Человек, Бог и бессмертие. Размышления о развитии человечества

<…>

Итак, представляется вполне вероятным, что практика обмена дочерями или сестрами при вступлении в брак сначала повсеместно была простым случаем обмена и возникла она на ранней стадии, когда женщины имели высокую экономическую ценность как работницы, но частная собственность была еще только в таком зачаточном состоянии, когда у мужчины практически не было другого эквивалента, который он мог бы предоставить в обмен на жену, кроме другой женщины. Тот же экономический мотив мог побудить отпрысков таких союзов, которые были кросс-кузенами и кросс-кузинами, вступать в брак друг с другом, и так самым простым и естественным образом возникла и увековечилась традиция брака между двойными кросс-кузенами. Если бы можно было проследить историю этого обычая во многих частях света, где он существовал, то повсюду можно было бы свести его происхождение к этому простому корню; ибо под поверхностью как дикости, так и цивилизованности лежат экономические законы столь же постоянные и единообразные в своем действии, как и силы природы, просто в данном случае мы имеем дело со значительно более сложным их проявлением.

LXXIV. Человек, а не автомат[86]

Все попытки проследить происхождение и развитие человеческих общественных институций, исключая вмешательство разума и воли, в корне порочны и заранее обречены на провал. Кому-то может показаться научным рассматривать дикаря как некий автомат, безвольную игрушку в руках природы, беспомощное творение обстоятельств и, таким образом, объяснять эволюцию первобытного общества, – как в других случаях иногда пытаются объяснять эволюцию материальных тел игрой одних только физических сил. Но история человечества, написанная под таким углом зрения, будет лишена и научности вообще и историзма в частности: это будет пародия и на то и на другое. Такой странный подход игнорирует главный фактор движения, главную пружину механизма, а именно сознательную жизнь человека, его мысли, его стремления, его усилия. Все это было свойственно человеку на любом этапе развития, и именно эти факторы в гораздо большей степени, чем что-либо другое, привели к формированию общественных институций человечества. Окружающая природа, безусловно, воздействует на человека, но человек реагирует на ее воздействие, и история становится результатом этого воздействия и реакций. Упускать из виду любой из этих взаимозависимых элементов, внешний либо внутренний, значит подделывать историю, изначально создавая однобокое представление о предмете. В то время как из этих двух факторов внутренний является если не более влиятельным, то, безусловно, более очевидным, более открытым для наблюдения и, следовательно, более важным для историка, который в своем стремлении соотнести события человеческой драмы с их источниками мог бы с меньшими последствиями пренебречь влиянием климата и погоды, почвы и воды, рельефа, нежели мыслями, страстями, порывами действующих лиц. Мы отнюдь не преуспеем в понимании развития и первобытных, и цивилизованных общественных институций, если будем упорно закрывать глаза на осознанный выбор, который человек, будь то дикий или цивилизованный, сделал, формируя их. Всегда следует иметь в виду, что дикарь отличается от своего цивилизованного собрата скорее степенью проявления тех или иных факторов, нежели их природой, скорее точкой, в которой его развитие было остановлено или затормозилось, чем направлением линии, по которой оно шло. Если один из них руководствовался в принятии тех или иных правил рассудительностью и благоразумием, то мы можем быть уверены, что другой действовал так же. Короли и президенты, сенаты и парламенты цивилизованных обществ имеют аналогию в вождях, главах, советах старейшин и племенных собраниях первобытных людей. Законы, провозглашаемые первыми, имеют аналогию в обычаях, претворяемых в жизнь последними. Среди обычаев дикарей мало или вообще нет таких, которые несли бы столь явный отпечаток мышления и целеполагания, как сложная, но регулярная брачная система австралийских аборигенов. Поэтому нам следует согласиться с мнением наиболее дотошных и проницательных наблюдателей, которые приписывают происхождение этой системы длительным размышлениям и обдуманному целеполаганию самих туземцев.

LXXV. Правила не бывают абсолютно новыми[87]

Несложное рассуждение убедит нас в том, что законы и правила в готовом виде возникают не в тот самый момент, когда их кодифицируют. Законодательство и кодификация – это две совершенно разные вещи. Законодательство – это принятие наделенными соответствующей властью людьми определенных правил поведения, которые либо не соблюдались, либо не имели обязательной юридической силы до того, как верховная власть приняла акты, обеспечивающие их соблюдение. Но даже новые законы крайне редко бывают нововведениями в полном смысле слова. Они всегда или почти всегда основаны на уже существующих обычаях и общественном мнении, всегда или почти всегда в той или иной мере согласуются с ними и до того негласно зреют в умах общества, готовящегося их принять. Самый деспотичный монарх в мире не сумел бы навязать своим подданным абсолютно новый закон, который противоречил бы склонностям и природе данного сообщества, оскорблял бы их унаследованные от предков мнения и привычки, попирал бы их заветные чувства и чаяния. Даже в самом, казалось бы, революционном постановлении всегда есть консервативный элемент, который зиждется на согласии общества ему повиноваться. Только тот закон, который в какой-то мере соответствует истории народа, может формировать будущее этого народа. Перестройка человеческого общества от фундамента и выше – это далекоидущее предприятие, достаточно безобидное, пока оно ограничено утопиями философствующих мечтателей, но опасное и, возможно, катастрофическое, когда его пытаются осуществить на практике демагоги или деспоты, которые самим этим дерзновением лишь обнаруживают незнание фундаментальных принципов того, что они столь опрометчиво берутся исправить. Общество – не готовая структура, а вечно растущий организм. Мы можем модифицировать этот рост и придать ему более совершенные формы, подобно тому, как садовник своим искусством получает цветы более красивой формы и более насыщенного оттенка из скромных полевых трав и цветочков с речного берега… Но создать общество с нуля мы так же бессильны, как садовник бессилен создать из ничего новую лилию или розу. Таким образом, в каждом законе, как и в каждом растении, есть элемент прошлого, элемент, который, если бы мы могли вернуться к его истоку, привел бы нас к самым ранним стадиям человеческой жизни в одном случае и к самым ранним стадиям жизни растений в другом.

LXXVI. Непрерывное изменение этики

Этический, как и правовой, кодекс любого сообщества нуждается в постоянном пересмотре, это вряд ли будет оспариваться кем-либо из проницательных и беспристрастных наблюдателей. Старое представление о том, что принципы добра и зла неизменны и вечны, больше не выдерживает критики. Область этики так же, как и физический мир, подчинена закону непрерывных изменений, вечной трансформации и текучести. Стоит лишь порассуждать о различиях, непоследовательности, внутренних противоречиях этических понятий и этической практики не только у разных народов в разных странах, но и у одного народа в одной и той же стране в разные эпохи. Разве можно утверждать, что основы морали вечны и неизменны? Если они и кажутся нам такими (какими, вероятно, казались во все века людям, которые не распространяли свои взгляды за узкие рамки своего времени и страны), то, по всей вероятности, это просто потому, что скорость изменений обычно столь медленная, что в любой отдельно взятый момент она незаметна и может быть обнаружена только путем сравнения наблюдений, проводимых в течение длительных периодов времени. Если бы мы произвели такое сравнение, вероятно, это убедило бы нас в том, что если мы говорим о моральном законе как о неизменном и вечном, то это может быть только в относительном или переносном смысле, в котором мы применяем те же слова к очертаниям гор, оценивая их в сравнении с кратковременной жизнью человеческих поколений. Горы тоже исчезают, хотя мы этого и не видим; ничто не вечно – ни под солнцем, ни над ним. Мы так же бессильны остановить процесс нравственной эволюции, как не можем остановить действие приливов или движение звезд.

Нравится нам это или нет, но моральный кодекс, с помощью которого мы регулируем свое поведение, постоянно пересматривается и видоизменяется: старые правила вычеркиваются, а новые правила вписываются в палимпсест сосредоточенной и неутомимой рукой невидимого писца. В отличие от публичного и формального пересмотра юридического кодекса изменение морального кодекса всегда носит частный, негласный и неформальный характер. Законодатели, которые принимают законы, и судьи, которые их исполняют, не одеты в торжественные одежды, их указы не провозглашаются под рев медных труб и с церемониальной пышностью. Мы сами законодатели и судьи: именно весь народ устанавливает и изменяет этические стандарты и выносит приговор, руководствуясь ими. Мы сами заседаем в высшем апелляционном суде, ежедневно судим правонарушителей, и, если захотим снять с себя ответственность, мы не сможем этого сделать. Все, что в наших силах, – как можно более добросовестно и всесторонне рассмотреть доказательства, чтобы из-за слишком узкого и пристрастного взгляда не допустить непоправимой несправедливости в отношении тех, кто находится на скамье подсудимых. Пожалуй, мало что может лучше уберечь нас от узости и чрезмерной жесткости моральных суждений, чем широкий взгляд на поразительное разнообразие этической теории и практики, которое мы наблюдаем у различных сообществ в разные эпохи. Соответственно, можно ожидать, что сравнительный метод, применяемый к изучению этических феноменов, сделает для морали то же, что тот же метод, применяемый к религиозным явлениям, в настоящее время делает для религии, расширяя наш ментальный кругозор, расширяя границы знаний, проливая свет на происхождение современных верований и практик и тем самым помогая нам заменить отжившее и лишенное силы чем-то новым и полным жизни, а то, что оказалось ложным – чем-то истинным и реальным.

LXXVII. Наш долг перед дикарем

Наше общество зиждется на фундаменте, созданном предыдущими поколениями, и мы можем лишь отдаленно представить себе те усилия, которых стоило человечеству подняться до той точки, которой мы достигли (в конце концов, не такие уж это высоты). Мы благодарны безымянным и забытым труженикам, чьи терпеливые мысли и деятельные усилия во многом сделали нас такими, какие мы есть. Количество новых знаний, которые одна эпоха, тем более один человек, может добавить к общему запасу, невелико, и это доказывает, что пренебрегать необъятным вкладом тех анонимных деятелей, превознося те крупинки, что выпала честь внести каждому поименно, – не только неблагодарно, но бесчестно и попросту глупо. В настоящее время опасность недооценки вклада, который современность и даже классическая древность внесли в общее развитие человечества, пожалуй, невелика. Но когда речь заходит о чем-то сверх упомянутых периодов, дело обстоит иначе. Презрение, насмешки, отвращение, порицание – как правило, ничего другого не удостаиваются первобытные люди и их образ жизни. И все же из тех, кого мы обязаны помянуть добрым словом, многие, если не большинство, были первобытными дикарями. Так или иначе, наше сходство с ними все еще преобладает над отличиями. Тем, что у нас есть общего с ними и что мы сознательно сохраняем как истинно здравое и полезное, мы обязаны нашим диким предкам, которые постепенно приобретали на опыте и передавали по наследству те кажущиеся теперь фундаментальными идеи, которые мы склонны считать оригинальными и интуитивными. Мы подобны наследникам состояния, которое передавалось из поколения в поколение на протяжении стольких веков, что память о тех, кто его стяжал, утрачена, а обладатели состояния в настоящее время считают, что оно было их изначальным и неотъемлемым от самого начала времен. Но рассуждения и исследования должны убедить нас в том, что нашим предшественникам мы обязаны многим из того, что считали своим, и что их ошибки были не преднамеренными причудами или бредом безумия, а просто гипотезами, оправданными как таковые в то время, когда они были выдвинуты, но не подтвердившиеся и не оправданные более полным опытом. Только путем последовательной проверки гипотез и отбрасывания ложных версий можно докопаться до истины. В конце концов, то, что мы называем истиной, – тоже всего лишь гипотеза, которая, как оказалось, работает лучше других. Поэтому, рассматривая воззрения и жизненную практику более примитивных эпох и сообществ, мы поступим правильно, если будем снисходительно относиться к их ошибкам как к неизбежным промахам, допущенным в поисках истины, ведь, между прочим, в некоторой снисходительности мы сами однажды будем нуждаться: cum excusatione itaque veteres audiendi sunt[88].

LXXVIII. Столпы общества[89]

Устои общества покоятся на многих столпах, из которых наиболее прочными являются природа, разум и справедливость; однако на определенных этапах медленного и кропотливого строительства оно никак не могло обойтись без менее надежной опоры, а именно суеверий. Если когда-нибудь настанет день, когда великое сооружение будет доведено до конца и в простом величии будет покоиться на несокрушимом фундаменте, можно будет без риска для его устойчивости извлечь и отбросить уже истлевшие бревна, которые когда-то поддерживали его в процессе строительства.

