоруссии, хотя этого никто не проверял, – около станции метро «Нямига» (на русский лад звучит «Немига») в этот день обязательно собираются люди с цветами в руках. Мужчины, женщины… Возраст у всех примерно одинаковый – за семьдесят.

Лица у всех имеют одинаковое выражение, которое может оставить, пожалуй, только скорбь, в глазах – слезы. Хотя собрались они на свой день рождения.

Он у них общий, один на всех, но, несмотря на то что день рождения считается праздником, собравшиеся плачут… Это Мамкины дети.

Летчик Мамкин спас этих людей, подарил всем им жизнь, независимо от того, каким рейсом вывозил их из немецкого тыла, первым, третьим, девятым или последним… В каждом рейсе могло случиться то, что случилось, – слишком уж лютовали фашисты в Белоруссии в последние два года войны, – не верили, что они проигрывают. И войну проигрывают, и судьбу свою, и самих себя. Все проигрывают, в общем.