LXXIX. Косвенная польза суеверия

Читателям, воспитанным в духе религии, пропитанной аскетическим идеализмом Востока, приведенное мною объяснение правила воздержания, соблюдаемого при определенных обстоятельствах первобытными или дикарскими народами, может показаться притянутым за уши и невероятным. Они могут думать, что моральная чистота, которая так тесно ассоциируется в их сознании с соблюдением такого правила, дает достаточное объяснение этому; они могут согласиться с Мильтоном в том, что целомудрие само по себе добродетельно и что ограничение, которое оно налагает на один из сильнейших импульсов нашей животной природы, выделяет тех, кто может соблюдать его, как людей, возвышающихся над общим стадом и, следовательно, достойных получить печать божественного одобрения. Каким бы естественным ни казался нам такой образ мыслей, он совершенно чужд первобытному человеку и непостижим для дикаря. Если он иногда сопротивляется половому инстинкту, то делает он это не из-за высокого идеализма, не из-за неземного стремления к нравственной чистоте, а ради какой-то неявной, но совершенно определенной и конкретной цели, ради достижения которой он готов пожертвовать сиюминутным удовлетворением своих порывов. Это вполне подтверждается приведенными выше примерами. Они показывают, что там, где инстинкт самосохранения, проявляющийся главным образом в поисках пищи, вступает в конфликт или кажется вступающим в противоречие с инстинктом, способствующим размножению вида, первый инстинкт, как первичный и более фундаментальный, способен возобладать над вторым. Короче говоря, дикарь готов сдерживать сексуальные позывы, дабы не лишиться еды. Еще одна вещь, ради которой первобытный человек готов проявлять половую сдержанность, – победа над врагами. Не только сам воин, но и соплеменники дома нередко обуздывают свои аппетиты, полагая, что таким образом им будет легче победить врагов. Ошибочность такого убеждения, как и убеждения в том, что целомудрие сеятеля способствует прорастанию семени, достаточно очевидна для нас. И все же, возможно, самоограничение, которое эти и им подобные убеждения, какими бы тщетными и ложными они ни были, навязали человечеству, не прошли бесследно для положительного отбора. Ибо сила характера как группы, так и индивида заключается главным образом в способности приносить настоящее в жертву будущему, пренебрегать сиюминутными соблазнами ради более отдаленных и долгосрочных источников удовлетворения. Чем больше проявляется сила характера, тем выше и прочнее становится человеческая природа; рано или поздно достигается вершина героизма, проявляющегося в поступках тех, кто отказывается от радостей жизни и даже от самой жизни ради сохранения или завоевания благ свободы и истины для других, пусть даже и в далеком грядущем.

LXXX. Суд над суевериями[90]

Мы склонны относиться к суеверию как к чему-то безусловно дурному, ложному в сути и вредоносному в последствиях. Отрицать то, что суеверие принесло миру много зла, ни в коем случае нельзя. Во имя него были принесены в жертву многие жизни, растрачены многие богатства, целые народы приходили в смятение, друзей оно забирало, супругов, детей и родителей разлучало, вонзая между ними меч, а и иногда и нечто страшнее. Суеверие наполняло и продолжает наполнять казематы и дома умалишенных. Оно разбивает сердца, калечит целые жизни, но, не довольствуясь живыми, влезает и в могилы, любуясь оттуда сотворенной ею фантасмагорией и продолжая мучить уцелевших. Да это и многое другое – плоды его деятельности. Впрочем, не может ли предстать дело суеверия, подобно делу мистера Пиквика после откровений несчастного мистера Уинкля, в лучшем свете? Не примеривая на себя костюма адвоката дьявола, не желая являться перед взором читателя в языках голубого пламени и серном чаду, я все-таки намереваюсь подать, так сказать, прошение в защиту столь сомнительного подсудимого. Я хочу доказать или, по крайней мере, показать на примерах из жизни отдельных рас и народов, что некоторые общественные институции, которые по общему согласию считаются полезными, зиждутся на суеверии. Говорить я буду об институциях исключительно светских и гражданских. И ни слова – о церковных. Вероятно, можно было бы показать, что и религия всецело не избавилась от налета суеверия, но теперь мне хотелось бы ограничить себя рассмотрением тех гражданских институций, которые по мнению достопочтенной публики зиждутся единственно на твердыне здравого смысла и естественном ходе вещей. Да, институции, о которых пойдет речь, прошли отбор историей и сегодня полновесно присутствуют в жизни нашего общества, а значит на их стороне – доводы самые веские, но и у дикарей и даже у тех народов, что стоят ступенью выше, аналогичные институции произошли от верований, которые мы теперь безоговорочно назвали бы суевериями, если не полной нелепицей. Я попытаюсь обосновать свою мысль на примере четырех из них. Рассмотрим правление, частную собственность, брак и почитание человеческой жизни. <…>

Рассмотрению всех утверждений по отдельности следует предпослать два замечания, которые я настоятельно попрошу в дальнейшем держать в уме. Во-первых, подчеркну, что я ограничиваюсь рассмотрением лишь некоторых народов и некоторых исторических периодов, ибо ни времени, ни познаний не хватит на то, чтобы осветить вопрос исчерпывающе. Насколько приведенных примеров довольно для того, чтобы делать общие выводы, решать будущим поколениям ученых. Таково первое замечание. Далее, если будет доказано, что у некоторых народов и в некоторые времена озвученные институции отчасти зиждились на суеверии, то это вовсе не будет означать, что они не могли зиждиться на чем-то ином. Напротив, коль скоро описываемые мною институции доказали свою прочность и незыблемость, то есть основания полагать, что зиждутся они на чем-то более крепком, чем суеверие. Ни одна институция, стоящая единственно на суеверии, то есть на ложном основании, незыблемой быть не может. Не отвечая неким действительным человеческим потребностям, не будучи укорененной в природу вещей, она обречена на гибель, и чем более скорую, тем лучше. Таково второе замечание.

LXXXI. Подведение итогов судебного заседания: смертный приговор[91]

Подводя итог этому краткому обзору влияния, которое суеверие оказало на развитие институций, я полагаю, что вполне доказал или, во всяком случае, показал:

I. Что у некоторых народов и рас в определенные периоды времени суеверие укрепляло почитание органов правления, особенно монархического, совершая вклад в учреждение и поддержание общественного порядка.

II. Что у некоторых народов и рас в определенные периоды времени суеверие укрепляло почитание частной собственности, совершая вклад в дело ее неприкосновенности.

III. Что у некоторых народов и рас в определенные периоды времени суеверие укрепляло почитание брака, совершая вклад в дело строгого соблюдения правил половой морали как среди женатых и замужних, так и среди тех, кто в браке еще не состоит.

IV. Что у некоторых народов и рас в определенные периоды времени суеверие укрепляло почитание человеческой жизни, совершая вклад в дело ее неприкосновенности.

При этом, однако, органы правления, частная собственность, брак, почитание человеческой жизни суть те столпы, на которых зиждется современное нам гражданское общество. Поколебав их, вы сотрясете самое общество до основания. Поэтому если правление, частная собственность, брак и почитание человеческой жизни – все это благо и необходимо для жизни гражданского общества, то из этого следует, что, укрепляя каждое из них, суеверие оказало человечеству большую услугу. Оно снабдило множество людей мотивом (пусть и ложным) для верных действий; и, конечно, для мира лучше, гораздо лучше, чтобы люди поступали правильно из ошибочных побуждений, чем чтобы они поступали неправильно с самыми лучшими намерениями. Для общества важно поведение, а не мнение: если наши действия справедливы и хороши, то для других не имеет ни малейшего значения, ошибочны ли наши мнения. Опасность ложного мнения, а она очень серьезна, заключается в том, что оно обычно приводит к неправильным действиям; посему оно, без всякого сомнения, является большим злом, и необходимо приложить все усилия для его искоренения. Но из этих двух зол неверное действие само по себе бесконечно хуже ложного мнения; и все системы религии или философии, которые ставят ударение скорее на правильном мнении, чем на правильном действии, которые превозносят общепринятость выше добродетели, суть безнравственные и вредные для человечества: они путают истинное относительное значение, реальную этическую ценность мысли и действия, ибо именно тем, что мы делаем, а не тем, что мы думаем, мы полезны или бесполезны, благотворны или злотворны для окружающих. Поэтому суеверие, как совокупность ложных мнений, действительно является опаснейшим руководством на практике, и зло, которое оно принесло, неисчислимо. Но как бы ни было велико то зло, оно не должно ослеплять нас от того блага, которое суеверие принесло обществу, снабдив невежественных, слабых и глупых людей мотивом, пусть и дурным, для правильного поведения. Это тростник, сломанный тростник, который поддерживал шаги многих заблудших наших братьев, но без него они споткнулись бы и упали. Это свет, тусклый и зыбкий свет, который, если и сбил многих мореплавателей с пути, то все же некоторых провел по вечно мятежному морю жизни в гавань покоя и мира. Огни гавани миновали, судно уже в порту, и более неважно, освещал ли лоцман путь фонарем из тыквы или шел по звездам.

Таково, милостивые господа, мое оправдание суеверия. Пожалуй, надобно говорить скорее о смягчении приговора, который будет вынесен седовласому преступнику, если суждено ему предстать перед судейской коллегией. А приговор, не сомневайтесь, будет смертным. Но он не будет приведен в исполнение в наше время. Будет долгая-долгая отсрочка. Я был перед вами сегодня в качестве его защитника, а не палача. В Афинах дела об убийстве рассматривались в ареопаге ночью, и именно ночью я выступал в защиту этой темной силы. Но уже поздно, и я со своим мрачным подопечным должен исчезнуть до того, как прокричат петухи и на востоке выступит бледное утро.

Часть III

Человек и сверхъестественное

lXXXII. Происхождение представлений человека о Боге[92]

Если мы хотим проанализировать происхождение идеи Бога, недостаточно просто обрисовать современные представления наиболее образованной и просвещенной части общества на этот счет, ведь в значительной степени эти представления традиционны… Они передаются из поколения в поколение почти без специального осмысления и изучения. Вот почему, чтобы определить первооснову представлений человека о Боге, необходимо мысленно перенестись в прошлое.

Кажется, хорошим материалом для подобного исторического исследования могли бы стать древнейшие письменные источники. Хотя зачастую в сильно искаженном и несовершенном виде, они тем не менее дошли до наших дней. Сегодня эти источники проливают свет на религиозные представления и обычаи их авторов. Однако и сами авторы унаследовали значительную часть верований от собственных предков… Таким образом, становится очевидной необходимость исследовать религиозные представления самых древних дописьменных культур. Только подобным образом представляется возможным, наконец, отыскать первоисточник представлений человека о Боге.

Но как это сделать? Как исследовать представления народов, которые, не зная письменности, не имели возможности надежно фиксировать свои убеждения? На первый взгляд, это невозможно. Нить исследования оборвалась и привела нас на край пропасти, которая кажется непреодолимой. Однако дело не столь безнадежно, как кажется. Хотя мы не можем изучать верования «древних» напрямую, сравнительный метод исследования способен подарить нам возможность изучать их по косвенным данным. В некотором смысле подставить нам зеркало, в котором мы постараемся разглядеть их отражение. Сравнительный анализ различных народов человечества показывает или, по крайней мере, делает весьма вероятным вывод о том, что человечество всюду начинало свой путь с чрезвычайно низкого уровня культуры (куда как более низкого, чем уровень нынешних аборигенов). Именно с него все известные нам сообщества начинали движение к цивилизации с разной степенью интенсивности, одни быстрее, другие медленнее, пока не достигли той конкретной стадии, которую каждая из них занимает сегодня.

Если этот вывод является верным, то различные ступени дикости и варварства, на которых сегодня находятся многие племена и народы, представляют собой, в общем, столько степеней отставания в социальном и интеллектуальном развитии, сколько соответствует аналогичным стадиям, которые, как можно предположить, прошли предки уже цивилизованных рас в более или менее отдаленные периоды своей истории. Таким образом, если расположить все известные этнографические общности от дикости до цивилизации в градуированной шкале культуры, мы получим не просто их относительное положение на этой шкале, но и в какой-то мере историческую запись генетического развития культуры с самых ранних времен до наших дней. Поэтому изучение диких и варварских народов человечества имеет первостепенное значение для полного понимания религиозных, социальных, моральных и политических представлений и обычаев наиболее цивилизованных народов, в том числе нашего, поскольку практически несомненно, что значительная часть этих верований и обычаев зародилась у наших диких предков и была унаследована нами от них через поколения, с большими или меньшими изменениями.

Именно поэтому изучение современных аборигенов привлекает столь пристальное внимание цивилизованных людей. Если мы хотим понять не только историю, но и современность со всеми ее сложными и запутанными проблемами, мы должны начать с самого начала. Должны попробовать выяснить ментальность наших предков, которые оставили нам религиозные верования, законы и социальные институции, которыми мы до сих пор пользуемся. Сегодня все больше людей приходят к пониманию, что единственным доступным для нас способом эффективного решения этой задачи является изучение ментальности современных аборигенов. Последние по сей день находятся на стадии культуры, аналогичной той, на которой находились наши древние предки.

В результате контактов с цивилизацией современные аборигены быстро исчезают или, по крайней мере, утрачивают присущие им привычки и представления о мире, которые представляют для нас особую историческую ценность. Вот почему у нас есть все основания продолжать изучение первобытного сознания с усердием и старанием, пока не стало слишком поздно… Пока аборигены не исчезли навсегда… Мы подобны наследнику крупного состояния, чьи документы на право собственности должны были быть тщательно изучены, прежде чем он мог бы вступить во владение наследством. Но, представим, наследник обнаружил, что слова на бумаге столь выцвели и потускнели, что могут исчезнуть полностью, прежде чем наш герой сможет дочитать документ до конца. С каким тщанием и поспешностью попробует он разгадать быстро исчезающие знаки? С таким же тщанием и такой же поспешностью цивилизованные люди приступают к исследованию исчезающих аборигенов.

Таким образом, если мы хотим проследить исторически сложившееся представление человека о Боге до самых истоков, желательно, а точнее необходимо, чтобы мы начали с изучения самых примитивных представлений о Боге, которые нам доступны, а самыми примитивными представлениями, несомненно, являются представления первых людей. По этой же причине изучение неорганической химии естественным образом предшествует изучению органической, так как неорганические соединения гораздо проще и, следовательно, легче поддаются анализу и исследованию, чем органические. Так и с химией разума: мы должны разбирать сравнительно простые явления первобытного мышления на составляющие элементы, прежде чем пытаться проделать аналогичную операцию с более сложными современными явлениями.

LXXXIII. Начатки представлений о Боге у дикарей

Большинство споров о религии примитивных народов возникли из-за банального взаимного непонимания. Дикарь не понимает мышление цивилизованного человека, и лишь немногие цивилизованные люди способны воспринять мышление дикаря. Когда дикарь использует слово «бог», он имеет в виду существо определенного рода, когда цивилизованный человек использует слово «бог», он имеет в виду существо совершенно иного рода; и если, как это обычно бывает, оба человека в равной степени не способны воспринять точку зрения друг друга, то ни к чему, кроме путаницы и ошибок, их беседа не приведет. Если мы, цивилизованные люди, настаиваем на том, чтобы ограничить имя Бога тем конкретным представлением о божественной природе, которое мы сами сформировали, то мы должны признать, что у дикаря вообще нет бога. Но мы будем более строго придерживаться исторических фактов, если допустим, что большинство «высших дикарей» хотя бы в зачаточном виде имеют представление о неких сверхъестественных сущностях, которых вполне можно назвать богами, хотя и не в том смысле, в каком мы употребляем это слово. Это зачаточное представление, по всей вероятности, представляет собой зародыш, из которого цивилизованные народы постепенно развили свои собственные высокие представления о божестве; и если бы мы могли проследить весь ход религиозного развития, то обнаружили бы, что цепь, связывающая наше представление о божестве с представлением дикарей, едина и непрерывна.

LXXXIV. Естественное богословие[93]

Если существует такое понятие, как естественная теология, то есть знание о Боге или богах, полученное исключительно за счет наших естественных способностей без помощи особого откровения, то из этого следует, что оно должно быть получено тем или иным способом, с помощью которого нам передается все наше естественное знание. По сути, этих способов два – интуиция и опыт.

Если мы спросим себя, знаем ли мы Бога интуитивно в том же смысле, в каком мы знаем наши собственные ощущения и простейшие истины математики, я думаю, большинство людей признает, что нет. Правда, согласно Беркли, мир существует только в том виде, в каком он воспринимается, а наши представления о нем порождаются непосредственным воздействием Бога на наш разум, так что все, что мы воспринимаем, может быть описано если не как замысел самого божества, то, по крайней мере, как прямая эманация от него. Согласно этой теории мы в некотором смысле обладаем непосредственным знанием о Боге. Но взгляды Беркли, насколько мне известно, не нашли всеобщего признания даже среди философов; и даже если бы мы считали ее истинной, нам все равно пришлось бы признать, что знание Бога, им подразумеваемое, является скорее инференциальным, чем интуитивным в строгом смысле этого слова. Мы скорее делаем вывод о том, что Бог является первопричиной наших восприятий, нежели отождествляем его с самими восприятиями. В целом, таким образом, мы приходим к выводу, что человек, во всяком случае обычный человек, не имеет, собственно говоря, непосредственного или интуитивного знания о Боге. Если человек и получает без помощи откровения какое-либо знание о Нем, то только через другой естественный канал познания, то есть через опыт.

Опыт, в отличие от интуиции, заставляет нас идти отнюдь не путем простого созерцания конкретных ощущений, эмоций или идей, которые мы в данный момент осознаем, а непосредственно путем пробуждения в воображении и сравнения друг с другом наших воспоминаний о различных ощущениях, эмоциях или идеях, которые мы осознавали в прошлом, а также путем выделения или абстрагирования из сравниваемых мысленных образов тех моментов, в которых они похожи друг на друга. Выделенные таким образом или абстрагированные из ряда конкретных объектов точки сходства составляют то, что мы называем абстрактной или общей идеей, а из сравнения таких абстрактных или общих идей друг с другом мы получаем общие выводы, определяющие отношения идей друг к другу. Опыт в целом состоит из всей совокупности выводов, полученных из сравнения всех конкретных ощущений, эмоций и идей, составляющих сознательную жизнь человека. Следовательно, для того чтобы сформировать опыт, сознание должно выполнить более или менее сложный ряд операций, которые принято относить к определенным психическим способностям, таким как память, воображение, суждение. Этот анализ опыта не претендует на философскую полноту и точность, но, возможно, он достаточно точен для целей настоящего исследования, которое имеет не философскую, а историческую направленность.

Теперь опыт в самом широком смысле этого слова мы можем разделить на две составляющие: опыт нашего собственного сознания и опыт внешнего мира. Это различие, как и другие, которыми мы сейчас занимаемся, скорее обусловлено практически, нежели обосновано теоретически. Конечно, с ним согласятся не все философы, поскольку многие из них считают, что мы не имеем и не можем с нашими нынешними способностями достичь какого-либо непосредственного знания или восприятия внешнего мира, а лишь выводим его существование из наших собственных ощущений, которые являются такой же частью нашего разума, как идеи и эмоции самой жизни или видения сна. По их мнению, существование материи или внешнего мира является для нас лишь гипотезой, придуманной для объяснения порядка наших ощущений. Это существование никогда не воспринимал ни один мужчина, женщина или ребенок, когда-либо живший на земле. И у нас нет и не может быть непосредственного знания или восприятия чего-либо, кроме состояний и действий нашего собственного разума. В рамках этой теории то, что мы называем миром, со всеми его предполагаемыми бесконечностями пространства и времени, системами солнц и планет, кажущимися бесконечными формами неорганической материи и органической жизни, при ближайшем рассмотрении оказывается мимолетным, сиюминутным плодом мысли. Он подобен стеклянной безделушке, переливающейся тысячью разнообразных и нежных оттенков, одного прикосновения к которой достаточно, чтобы она рассыпалась в пыль. Философу, как и волшебнику, достаточно взмахнуть волшебной палочкой:

…Вот так, подобно призракам без плоти,Когда-нибудь растают, словно дым,И тучами увенчанные горы,И горделивые дворцы и храмы,И даже весь – о да, весь шар земной.И как от этих бестелесных масок,От них не сохранится и следа.Мы созданы из вещества того же,Что наши сны. И сном окруженаВся наша маленькая жизнь…

Обсуждение этих нестойких спекуляций выходит за рамки нашей компетенции, даже если бы это было в наших силах, и тем самым мы выходим на арену, где на протяжении многих веков диалектики сражаются друг с другом по поводу реальности или ирреальности внешнего мира. Для нас же достаточно принять популярное и удобное различие между разумом и материей и, следовательно, разделить опыт на два вида: внутренний опыт действий и состояний нашего собственного разума и внешний опыт действий и состояний той физической, материальной Вселенной, которой мы, как кажется, окружены.

Если естественное познание Бога возможно только через опыт, то есть через процесс рассуждения, основанный на наблюдении, то отсюда следует, что такое познание может быть получено либо через внутренний, либо через внешний опыт, то есть оно может быть достигнуто либо путем размышления над процессами нашего собственного сознания, либо путем наблюдения за процессами внешней природы. На самом деле, если проследить историю развития мысли, то окажется, что человечество пришло к знанию или, во всяком случае, к представлению о божестве обоими путями. Позвольте теперь сказать несколько слов о двух путях, которые ведут или, как кажется, ведут человека к Богу.

Прежде всего, во разных странах в разные века люди испытывали некие выходящие за рамки «нормальности» эмоции или же людей посещали некие выходящие за рамки «нормальности» идеи. Люди, не имея возможности объяснить эти явления с помощью привычного опыта, относили их к прямому воздействию могущественного духа или божества, действующего на их разум и даже входящего в их тело и овладевающего им. В подобном возбужденном состоянии, поскольку сильное возбуждение для подобного характерно, человек верил, что обладает сверхъестественным знанием и сверхъестественной силой. Такой реальный или мнимый способ постижения божественного духа и вступления в общение с ним принято называть вдохновением. Феномен вдохновения хорошо знаком нам на примере древнееврейского народа, который верил, что его пророки были вдохновлены божеством, и что их священные книги неизменно составлялись за счет божественного откровения. Подобные представления, похоже, распространены по всему миру, поскольку трудно назвать хоть одну общность людей, у которых не было бы случаев такого «вдохновения»; и чем более невежественна и дика эта общность, тем более многочисленны, судя по сообщениям, случаи вдохновения. Примерами можно было бы заполнить целые тома, но благодаря распространению знаний о примитивных народах в последние годы эта тема стала столь привычной, что нет необходимости специально останавливаться на этих примерах. Скажем лишь, что среди дикарей понятие «вдохновение», или «одержимость», обычно используется для объяснения всех ненормальных психических состояний, особенно безумия или граничащих с ним состояний психики. Именно по этой причине людей, в той или иной степени обезумевших, отходящих от «нормы» или эпилептических больных, считают теми, кому благоволят духи, и к таким людям обращаются как к оракулам, а их лишенные всякого смысла слова выдают за откровения потусторонних сил. Под подобными потусторонними силами может подразумеваться как настоящее божество, так и попросту призрак. Важно здесь то, что силы потусторонние скрывают себя под плотной завесой темных и таинственных изречений. Нет нужды указывать на серьезные опасности, которые грозят обществу, где распространено подобное. Если решения всего общества в вопросах, имеющих первостепенное значение, будут зависеть от прихотей и капризов сумасшедших или полусумасшедших, то каковы будут последствия для общего благосостояния? Что, например, можно ожидать от войны, начатой под подобным предлогом? Разве скотоводство, земледелие, торговля – все, от чего зависит благосостояние народа, будут процветать, если ими будут руководить бредни эпилептика или вопли безумного? Поражение в битве, натиск врагов, смерть от голода и болезней – эти и еще тысяча других бед угрожают слепым людям, доверившимся таким же слепым поводырям. История диких или же аборигенных общностей, если бы мы могли проследить ее на протяжении всей истории, могла бы предоставить нам тысячу предупреждающих примеров фатальных последствий этого гипноза вдохновения. Если мы знаем таких случаев меньше, чем можно было бы ожидать, это, вероятно, связано с тем, что племена, которые последовательно действовали в соответствии с подобными убеждениями, тем самым стерли себя с лица земли. Они пали жертвами собственной глупости и не оставили после себя никаких источников. Я полагаю, что историки еще не в полной мере оценили то пагубное влияние, которое это поклонение безумию – а ведь зачастую это не что иное как именно «поклонение безумию», – оказало на судьбы народов, на их развитие или упадок их социальных или экономических институций.

Однако в определенной степени это зло искоренило само себя. Люди с холодной головой и большими амбициями, наблюдая непомерную власть, которую вера во вдохновение отдает в руки слабоумных, часто притворялись такими же больными и, пользуясь своей репутацией неумных или скорее вдохновенных, приобретали власть над своими собратьями. Хотя подобной властью они часто злоупотребляли в личных, порой «вульгарных» целях, иногда использовали во благо, например, давая разумные советы по вопросам, представляющим общественный интерес, а именно: применяли целебные средства для лечения больных, раскрывали преступления, способствовали самосохранению общества, облегчению страданий и укреплению уважения к закону и порядку, которые необходимы для стабильности общества и без которых любое сообщество рассыпается как карточный домик. Этих людей в первобытном обществе называли знахарями, магами, колдунами, прорицателями и т. д. Иногда уважение, которого они добивались благодаря своей деятельности, приносило им как политическую, так и духовную власть; словом, из простых знахарей или колдунов они превращались в вождей и королей. Когда же такие люди, восседая на государственном троне, сохраняли прежнюю репутацию носителей божественного духа или вдохновения, им поклонялись равно как богам и царям. Таким образом, обладая двойной властью над умами и сердцами людей, они становились мощнейшим орудием улучшения или ухудшения благосостояния своих почитателей и подданных. Так прежнее древнее понятие «вдохновения», или «одержимости» постепенно переросло в доктрину божественного происхождения власти монарха, не до конца устаревшую даже сегодня. Однако «вдохновенные» люди отнюдь не обязаны играть главные роли в управлении государством. Подчас они могут, и часто так и происходит, быть почитаемы лишь узкой группой людей. Таким образом, некоторые необычные психические состояния, которые те, кто ими страдает, и те, кто их наблюдает, не могут объяснить никаким другим способом, часто объясняются предполагаемым вмешательством духа или божества. Таким образом, это одна из двух форм опыта, с помощью которого люди достигают (или воображают, что достигают) познания Бога и единения с ним. Это то, что мы назвали путем внутреннего опыта. Теперь рассмотрим другую форму опыта, которая ведет или может вести к той же цели. Подобную форму полагаем возможным назвать «внешним опытом».

Когда мы наблюдаем бесконечно разнообразную череду событий в мире, который мы считаем реальным, то испытываем непреодолимое желание проследить между ними некоторую связь, обычно именуемую причинно-следственной. Тенденция к обнаружению причин происходящего, по-видимому, является для человека врожденной и необходимой для его существования. Эта тенденция помогает абсорбировать массу деталей, дрейфующих в потоке ощущений. Она является раствором, который скрепляет сыпучий песок изолированных восприятий в несокрушимое здание. В отсутствие этой тенденции мы были бы бессильны предвидеть последовательность явлений и приспособиться к ней. Были бы сбиты с толку кажущимся беспорядком и хаосом всего сущего, должны были метаться по морю без руля, блуждать в бесконечном лабиринте без подсказки, не находя выхода из него, или, проще говоря, не имея возможности избежать ни одной из опасностей, которые грозят нам на каждом шагу, мы неизбежно должны были бы погибнуть. Соответственно, склонность к поиску причин характерна для человека во все эпохи и на всех уровнях культуры, хотя, несомненно, в цивилизованных сообществах она развита гораздо сильнее, чем в дикарских. У дикарей она более или менее бессознательна и инстинктивна, у цивилизованных людей она сознательно культивируется и вознаграждается, по крайней мере, аплодисментами окружающих или, едва ли не более значимым вознаграждением, – образованностью. Действительно, по мере развития цивилизации выяснение причин поглощает все больше и больше интеллектуальной энергии народа, и все большее число людей, отказавшись от суеты, удовольствий и амбиций активной жизни, посвящает себя исключительно поиску абстрактной истины, ставит перед собой задачу выявить причины вещей, проследить закономерность и порядок, которые, как можно предположить, лежат в основе кажущейся нерегулярной, запутанной и произвольной последовательности явлений. Несомненно, своим прогрессом цивилизация во многом обязана неустанным усилиям таких людей, и если в последние годы и на нашей памяти темпы прогресса заметно ускорились, то, возможно, мы не ошибемся, предположив, что по крайней мере часть этого ускорения объясняется увеличением числа ученых.

Анализируя концепцию причинности всего сущего, мы неизменно приходим к идее, которую некоторое время назад выделил Юм, а именно к идее неизменной последовательности. Когда мы говорим, что нечто является причиной чего-то, то на самом деле имеем в виду лишь то, что последнее неизменно предшествует первому. Также верно и то, что первое, называемое нами причиной, всякий раз предшествует последнему – следствию. Подобные умозаключения основаны на опыте: наблюдая определенные последовательности событий определенное количество раз, мы приходим к выводу, что эти события так связаны между собой, что последнее не может произойти без ему предшествующего первого. Единичный случай, когда два события следуют друг за другом, сам по себе не может свидетельствовать о том, что одно событие является причиной другого, поскольку в сознании необходимая связь между ними отсутствует. Последовательность должна повторяться более или менее часто, прежде чем мы сможем сделать вывод о причинной связи между двумя событиями. Этот вывод основывается на ассоциации идей, которая устанавливается в нашем сознании в результате продолжительного наблюдения за событиями или явлениями. Как только идеи прочно ассоциируются друг с другом, мы говорим, что события, обусловленные этими идеями, находятся друг с другом в отношениях причины и следствия. Иными словами, понятие причинности – это лишь один из частных случаев ассоциации идей. Таким образом, все рассуждения о причинах предполагают предшествующее наблюдение: мы рассуждаем от наблюдаемого к ненаблюдаемому, от известного к неизвестному, и чем шире диапазон наших наблюдений и знаний, тем больше вероятность того, что наши рассуждения окажутся верными.

Все это в равной степени относится как к дикарю, так и к цивилизованному человеку. Он тоже рассуждает и, более того, может рассуждать, опираясь на опыт, от известного к неизвестному, от наблюдаемого к гипотетическому. Но диапазон его опыта сравнительно узок, и, соответственно, выводы, которые он делает на его основе, цивилизованным людям, обладающим более обширными знаниями, часто кажутся явно ложными и абсурдными. В наибольшей степени это относится к наблюдению за природой. Хотя он часто знает многое о тех природных объектах, будь то животные, растения или неодушевленные предметы, от которых непосредственно зависит его пропитание, территория страны, с которой он знаком, обычно невелика, и у него практически нет возможности скорректировать выводы, которые он делает на основе своих наблюдений, путем сравнения с другими частями света. Но если он мало знает о внешнем мире, то он обязательно несколько лучше знаком со своей внутренней жизнью, со своими ощущениями и представлениями, эмоциями, аппетитами и желаниями. Поэтому вполне естественно, что, пытаясь выяснить причины событий во внешнем мире, он, опираясь на опыт, должен представить, что эти события порождаются действиями невидимых существ, подобных ему самому, которые за завесой природы дергают за ниточки, приводящие в движение огромные механизмы. Например, он знает на собственном опыте, что может высечь искру, ударив два кремня друг о друга. Что может быть естественнее, чем представить, что огромные искры, которые мы называем молнией, создаются таким же образом кем-то сверху, и что, обнаружив на земле обломок кремня, он должен принять его за громовой камень, сброшенный создателем грома и молнии с облаков? Таким образом, исходя из своего ограниченного опыта, первобытный человек создает духов или богов по своему подобию, чтобы объяснить череду явлений в природе, истинные причины которых ему неизвестны. Иными словами, он одушевляет эти явления как могущественных антропоморфных духов и, считая себя в той или иной степени зависимым от их доброй воли, добивается их расположения молитвами и жертвоприношениями. Такая персонификация различных сторон природы является одним из источников политеизма. Подобные духи и боги могут быть названы духами и богами природы, чтобы отличить их от богов-людей, под которыми я понимаю мужчин и женщин, которые, по мнению их последователей, «вдохновлены» или одержимы божественным духом.

С течением времени люди все больше узнают о природе, и политеизм как способ объяснения мира их уже не устраивает. Они постепенно отказываются от него. На смену богам приходят абстрактные идеи эфиров, атомов, молекул и т. п., которые, хотя и столь же неосязаемы для человеческих чувств как и их божественные предшественники, по мнению просвещенной части человечества, тем не менее справляются со своими обязанностями с большим успехом. Таким образом, лишившись пантеона божеств, Вселенная представляется теперь абсолютно безмолвной и бесцветной пустыней. Смех друзей, гармонии музыки, стук дождя, рокот океана, серебряный блеск луны, розовые закаты, свежесть летнего леса, охристые оттенки осени – все это существует только в нашем сознании. Мир, воспринимаемый нами, – это одна большая иллюзия: если дать волю фантазии, можно было бы назвать его миражом, колдовством неведомого чародея, устроенным, чтобы сбить с толку невежественное человечество. За пределами нас самих со всех сторон простирается бесконечное пространство без звука, без света, без цвета, одиночество, пронизанное во всех направлениях лишь невообразимо сложной паутиной безмолвных и безличных сил. Такова, если наше понимание верно, общая концепция мира, которую современная наука замещает политеизмом.

Когда философия и наука общими усилиями сместили богов и богинь с их пьедесталов, следовало бы ожидать, что божества больше не понадобятся. Впрочем, эти ожидания не оправдались. Хотя ряд философов-атеистов полагает, что гипотеза божества как демиурга и хранителя Вселенной совершенно ошибочна, в целом эти они оказываются в меньшинстве. Общее мнение современных интеллектуальных элит: хотя в различных областях природы господствуют материальные силы, Вселенная была создана и продолжает существовать благодаря энергии, которую мы называем Богом. Таким образом, в Европе и в странах, ею колонизированных, центральная проблема естественного богословия сводится сегодня к вопросу: «Един ли Бог?» Однако этот вопрос скорее риторический, и мы признаем, что не способны на него ответить.

Предположим, что вышепредставленный беглый очерк истории богословия близок к истине, следовательно, человек исключительно с помощью своих естественных способностей, без помощи откровения, достиг понимания концепции Бога одним из двух способов: либо размышляя над устройством собственного разума, либо наблюдая за процессами природы. Иными словами, внутренний опыт и внешний опыт вели его разными путями к одной и той же цели. Так или иначе концепция Бога регулярно используется для объяснения причинно-следственной связи вещей, будь то идеи и эмоции самого человека или изменения в окружающем его физическом мире. В свою очередь, Бог всегда играет роль причины; именно настоятельная потребность проследить причины событий побудила человека открыть или изобрести божество или божества. Таким образом, все причины можно разделить на две части в зависимости от того, воспринимаются они органами чувств или нет. Например, когда мы видим удар кия по бильярдному шару, за которым сразу же следует движение шара, мы считаем, что удар является причиной движения шара. В подобном случае мы явственно видим как причину, так и следствие. Но когда мы видим, как яблоко падает с дерева на землю, мы считаем, что причиной падения является сила тяготения, действующая со стороны большей массы Земли на меньшую массу яблока. В этом случае, хотя мы и воспринимаем следствие, мы не воспринимаем причину, а лишь догадываемся о ней путем рассуждений на основе полученных знаний. Подобные причины можно было бы назвать инференциальными, или гипотетическими, чтобы отличить их от непосредственно воспринимаемых. Из этих двух разновидностей причин божество в целом, если не во всем, относится к инференциальным, или гипотетическим, причинам, поскольку, как правило, его существование не воспринимается нашими органами чувств, а умозаключается разумом. Сказать, что он никогда не являлся людям в видимой и осязаемой форме, значит не ответить на вопрос; это значит сделать утверждение, которое невозможно доказать и которому противоречит множество противоположных утверждений, зафиксированных в преданиях или священных книгах многих народов. Таким образом, Бог является чисто умозрительной, или гипотетической причиной; к нему можно обращаться для объяснения либо наших собственных мыслей и чувств, импульсов и эмоций, либо процессов и явлений природы. Также концепция божественной природы порождает различные типы благочестия. Человеку, который ощущает на себе перст Божий, божество представляется гораздо более близким, чем тому, кто делает вывод о существовании Бога исключительно на основании удивительного порядка вещей, гармонии и красоты природы. Нам не приходится удивляться, что идущая от сердца вера первого отличается бóльшим фанатизмом, чем спокойная и рациональная вера второго. Можно предположить, что благочестие большинства великих реформаторов относилось скорее к первому, чем ко второму типу; иными словами, они верили в Бога, потому что чувствовали или полагали, что чувствуют, Его в их собственных сердцах, а не потому что наблюдали в гармонии природы творение божественного мастера.

LXXXV. Век магии

Если в наиболее примитивных сообществах, известных нам в настоящее время, магия явно присутствует, а религия явно отсутствует, то не можем ли мы с полным основанием предположить, что цивилизованные расы в определенный период своей истории также прошли через аналогичную интеллектуальную фазу? А также что они пытались заставить силы природы исполнять их желания, прежде чем задумались о том, чтобы заручиться их благосклонностью с помощью подношений и молитв? Не логично ли допустить, что как в материальной стороне человеческой культуры повсюду был каменный век, так и в интеллектуальной стороне был век магии? Есть основания ответить на этот вопрос утвердительно. Рассматривая существующие народы от Гренландии до Огненной Земли или от Шотландии до Сингапура, мы замечаем, что они отличаются друг от друга большим разнообразием религий и верований. Эти различия пронизывают город, деревню и даже семью. Кажется, религиозными разногласиями проникнуты общества во всем мире. Однако подобные разногласия интересуют лишь наиболее образованные слои общества, а под ними мы обнаруживаем прочный пласт интеллектуального согласия между слабыми, невежественными и суеверными людьми, составляющими, к сожалению, бóльшую часть человечества. Одним из величайших достижений XIX века было то, что в разных частях света удалось этот пласт обнаружить и определить. В Европе или в самом сердце австралийской пустыни – он есть везде. Эта универсальная вера, это истинно католическое[94] вероучение – вера в действенность магии. Если религиозные системы различаются не только в разных странах, но и в одной и той же стране в различные эпохи, то система симпатической магии везде и во все времена остается практически одинаковой по своим принципам и практике. Среди необразованных и суеверных слоев населения современной Европы она схожа с той, что тысячи лет назад процветала в Египте и Индии, и с той, что сейчас мы можем встретить у самых отсталых сообществ в самых отдаленных уголках планеты. Если бы основным критерием истины являлось количество ее последователей, то магия могла бы с гораздо большим основанием, чем католическая церковь, апеллировать к постулату quod semper, quod ubique, quod ab omnibus как к надежному и несомненному удостоверению собственной непогрешимости.

В наши задачи не входит рассмотрение вопроса о том, какое влияние на будущее человечества оказывает ограниченность некоторых слоев населения, которые не способны замечать изменения в религии и культуре. Беспристрастный наблюдатель едва ли может расценить существование подобных слоев населения иначе, как постоянную угрозу цивилизации. Кажется, что мы ходим по дну вулкана, который в любой момент может быть разбужен дремлющими подземными силами. Время от времени о том, что происходит у нас под ногами, говорит то гулкий рокот под землей, то внезапный выброс пламени в воздух. Время от времени цивилизованный мир поражается газетному сообщению, повествующему о том, как в Шотландии нашли изображение, утыканное булавками с целью убийства несносного лорда или министра, как в Ирландии медленно зажарили до смерти ведьму или как в России убили и расчленили девушку для изготовления свечей из человеческого сала, при свете которых воры надеялись вести свой полночный промысел. Возобладают ли в обществе убеждения, способствующие дальнейшему прогрессу, или одержат верх то, что грозит свести на нет уже достигнутое? Подобные вопросы скорее актуальны для философов или государственных деятелей, чем для скромного исследователя настоящего и прошлого. В данном случае нас интересует лишь вопрос, в какой степени универсальность магических представлений по сравнению с бесконечным разнообразием религиозных верований позволяет предположить, что магия представляет собой более грубую и раннюю фазу человеческой мысли, через которую прошли или проходят все народы на пути к религии и науке.

LXXXVI. Принципы магии

Если проанализировать принципы мышления, на которых зиждется магия, то, вероятно, окажется, что они сводятся к двум идеям. Во-первых, подобное порождает подобное, или следствие напоминает причину этого самого следствия. Во-вторых, вещи, которые когда-то были друг с другом связаны, продолжают действовать друг на друга на расстоянии после разрыва физического контакта. Первый принцип можно назвать законом подобия, второй – законом соприкосновения, или заражения. Из первого из этих принципов, а именно из закона подобия, маг делает вывод, что может произвести любое желаемое воздействие, просто имитируя определенное действие. Из второго, что все, что он сделает с материальным объектом, одинаково повлияет на человека, с которым этот объект когда-то соприкасался, независимо от того, был он частью его тела или нет. Действия мага, основанные на законе подобия, можно назвать гомеопатической, или имитационной магией. Действия, основанные на законе соприкосновения, или заражения, можно назвать контагиозной магией. Для обозначения первой из этих ветвей магии термин «гомеопатическая», пожалуй, предпочтительнее, поскольку альтернативный термин «имитационная», или «миметическая» предполагает наличие сознательного действующего лица, что сужает область применения магии. Ведь те же принципы, которые маг применяет в своем искусстве, по его убеждению, регулируют процессы неживой природы. Иными словами, маг предполагает, что законы соприкосновения имеют универсальное применение и не ограничиваются человеческими действиями. Таким образом, магия – это не только ложная система естественных законов, но и ошибочное руководство к действию, это одновременно ложная наука и безрезультатное искусство. Если рассматривать ее как систему природных законов, то есть как изложение правил, определяющих последовательность событий в мире, ее можно назвать теоретической. Если рассматривать ее как набор предписаний, которые человек соблюдает для достижения своих целей, ее можно назвать практической. При этом следует иметь в виду, что первобытный маг знает магию только с ее практической стороны. Он никогда не анализирует психические процессы, на которых основана его практика, не задумывается над абстрактными принципами, заложенными в его действиях. Логика у него, как и у подавляющего большинства людей, не явная: он рассуждает так же, как переваривает пищу, решительно не понимая интеллектуальных и физиологических процессов, необходимых как для одной, так и для другой операции. Короче говоря, для него магия – это всегда искусство, а не наука; сама идея науки отсутствует в его сознании. Именно ученый-философ должен проследить ход мыслей, который лежит в основе практики мага, распутать нити, из которых состоит запутанный клубок и отделить абстрактные принципы от их конкретного применения, словом, разглядеть за мнимым искусством ложную науку.

Если наше рассуждение о логике мага верно, то два ее принципа оказываются всего лишь двумя различными видами злоупотребления связью идей. Гомеопатическая магия основана на объединении идей по сходству, а контагиозная – по их смежности. Гомеопатическая магия ошибается, предполагая, что вещи, похожие друг на друга, одинаковы, а контагиозная магия идет по ложному пути, предполагая, что вещи, которые однажды соприкасались друг с другом, соприкасаются всегда. Однако на практике эти два направления часто совмещаются. Вернее, если гомеопатическая, или имитационная магия может практиковаться сама по себе, то контагиозная магия, как правило, предполагает применение гомеопатического или имитационного принципа. В общем виде эти два понятия могут быть несколько сложны для понимания, но они легко становятся понятными, если их пояснить конкретными примерами. Оба направления мысли на самом деле чрезвычайно просты. Иначе и быть не могло, ведь они знакомы в конкретном, хотя и не абстрактном виде, интеллекту не только дикаря, но и невежественных людей по всему миру. Обе ветви магии, гомеопатическую и контагиозную, удобно объединить под общим названием симпатической магии, поскольку обе предполагают, что вещи действуют друг на друга на расстоянии посредством тайного тяготения, причем импульс передается от одной к другой посредством того, что мы можем представить себе как некий невидимый эфир, не отличающийся от того, который постулируется современной наукой с точно такой же целью, а именно, чтобы объяснить, как вещи могут физически воздействовать друг на друга через пространство, которое кажется пустым.

Итак, можно распределить ветви магии по законам мышления следующим образом. Симпатическая магия (закон симпатии) делится на гомеопатическую магию (закон подобия) и контагиозную магию (закон соприкосновения).

LXXXVII. Отрицательная магия

Система симпатической магии состоит не только из положительных предписаний, но и из большого количества предписаний отрицательных, то есть запретов. Она предписывает не столько то, что делать необходимо, сколько то, что делать запрещено. Положительные предписания – это заклинания, а отрицательные – табу. По сути, вся доктрина табу, или, во всяком случае, значительная ее часть, представляется лишь особым применением симпатической магии с ее двумя великими законами – сходства и контакта. Хотя эти законы, разумеется, не формулируются в таких словах и даже не представляются дикарю в абстрактном виде, тем не менее он негласно полагает, что они регулируют ход природы совершенно независимо от воли человека. Он считает, что если он действует определенным образом, то в силу тех или иных законов неизбежно наступят определенные последствия. Если последствия какого-либо действия кажутся ему опасными, то он, естественно, старается не действовать так, чтобы не навлечь на себя эти последствия. Иными словами, он воздерживается от действий, которые, в соответствии с его ошибочными представлениями о причине и следствии могут нанести ему вред. Таким образом, он сам накладывает на себя табу. Табу – апофатическое применение практической магии. Положительная магия, или колдовство, говорит: «Сделай это, чтобы произошло то-то и то-то». Отрицательная магия или табу говорит: «Не делай этого, чтобы не случилось того-то и того-то». Цель положительной магии, или колдовства – произвести желаемое событие, цель отрицательной магии, или табу – избежать нежелательного. Но последствия, желаемое и нежелательное, должны наступать в соответствии с законами подобия и контакта. И так же, как желаемое последствие не достигается в действительности при соблюдении магического обряда, так и нежелаемое последствие не возникает в действительности при нарушении табу. Если бы предполагаемое зло неизбежно наступало за нарушением табу, то табу было бы не табу, а предписанием морали или здравого смысла. Сказать: «Не суй руку в огонь» – это не табу, а правило здравого смысла, поскольку запретное действие влечет за собой реальное, а не воображаемое зло. Иными словами, те отрицательные предписания, которые мы обозначаем как табу, столь же тщетны и бесполезны, как и те позитивные предписания, которые мы называем колдовством. Эти две вещи – всего лишь противоположные стороны или полюса одного большого катастрофического заблуждения, ошибочного представления о связи идей. В этом заблуждении колдовство является положительным, а табу – отрицательным полюсом. Если под общим названием «магия» понимать всю ошибочную систему, как теоретическую, так и практическую, то табу можно определить как отрицательную сторону практической магии. Таким образом, магия может быть теоретической (магия как лженаука) или практической (магия как псевдоискусство). Практическая магия может быть положительной (колдовство) или отрицательной (табу).

LXXXVIII. Магическая телепатия

Каковы бы ни были сомнения науки в возможности взаимодействия на расстоянии, у магии их нет. Вера в телепатию – один из ее основных принципов. Современному адепту теории воздействия разума на разум на расстоянии не составило бы труда убедить в этом дикаря. Дикарь давно поверил в это, и, более того, он действовал в соответствии со своей верой с такой логической последовательностью, какую, насколько мне кажется, его цивилизованный собрат по вере проявить не способен. Ведь дикарь убежден не только в том, что магические обряды влияют на людей и вещи, находящиеся на большом расстоянии, но и в том, что простые события повседневной жизни также могут оказывать подобное влияние. Поэтому в определенных случаях поведение друзей и родственников, находящихся на расстоянии, часто регулируется более или менее сложным сводом правил, пренебрежение которыми со стороны одного человека, как предполагается, повлечет за собой несчастье или даже смерть того, кто сейчас не рядом. В частности, когда группа мужчин отправляется на охоту или на войну, от их родственников, находящихся дома, часто требуется совершить определенные действия или воздержаться от их совершения, чтобы обеспечить безопасность и успех охотников или воинов.

LXXXIX. Запрет изображений у евреев[95]

Можно предположить, что использование изображений магами для того, чтобы заставить изображенных на них существ, будь то животные, люди или боги, исполнять их волю, было реальной практикой, которую имел в виду еврейский пророк, когда излагал заповедь: «Не делай себе кумира и никакого изображения того, что на небе вверху, что на земле внизу, и что в воде ниже земли; не поклоняйся им и не служи им…» Теория Ренана о том, что эта заповедь имеет под собой не более глубокое основание, чем нежелание племени кочевников-скотоводов обременять себя и своих животных бесполезным грузом идолов или божков во время скитаний, едва ли может служить достаточным объяснением. Зачем столь церемонно запрещать людям делать то, от чего они могли бы отказаться из соображений личного комфорта и удобства? С другой стороны, в древности маги действительно верили, что с помощью магических изображений, обрядов и заклинаний они могут заставить богов повиноваться им. В Древнем Египте, например, эта вера не оставалась простой теологической догмой, она логично осуществлялась на практике с целью отобрать у божества блага, которые оно могло дать только по принуждению. Эти темные искусства могущественных соседей, несомненно, были знакомы евреям и нашли у них немало подражателей. Но для умов глубоко религиозных, проникнутых глубоким чувством божественного величия и благости, эти попытки взять небо штурмом должны были казаться чистейшим богохульством и нарушением благочестия, и не приходится удивляться, что строгий запрет на подобные действия занял видное место в самом раннем древнееврейском кодексе.

XC. Рост числа магов

В первобытном обществе, где господствует единообразие занятий, а разделение общества на различные классы работников еще не началось, каждый человек в большей или меньшей степени сам себе маг. Он применяет чары и заклинания для своего блага и во вред врагам. Шаг вперед был сделан тогда, когда был учреждено специальное сословие магов. Когда, другими словами, несколько человек были определены, чтобы приносить пользу всему обществу своим мастерством, будь то лечение болезней, предсказание будущего, управление погодой или любая другая общественно-полезная деятельность. Средства, используемые большинством из этих практиков для достижения своих целей, не должны ослеплять нас в отношении огромного значения самой институции. Перед нами группа людей, избавленных, по крайней мере, на высших стадиях первобытного общества, от необходимости зарабатывать средства к существованию тяжелым ручным трудом. Наоборот, им позволялось заниматься исследованием тайн природы. Их миссия заключалась в том, чтобы знать больше своих собратьев, узнавать все, что может помочь человеку в его нелегкой борьбе с природой, все, что может облегчить его страдания и продлить жизнь. Свойства снадобий и минералов, причины дождя и засухи, грома и молнии, смена времен года, фазы Луны, движение звезд, тайна жизни и тайна смерти… Все это, должно быть, вызывало удивление первых исследователей и заставляло искать решения тех задач, которые, несомненно, часто ставились перед ними в самой практической форме настойчивыми просителями, ожидавшими от них не столько изучения природы, сколько регулирования ее процессов на благо человека. Конечно, первые выстрелы в цель не попали, теории оказались ошибочными, однако бесконечное движение к истине заключается в постоянном формировании и проверке гипотез, принятии тех из них, которые на данный момент кажутся соответствующими фактам, и отсеивании остальных. Взгляды первобытного мага на естественную причинность, несомненно, кажутся нам абсурдными, но в свое время они были вполне естественными, хотя и не выдержали дальнейшей проверки временем. Высмеивать и порицать следует не тех, кто создавал подобные теории, а тех, кто упорно придерживался их после того, как были предложены лучшие. Разумеется, ни у кого не было бóльших стимулов искать истину, чем у первых магов. Сохранение хотя бы видимости обладания тайными знаниями было для них совершенно необходимо; одна ошибка могла стоить им жизни. Это, несомненно, заставляло их заниматься обманом, чтобы скрыть свое невежество в некоторых вопросах, но в то же время давало мощнейший стимул для замены мнимого знания подлинным, поскольку, если кто-либо хочет казаться знающим истину, лучший способ – это знать ее на самом деле. Таким образом, как бы справедливо мы ни осуждали экстравагантные гипотезы магов и то, что они вводили других людей в заблуждение, нельзя не отметить, что их сословие принесло человечеству неизмеримое благо. Они были прямыми предшественниками не только современных врачей и хирургов, но и исследователей и первооткрывателей во всех областях естественных наук. Они начали труд, который в последующие века был доведен их преемниками до невероятных результатов. Разумеется, начальная стадия этого процесса была не лишена явных ошибок, однако это следует отнести скорее на счет неизбежных трудностей, стоящих на пути познания, чем на счет природной неспособности или преднамеренного мошенничества самих магов.

XCI. Развитие мага

На этом мы закончили рассмотрение общих принципов симпатической магии. Приведенные нами примеры были взяты в основном из так называемой частной магии, то есть из обрядов и заклинаний, совершаемых для пользы отдельных людей или во вред отдельным людям. Но в обществе дикарей обычно встречается и то, что мы можем назвать общественной магией, то есть магией, осуществляемой на благо всего сообщества. Там, где подобные обряды совершаются ради общего блага, очевидно, что маг перестает быть просто частным практиком и становится в какой-то степени общественным функционером. Развитие такого сословия должностных лиц имеет огромное значение как для политической, так и для религиозной эволюции. Ведь когда от исполнения магических обрядов зависит благополучие племени, маг становится крайне влиятельным и авторитетным представителем этого племени. Он может легко обрести власть авторитет уровня вождя или царя. Эта профессия привлекает в свои ряды самых способных и честолюбивых людей племени, поскольку открывает перед ними такие перспективы богатства и власти, какие вряд ли бы они отыскали в любой другой области. Умные люди понимают, как легко обмануть своего более невежественного собрата и сыграть на его суевериях в своих интересах. Не то чтобы колдун всегда был плутом и самозванцем, он часто был искренне убежден, что действительно обладает теми чудесными способностями, которые ему приписывает легковерие окружающих. Но чем проницательнее человек, тем лучше он видит маску, которую навязывают ему окружающие. Вот почему наиболее способные представители профессии должны быть в той или иной степени сознательными обманщиками, и именно такие люди в силу своих способностей, как правило, завоевывают для себя самые высокие должности и достигают большего авторитета. Ловушек на пути профессионального колдуна много, и, как правило, только человек с холодной головой и острым умом сможет благополучно их обойти. Так, все утверждения, тезисы и теории, выдвигаемые магом, ложны, ни одна из них не может быть осуществлена без сознательного или непреднамеренного обмана. Поэтому маг, искренне верящий в свои выдающиеся способности, в отличие от обыкновенного авантюриста, подвергается гораздо большему риску и с куда большей вероятностью будет вынужден свое восхождение прервать. Честный маг ждет, что его чары и заклинания дадут предполагаемый эффект, и когда они не срабатывают, у него, в отличие от более коварного коллеги, нет готового благовидного объяснения причин неудачи, и, прежде чем он успеет его найти, разочарованные и разгневанные заказчики услуг уже вынесут ему незавидный приговор.

В результате на данном этапе общественно-социальной эволюции все ветви власти, как правило, оказываются в руках людей наиболее умных и одновременно беспринципных. Если бы мы могли сравнить вред, который они наносят обществу своими нездоровыми амбициями, и пользу, которую они приносят за счет уровня своего интеллекта, оказалось бы, что благо значительно перевешивает зло. Честные дураки, занимающие высокие посты, принесли миру, пожалуй, больше бед, чем умные негодяи. Когда проницательный мошенник уже удовлетворил свое честолюбие и перестал преследовать корыстные цели, он может, и часто так и поступает, обратить свои таланты и свой опыт на службу обществу. Многие люди, которые были наименее деликатны в поисках путей к власти, оказывались наиболее полезными в ее использовании, независимо от того, к чему они изначально стремились (богатство, политическое величие или что-либо еще). В сфере политики хитрый интриган или безжалостный воин может оказаться мудрым и великодушным правителем, которого благословляют при жизни и оплакивают после смерти. Если вспомнить два наиболее ярких примера, то это были Юлий Цезарь и Октавиан Август. Ну, а дурак всегда остается дураком, и чем больше власти в его руках, тем губительнее будет ее применение. Самый тяжелый момент в истории Англии – разрыв с Америкой – мог бы и не произойти, не будь Георг Третий честным дураком.

Так или иначе, занятие общественной магией, как важная для общества профессия, влияло на устройство первобытного общества. Общество стремилось передать управление делами в руки наиболее способного человека: оно смещало баланс власти от многих к одному, от демократии к монархии, а скорее к власти группы старейшин, форме олигархии, поскольку в целом первобытная община управляется не всем взрослым мужским населением, а советом старейшин. Это изменение, какими бы причинами оно ни было вызвано и каков бы ни был склад ума первых правителей, в целом было очень благоприятным. Ведь возникновение монархии, по-видимому, является необходимым условием выхода человечества из первобытного строя. Никто так не скован обычаями и традициями так, как исповедующий демократию дикарь; и ни один другой политический строй общества так не тормозит прогресс. Прежнее представление о том, что дикарь – самый свободный из людей, не соответствует действительности. Он раб, и его хозяин – прошлое. Он раб духов своих умерших предков, которые преследуют его от рождения до смерти. То, что они делали, является образцом правильного поведения, неписаным законом, которому он слепо и беспрекословно повинуется. Таким образом, талантливым людям предоставляется лишь минимальная возможность изменить старые обычаи к лучшему. Самого способного человека тянет вниз самый слабый и глупый, поскольку сам подняться не может. В таком обществе есть видимость равенства, однако это равенство мнимое, ложное – оно не способствует развитию общества. Из подобного периода застоя, который некоторые философы подчас неправильно принимают за золотой век человечества, был найден выход. Все, что способствует развитию общества, открывая дорогу выдающимся личностям, заслуживает одобрения тех, кто заботится об истинном благе своих собратьев. Как только талантливые люди начинают действовать, прогресс цивилизации набирает темп. Приход выдающегося человека к власти позволяет ему за одну свою жизнь осуществить такие изменения, на которые раньше потребовалось бы несколько веков, и, если, как это часто случается, он обладает высоким интеллектом и сильной волей, он с готовностью воспользуется данной возможностью. Даже личные корыстные интересы тирана могут оказаться полезными для того, чтобы разорвать порочную цепь традиции обычаев, сковывающую обычного дикаря. И как только племя перестает подчиняться разобщенному совету старейшин и переходит под руководство одного сильного и решительного лидера, оно становится опасным для своих соседей и вступает на путь территориальной экспансии, которая на ранней стадии истории часто бывает весьма благоприятной для социального, экономического и интеллектуального прогресса. Расширяя область влияния, частично грубой силой, частично более мягкими методами, община вскоре приобретает богатство и рабов, которые, освобождая некоторые классы общества от физического труда и борьбы за пропитание, дают им возможность посвятить себя бескорыстному стремлению к знаниям, являющимся самым благородным и мощным инструментом улучшения положения человека на земле.

Интеллектуальный прогресс, проявляющийся в развитии искусства и науки, в распространении более либеральных взглядов, невозможно отделить от промышленного или экономического прогресса, который, в свою очередь, получает импульс от завоеваний. Неслучайно самые бурные всплески человеческой деятельности следовали за победами в завоеваниях, а великие народы завоевателей обычно больше всего способствовали росту и распространению цивилизации. Вавилоняне, греки, римляне, арабы – подобных примеров множество. Возможно, мы еще доживем до того момента, когда увидим подобный подъем в Японии. Неслучайно все шаги на пути к цивилизации были сделаны при деспотических и теократических режимах в таких державах, как Египет, Ассирия, Перу. Здесь верховный правитель требовал и получал рабскую преданность своих подданных, выступая в двойном качестве – царя и воплощения бога. Не лишним будет напомнить, что в эту эпоху деспотизм – лучший друг человечества и, как это ни парадоксально звучит, свободы. Ведь свобода слова и мысли лучше всего проявляется в абсолютной деспотии, самой жестокой тирании, чем при кажущейся свободе дикарской жизни, где жребий человека с колыбели до могилы предопределен рамками наследственного обычая.

Таким образом, если занятие общественной магией было одним из путей, по которым самые способные шли к власти, то оно же способствовало освобождению человечества от пут традиций. Это отнюдь не малая заслуга перед человечеством. А если вспомнить, что магия также проложила дорогу науке, приходится признать: это искусство принесло много зла, однако оно же стало источником развития прочих уже подлинных искусств; оно – дитя заблуждения, но оно же – мать свободы и истины.

XCII. Подлинные правители человечества[96]

Если спросить, как получилось, что суеверия сохранились у народа, в целом достигшего более высокого уровня культуры, то ответ следует искать в естественном, всеобщем и неизбывном неравенстве людей. Не только различные народы отличаются друг от друга по уровню интеллекта, мужества, трудолюбия и т. д., но и внутри одной нации представители одного поколения сильно различаются по врожденным способностям и достоинствам. Идея о природном равенстве людей – самая лживая и вредная из всех возможных. Верно, что законодатель должен относиться к людям так, как будто они равны, поскольку законы носят общий характер и не могут быть составлены таким образом, чтобы соответствовать бесконечному разнообразию индивидуальных случаев. Но не следует думать, что раз люди равны перед законом, то они равны друг другу по своей сути. Реальная жизнь в достаточной мере опровергает подобные фантазии. В школе и в университете, на работе и в отпуске, в мирное время и на войне интеллектуальное и моральное неравенство людей слишком бросается в глаза, чтобы его можно было игнорировать или оспаривать. В целом люди, обладающие острым умом и сильным характером, ведут за собой остальных и совершенствуют формы, в которых отливается общество. Поскольку таких людей по сравнению с тем множеством, которым они руководят, всегда мало, то даже в тех странах, где власть номинально находится в руках численного большинства, в обществе реально господствует воля просвещенного меньшинства. Трудно скрывать, что управление человеческим обществом всегда и везде по сути своей аристократично. Никакое жонглирование политической терминологией не поможет обойти этот закон природы. Невежественное большинство в конце концов следует за более интеллектуально развитым меньшинством. В этом его спасение и секрет прогресса. Люди с низким интеллектом оказываются в зависимости от людей с более высоким интеллектом, здесь есть подобие с тем, как интеллект человека дает ему власть над животными. Я не имею в виду, что руководство обществом принадлежит его номинальным правителям, королям, государственным деятелям, законодателям. Истинными правителями являются мыслители, которые обладают ценными знаниями. Человек властвует над остальным животным миром благодаря своему интеллекту, а не силе. Вот и среди самих людей именно интеллект в конечном итоге направляет и контролирует процессы внутри общества. Таким образом, обладатели более высокого интеллекта – это настоящие, хотя и некоронованные и непризнанные, кормчие; монархи, государственные деятели и законодатели – это лишь их представители, которые просто выполняют свою работу, воплощая в жизнь идеи великих умов. Чем больше мы изучаем внутреннюю структуру общества и прогресс цивилизации, тем яснее понимаем, что и общества, и цивилизации управляются идеями, которые, зародившись сначала неизвестно как и где, постепенно распространяются и служат благородному делу прогресса. Происхождение подобных новых идей так же неясно, как и происхождение тех физических мутаций, от которых, если верить биологам, зависит эволюция видов животных, а вместе с ней и возможность прогресса. Возможно, та же неизвестная причина, которая определяет одну группу мутаций, порождает и другую. Мы не можем этого знать наверняка. Единственное, что очевидно, – в любом конфликте побеждает сильнейший. И выживает сильнейший. В интеллектуальной сфере борьба за существование не менее ожесточенная, чем в животном мире. В результате борьбы остаются лишь те идеи, которые мы теперь считаем истинными. Сопротивление прежних предрассудков, которое они встречают в момент возникновения, может замедлить их окончательный триумф, но ни в коем случае не предотвратить его. Толпа, как правило, сначала забивает камнями своих величайших благодетелей, а затем воздвигает им бессмысленные памятники. Все, кто ставит перед собой задачу заменить древние заблуждения и суеверия истиной, при жизни получают позор и порицание, а после смерти – грандиозные мраморные надгробия.

XCIII. Люди, которых почитают богами

В первобытных обществах часто встречаются люди, которым суеверие их собратьев приписывает возможность влиять на общий ход природных процессов. Таких людей, соответственно, почитают богами. Имеют ли подобные люди-боги власть над жизнью и судьбой своих почитателей, или же их функции исключительно духовные, иными словами, являются ли они обожествленными царями или просто царями, – это различие нас почти не касается. Их мнимая божественность – вот тот существенный факт, с которым нам приходится иметь дело. Они являются для своих почитателей залогом и гарантией непрерывной и упорядоченной закономерности тех физических явлений, от которых зависит существование человека. Естественно, что жизнь и здоровье подобного бога-человека вызывает тревогу у людей, чье благополучие и даже просто-напросто существование связано с его физическим благополучием. Разумеется, он вынужден подчиняться тем правилам, которые были придуманы первыми людьми для предотвращения опасностей, которым подвержена плоть, в том числе наиглавнейшей из них – смерти. Эти правила, по сути, не что иное, как максимы, которым, с точки зрения первобытного человека, должен следовать каждый благоразумный человек, если он хочет долго жить. Но если в случае с прочими людьми соблюдение этих правил оставлено на усмотрение их самих, то богочеловек обязан их соблюдать под страхом смерти. Дело в том, что его почитатели слишком сильно заинтересованы в его физическом существовании, чтобы позволить ему рисковать им. Поэтому все причудливые суеверия, старинные сентенции и приметы, которые старухи теперь пересказывают своим внукам зимними вечерами у каминов, – все это образовывало паутину в общественном сознании наших предков и оплетало ею богочеловека. А он, запутавшись в ней, как муха в паучьих тенетах, едва мог пошевелить конечностями, ибо путы обычая, «легкие, как воздух, но прочные, как железо», пересекающиеся и перекрещивающиеся в бесконечном лабиринте, сковывали его предписаниями, от которых его могла освободить только смерть или отречение от престола.

Вот почему для историков жизнь древних царей и жрецов полна поучительных моментов. Подобные жизнеописания – идеальный образец, по которому каждый человек стремился строить свою жизнь; безупречная модель, выстроенная по строгим лекалам, сообразным первобытной философии. Какими бы огрубленными и ложными ни казались нам подобные представления, было бы несправедливо отказывать им в логической последовательности. Исходя из представления о жизненной энергии как о душе, физически существующей в организме, но отдельной от него, для практического руководства жизнью выводится система правил, составляющие которых в целом хорошо согласуются между собой и образуют достаточно гармоничное целое. Недостаток (и фатальный) этой системы заключается не в ее аргументации, а в ее предпосылках; не в концепции природы жизни, а в неактуальности выводов, которые делаются из этой концепции. Впрочем, называть эти предпосылки нелепыми было бы не совсем правильно, поскольку нам, в отличие от наших предков, не составит труда обнаружить их ложность.

XCIV. Монаршие обязанности

Будучи обязательной традицией, во многих случаях наследование престола напоминает реальный обычай. Нам, черпающим свои представления о царской власти в наследственных монархиях цивилизованной Европы, мысль о том, что корона может достаться чужеземцу или человеку из народа, кажется фантастической и абсурдной. Однако лишь потому, что мы не понимаем, насколько сильно современный тип царствования отличается от древнего. В древние времена обязанности суверена были более очевидны, чем его привилегии. На определенном этапе развития вождь или царь являлся скорее министром или слугой, чем правителем своего народа. Сакральные функции, которые он должен выполнять, считаются необходимыми для благополучия и даже существования общества, поэтому отыскать того, кто будет их выполнять, было достаточно проблематично. Всевозможные обременения и ограничения, связанные с царствованием в древности, таковы, что не только в народных сказаниях, но и в реальной практике, чтобы отыскать человека на роль царя, иногда приходилось прибегать к принуждению, а в других случаях из-за отсутствия кандидатов должность оказывалась невостребованной или даже вовсе упразднялась. А в тех обществах, где смерть подстерегала незадачливого монарха в конце его короткого правления, длившегося несколько месяцев или дней, не приходится удивляться, что для поиска новой царственной особы приходилось открывать двери тюрем и выгребать оттуда отбросы общества.

И все же несомненной ошибкой было бы полагать, что при таких обстоятельствах не находились люди, готовые взвалить на себя бремя власти.

XCV. Обожествление правителей

На определенном этапе развития общества царь или жрец часто считался наделенным сверхъестественными способностями или представлялся собственным подданным воплощением божества. В связи с этим предполагалось, что ход самой природы находится под его контролем и он несет ответственность за плохую погоду, неурожай и прочие бедствия. Считалось, что власть царя над природой, как и над подданными и рабами, осуществляется посредством определенных актов воли. Поэтому в случае засухи, голода, моровой язвы или бури народ винил в подобных несчастьях царя и мог отплатить ему низложением или смертью. Иногда, однако, предполагалось, что эти вещи зависят от воли царя лишь частично. Его личность рассматривалась, если можно так выразиться, как динамический центр Вселенной, от которого во все стороны неба расходились линии, так что любое его движение – поворот головы, поднятие руки мгновенно затрагивало и могло серьезно нарушить равновесие какой-либо части природы. Поэтому необходимо было проявлять максимальную заботу как о нем самом, так и о его жизни; вся его жизнь, вплоть до мельчайших деталей, должна быть так отрегулирована, чтобы ни одно его действие, вольное или невольное, не могло нарушить установленный порядок природы.

XCVI. Сходства магии и науки

Симпатическая магия в чистом виде предполагает, что в природе одно событие следует за другим обязательно и неизменно без вмешательства иных сил. Таким образом, ее основание в целом совпадает с концепцией современной науки; в основе всей системы лежит неявная, но реальная и твердая вера в порядок и единообразие природы. Маг не сомневается, что одни и те же причины всегда будут приводить к одним и тем же последствиям, что выполнение соответствующего обряда, сопровождаемое соответствующим заклинанием, неизбежно приведет к желаемому результату, если, конечно, его заклинаниям не помешают более мощные чары другого колдуна. Он не взывает к высшим силам, не просит благосклонности у трансцендентного, не преклоняется ни перед каким божеством. Однако его сила, какой бы великой он сам ни считал ее, отнюдь не безгранична. Он может распоряжаться ею лишь до тех пор, пока строго соблюдает правила своего искусства, так называемые законы природы в его понимании. Пренебрежение этими правилами, малейшее нарушение этих законов влечет за собой неудачу и даже может подвергнуть практикующего мага большой опасности. Если маг и претендует на власть над природой, то это власть строго ограниченная в своих рамках и осуществляемая в точном соответствии с древним обычаем. Таким образом, аналогия между магической и научной концепциями мира очень близкая. И там, и там последовательность событий совершенно закономерна и определенна, а также обусловлена законами, действие которых можно предвидеть и точно рассчитать. Иными словами, элементы случайности в эту модель не вписываются. И магия, и наука открывают, казалось бы, безграничные возможности перед тем, кто знает причины вещей и может прикоснуться к пружинам, приводящим в движение огромный и сложный механизм существования Вселенной. Отсюда влияние, которое магия и наука в равной степени оказывают на человеческий разум. И магия, и наука дают человеку мощный стимул стремиться к знаниям. Обе заманивают искателя истины в пустыню разочарований бесконечными миражами и посулами будущего оазиса: они возносят его на вершину высочайшей горы и показывают ему за темными облаками и туманами небесный город, пусть далекий, но сияющий неземным великолепием.

Главный недостаток магии заключается не в общем допущении последовательности событий, определяемой законом, а в полном непонимании природы конкретных законов, которые управляют этой последовательностью. Если мы проанализируем различные случаи применения симпатической магии, то обнаружим, как я уже указывал, что все они представляют собой ошибочное применение того или иного из двух великих фундаментальных законов мышления, а именно: ассоциации идей по сходству и ассоциации идей по смежности в пространстве или времени. Ошибочная ассоциация сходных идей приводит к гомеопатической или имитационной магии, а ошибочная ассоциация смежных идей – к контагиозной магии. Принципы ассоциации сами по себе замечательны и, более того, абсолютно необходимы для работы человеческого разума. При правильном применении они рождают научные концепции, а при неправильном – магию, незаконнорожденную сестру науки. Поэтому тавтологией является утверждение, что всякая магия – это фальсификация истины. Если бы магия утверждала подлинную истину, то это была бы уже не магия, а наука. С древнейших времен человек занимался поиском общих законов и закономерностей, позволяющих обратить порядок природных явлений в свою пользу. В ходе продолжительных поисков он установил некоторое количество законов и последовательностей: истинные (которые составляют свод прикладных наук) мы называем искусствами, а ложные – магией.

XCVII. Обманчивость магии

У читателя может возникнуть резонный вопрос: «Как же так получилось, что разумные люди не распознали всю ложь и ошибочность магии раньше? Как они могли продолжать лелеять надежды, которые раз за разом разбивались? Почему они продолжали играть в игру, результат которой был известен заранее? Зачем бормотали высокопарную чепуху, которая ни к чему не приводила? Зачем цепляться за убеждения, которые опровергаются личным опытом? Зачем повторять эксперименты, которые так часто заканчиваются неудачей?» Ответ, по-видимому, заключается в том, что подобную ложь было не так легко распознать, а отсутствие результата применения магии не было столь очевидным, поскольку во многих, возможно даже в большинстве, случаях желаемое событие действительно следовало за совершением обряда с большим или меньшим интервалом. Необходимо было обладать неординарным интеллектом, чтобы понять, что и в этих случаях обряд необязательно был причиной события. За обрядом, призванным вызвать ветер, дождь или смерть врага, рано или поздно всегда следовало некое событие, которое первобытный человек рассматривал в качестве прямого результата обряда и лучшего возможного доказательства его эффективности. К примеру, обряды, совершаемые утром для той цели, чтобы помочь солнцу взойти, и весной, чтобы пробудить от зимнего сна спящую землю, неизменно завершаются успехом, по крайней мере, в зонах умеренного климата; ведь в этих регионах солнце каждое утро встает на востоке, и из года в год весной земля вновь покрывается травой. Вот почему практичный первобытный дикарь в своем крайнем консерватизме вполне может оставаться глух к тонкостям теоретических сомнений интеллектуала, который осмелится намекнуть, что восход солнца и наступление весны не являются прямым следствием аккуратного выполнения определенных ежедневных или ежегодных церемоний и что солнце может продолжать восходить, а деревья цвести даже в случае, если эти церемонии время от времени прерываются или даже прекращаются вовсе. Эти сомнения, разумеется, были бы отвергнуты как опасные домыслы, разрушающие суть веры и явно противоречащие опыту. «Разве может быть что-то проще, – рассуждает приверженец традиций, – чем то, что я зажигаю свою копеечную свечу на земле, а солнце затем разжигает большой огонь в небе? Или, когда я весной надеваю свое зеленое одеяние, разве деревья после этого не делают то же самое? Это факты, доступные всем, и на них я опираюсь. Я – простой практик, я из ваших пустозвонов-теоретиков. Теории, домыслы и все подобное – это, может быть, и хорошо, и я не имею ни малейшего возражения против того, чтобы вы предавались им, если, конечно, вы не применяете их на практике. Но позвольте мне придерживаться реальных фактов». Ошибочность этого рассуждения очевидна, поскольку речь идет о фактах, относительно которых мы уже давно определились. Но если аргумент подобного уровня будет применен к вопросам, которые все еще обсуждались… Можно усомниться в том, что английская аудитория не будет аплодировать и доверять оратору, прибегшему к подобному аргументу. Если подобного толка аргументы актуальны даже сегодня, стоит ли удивляться, что они давным-давно принимались на веру дикарями?

XCVIII. Магия старше религии

На протяжении долгих веков в разных странах магия сливалась с религией, однако есть все основания полагать, что так не было с самого начала и что было время, когда человек в удовлетворении своих природных потребностей полагался исключительно на магию. Во-первых, рассмотрение фундаментальных понятий магии и религии может склонить нас к предположению, что магия старше религии. Мы видели, что, с одной стороны, магия не что иное, как ошибочное применение самых простых результатов деятельности разума, а именно ассоциации идей в силу сходства или смежности; с другой стороны, религия предполагает, что за кулисами природы действуют сознательные или личностные субъекты, превосходящие человека. Очевидно, что концепция личностных агентов более сложная, чем простое признание сходства или смежности идей; и теория, предполагающая, что ход вещей в природе определяется сознательными субъектами, является более сложной и требует более высокого уровня интеллекта. Даже животные ассоциируют представления о вещах, схожих друг с другом или знакомых им по личному опыту. Едва ли они сумели бы выжить хоть один день, не полагаясь на это. Но разве кто-либо приписывает животным веру в то, что явления природы создаются множеством невидимых животных или одним огромным и чрезвычайно сильным животным, стоящим за кулисами? Вероятно, не будет несправедливостью по отношению к животным предположить, что честь создания теории такого рода должна принадлежать человеческому разуму. Таким образом, если магия выводится непосредственно из элементарных процессов рассуждения и, по сути, является не более чем заблуждением, в которое разум впадает почти непроизвольно, то религия опирается на представления, постичь которые способен интеллект куда более искушенный. Становится очевидным, что в ходе эволюции нашего вида магия возникла раньше религии, а человек пытался силой заклинаний и чар принудить природу подчиняться себе, но лишь только потом попытался уговорить и умиротворить хитрую, капризную и раздражительную богиню-природу с помощью молитв и жертвоприношений.

XCIX. От магии к религии

Если эпохе религии, как мы полагаем, во всем мире предшествовала эпоха магии, то вполне естественно, что следует задаться вопросом о том, какие причины заставили человечество, или скорее часть его, отказаться от магии и перейти к религии. Задумавшись о разнообразии фактов, требующих объяснения, а также о недостатке имеющихся в нашем распоряжении сведений, приходится признать, что на полное решение столь глубокой проблемы вряд ли стоит надеяться и что самое большее, что мы можем сделать в таком положении, – это рискнуть выдвинуть более или менее правдоподобное предположение. Поэтому со всей осторожностью я бы предположил, что запоздалое признание магии бесполезной со всех точек зрения заставило наиболее интеллектуально развитую часть человечества искать новые более разумные объяснения явлений природы и, следовательно, лучшие методы использования ресурсов этой самой природы. Более интеллектуально одаренные, по-видимому, со временем поняли, что магические обряды и заклинания на самом деле не дают тех результатов, на которые были рассчитаны. Это открытие неэффективности магии должно было произвести принципиально важный, хотя, возможно, и не самый быстрый и не самый очевидный переворот в сознании человека, который был бы способен это открытие совершить. Именно за счет этого открытия люди впервые осознали свою неспособность манипулировать по своему усмотрению некоторыми природными силами, которые, как они до сих пор считали, полностью были им подвластны. Это было признание человеческого невежества и слабости. Человек осознал, что принял за истинные причины явлений те, что таковыми не были, и что все его усилия повлиять на природу, опираясь на эти мнимые причины, были напрасны. Он дергал за нити, к которым ничего не было привязано; он шел, как ему казалось, прямо к цели, а на самом деле блуждал по кругу. Не в том дело, что, например, дожди, которые он так упорно пытался вызвать, перестали орошать жаждущую землю. Дожди шли как раньше, но уже вследствие действий самого человека. Солнце по-прежнему совершало свой дневной круг, а Луна – ночной путь по небу; смена времен года по-прежнему происходила; люди по-прежнему рождались для труда и печали и по-прежнему после краткого пребывания здесь отправлялись к праотцам. Все шло своим чередом, но для того человека, с чьих глаз спала пелена, все уже казалось иным. Он больше не мог тешить себя приятной надеждой, что именно он управляет землей и небом и что времена года остановят свой бег, если он перестанет приносить жертвы. В смерти своих врагов и друзей он больше не видел доказательства силы своих или вражеских чар; теперь он знал, что и друзья, и враги покорились силе, превосходящей все его возможности, и подчинились судьбе, которой он бессилен управлять.

Оказавшись в море сомнений и неопределенности, утратив уверенность в себе и своих силах, наш первобытный философ, должно быть, пребывал в глубоком недоумении и волнении, пока не обрел новую гавань. Он обрел новую систему веры и практики, которая, казалось, предлагала решение мучивших его сомнений и решение проблемы суверенитета над природой, от которого он успел было отказаться. Если планета продолжает свой путь без помощи его и его собратьев, то это, несомненно, связано с тем, что существуют другие существа, подобные ему, но гораздо более сильные, которые, сами того не замечая, направляют ход истории и вызывают все те разнообразные события, которые, как он до сих пор считал, зависели от его собственных магических действий. Именно эти существа, как он теперь полагал, а не он сам, заставляли ветер дуть, молнию сверкать и греметь гром, ограничивали беспокойное море берегами, чтобы оно не могло разгуляться, заставляли звезды сиять, давали пищу птицам и диким зверям. Они повелели земле приносить плоды в изобилии, крутым холмам – покрываться лесами, бурлящим ручьям – обтачивать камни, пастбищам – зеленеть у тихих озер; они вдыхали жизнь в человека или, наоборот, подвергали его гибели от голода, недугов и войны. К этим могущественным существам, чей промысел человек теперь прослеживал во всем великолепии и разнообразии природы, он стал обращаться, признавая свою зависимость от их невидимой воли и умоляя их по милости их снабдить его всеми благами, защитить его от опасностей, которыми со всех сторон он был окружен, и, наконец, перенести его бессмертный дух, освобожденный от бремени тела, в некий более счастливый мир, чуждый боли и печали, где он мог бы навечно упокоиться вместе с душами добрых людей в радости и счастье.

Можно предположить, что именно этим или подобным образом лучшие умы человечества совершили переход от магии к религии. Однако этот переход едва ли проходил быстро и безболезненно; наоборот, он потребовал достаточно долгого времени. Ведь осознание человеком своей неспособности влиять на бытие природы в масштабах планеты должно было происходить постепенно; он не мог в один момент лишиться всего своего воображаемого могущества. Шаг за шагом он принужден был отступать от своей прежней позиции; пядь за пядью уступать землю, которую когда-то считал своей. Ветер, дождь, солнечный свет, гром – он признавал себя неспособным распоряжаться ими по своему усмотрению; и по мере того как одни за другим явления природы выходили из-под его власти, а весь мир, который раньше казался царством человека, не превратился в его тюрьму, человек все глубже проникался чувством собственной беспомощности и все больше преклонялся перед могуществом невидимых существ, которыми он считал себя окруженным. Таким образом, религия, зародившись как частичное признание превосходства некоторых сил над человеком, через определенное время трансформировалась в исповедание полной и абсолютной зависимости человека от божественного; прежняя свобода воли человека сменяется покорностью перед таинственными невидимыми силами, а его высшей добродетелью становится подчинение их воле: In la sua volontade è nostra pace. Но это укоренение религиозного чувства, это подчинение божественной воле во всем, затрагивает только те умы, которые обладают необходимой для этого широтой, достаточной для того, чтобы постичь необъятность Вселенной и ничтожность человека. Скудные умы неспособны постичь великих идей; в их узком понимании нет ничего по-настоящему большого и важного, кроме них самих. Подобные люди с трудом воспринимают религию. Они, правда, существуют во внешнем соответствии с ее заповедями и догматами, но в душе держатся за свои старые магические суеверия, которые можно отрицать и запрещать, но которые не могут быть искоренены религией, пока они глубоко укоренены в умах подавляющего большинства.

C. Зависимость веры в магию от климата[97]

Краткое размышление убедит нас, что чем более изменчивы явления природы в течение года, тем, вероятно, настойчивее будет стараться человек регулировать его в своих интересах и тем тверже будет его вера в то, что ему это удастся. Иными словами, чем заметнее смена времен года, тем большее распространение получает магия и вера в ее действенность, хотя, естественно, этой тенденции могут способствовать и другие причины. С другой стороны, если течение природы равномерно или мало изменяется из года в год, человек не захочет непременно изменять это течение с помощью магии (или любым иным способом) в угоду своего благополучия. Человек совершает магические обряды так же, как молится и приносит жертвы, чтобы получить то, чего у него нет; если же он уже обладает всем, что ему нужно, зачем ему так стараться? Именно в периоды бед и потрясений, а отнюдь не изобилия и процветания человек прибегает к магии и религии. Поэтому в некоторых тропических регионах, где царит вечное лето, где влажно, тепло и солнечно, где деревья всегда зеленые, а на ветвях висят плоды, где воды вечно кишат рыбой, а леса изобилуют животными, обряды по вызову дождя и солнца, по размножению съедобных зверей и растений по большей части отсутствуют или малозаметны. Например, мы почти ничего не знаем о подобных обрядах у индейцев, населяющих прекрасные леса Бразилии. Совсем иначе обстоит дело в странах, где короткое лето чередуется с прохладной весной, всегда разной осенью и долгой суровой зимой. В подобных условиях человек просто вынужден прикладывать все свои силы, чтобы выпросить у капризной природы различные блага. Соответственно, можно ожидать, что та отрасль магии, которая направлена на получение жизненно необходимых благ, будет наиболее процветать.

В целом распространенность применения магии для управления погодой будет увеличиваться в регионах с более изменчивым климатом и уменьшаться в более устойчивом климате. При этом ее распространенность будет все более заметна по мере удаления от экватора, где изменения климата в течение года гораздо менее заметны, чем в других местах. Это общее правило, несомненно, имеет множество исключений, зависящих от местных особенностей климата. Там, где контраст между влажным и сухим сезоном выражен резко, как, например, на пути муссонов, вполне можно прибегнуть к помощи магии, чтобы устранить проблемы, связанные с обильными дождями или засухой. В целом этот вид магии, если бы ему не препятствовало развитие цивилизации или другие причины, естественно, достиг бы наибольшей популярности в умеренных и полярных зонах, а не в экваториальных регионах; с другой стороны, та часть магического искусства, которая имеет дело непосредственно с человеком, например, с лечением болезней, по понятным причинам имеет тенденцию к равномерному распространению по всему земному шару вне зависимости от широт. И те же причины, которые побуждают людей заниматься магией для управления природой, подтверждают их веру в эффективность такого рода магии. Дело в том, что те самые изменения в природе, которые маг стремится вызвать своими заклинаниями, происходят под действием естественных законов сами по себе, и поэтому очевидный успех его усилий значительно укрепляет уверенность чародея в своих воображаемых силах.

Нигде в мире, по-видимому, смена времен года не происходит так внезапно и контрасты между временами года не столь сильны, и, соответственно, нигде кажущийся успех магии не проявляется так ярко, как в пустынях Центральной Австралии. Резкие перемены, происходящие в природе после первых сезонных дождей, даже европейские исследователи сравнивали с волшебством; что же удивляться, что дикарь воспринимает их так, как воспринимает? Трудно даже представить себе контраст между пустынями Австралии в сухой и дождливый сезоны. В сухой сезон пейзаж представляет собой картину полного запустения. Жаркое солнце озаряет каменистые равнины или желтую песчаную почву. На ней разрозненно растут жилистые кустарники и небольшие соцветия травы, так что на любом участке можно по пальцам сосчитать количество этих самых растений. Резкие, тонкие тени от кустарников падают на сухую землю, на которой нет никаких признаков животного мира, кроме маленьких муравейников, тысячи обитателей которых хаотично снуют или складывают листья и семена в определенном порядке у входа в свое жилище. Здесь в течение нескольких недель не бывает облаков днем… Разве что акация дает кое-где скудную тень. Все меняется, когда идут проливные дожди и по недавно пересохшим руслам рек устремляются потоки, унося с собой вырванные с корнем деревья и огромные селевые массы, затопляя равнинные земли на обоих берегах. Безводная пустыня внезапно превращается в бескрайнее море. Вскоре, однако, дождь прекращается, и наводнение быстро стихает. В течение нескольких дней ручьи пересыхают, и только в глубоких ямах то тут, то там сохраняется вода. Снова печет жаркое солнце, и во влажной земле прорастают семена, дремавшие месяцами, и, как по волшебству, пустыня покрывается пышной травой и пестреет цветами. Там, где еще недавно было сухо и тихо, можно увидеть и услышать птиц, лягушек, ящериц и всевозможных насекомых. И растения, и животные максимально используют то короткое время, в течение которого они могут расти и размножаться; борьба за существование становится еще острее, потому как отведенное ей время строго ограничено. Если молодое растение успеет пустить корни достаточно глубоко, чтобы достичь прохладной почвы под нагретой поверхностью, оно может выжить, если нет – погибнет. Или если молодое животное вырастает достаточно быстро, чтобы успеть зарыться в землю, пока берега водоема, в котором оно живет, еще влажные, у него тоже есть шанс выжить. Именно тогда, когда наступает благоприятный сезон, аборигены этих регионов особенно часто совершают магические обряды, способствующие умножению растений и животных, так как и тех и других они употребляют в пищу. Стоит ли удивляться, что скорое и эффектное исполнение их желаний кажется им убедительным доказательством действенности их собственных заклинаний? Сама природа способствует этому заблуждению.

CI. Религия и магия времен года