Граница

- Печально моему сердцу, что я, как изгнанник, скитаюсь по лесу, и нет у меня иной заботы, только найти пищи на сегодняшний день. Если б нашелся добрый человек, взявший на себя труд вывести меня к людям, то я был бы ему верным слугой.

Диджле снял мясо с огня и с поклоном передал его Лисице.

- А я ведь тоже не здешний, осман, - признался тот, но мясо взял. – Я пришел издалека… Оттуда, - Лисица показал деревянной шпажкой на запад, и Диджле невольно взглянул туда. Мясной сок капал на землю и на подстилку, но никто из них не заметил этого. - А еще раньше с севера.

- Да, - важно кивнул Диджле. На сердце потеплело, раз названный брат догадался о его желаниях. – Именно туда и стремится мое сердце. Если Аллаху будет угодно, я расскажу тебе все, чтобы ты понял, как прихотлива бывает судьба, и как странно складывается человеческий путь. Я думал раньше, будто только в сказках и песнях героев преследуют приключения, но сие оказалось вовсе не так.

- Был на севере? Или слыхал? Ну и ну! По твоему виду я бы не сказал, что ты даже умеешь читать и считать. Борода наводит на мысли о дикарях, уж не сердись, - Лисица дотронулся до своего подбородка, а потом указал на подбородок Диджле. Осман поймал взглядом его жест и чуть смутился.

- Борода у меня плохо растет, это верно, - с сожалением ответил он. – Говорят, для ее роста помогает свежее оливковое масло. И еще надо сотню раз расчесывать ее каждый вечер.

Диджле хотел добавить, что у них только евнухи и дети ходят без бороды, но вовремя прикусил язык. Хорош бы он был, если б благодаря несдержанному языку оскорбил бы своего брата.

- Никогда мне еще не приходилось обедать с настоящим чужеземным османом, - почти с восхищением заметил Лисица. Говорил он негромко и одновременно успевал пережевывать шиш-кебаб из зайца. Как ни странно, но даже с набитым ртом речь его была понятной. – Правда, я этого и не желал. Слышал, будто ваши садятся за один стол рядом с христианами, только если от последних осталась одна голова на колу. А ты такой же человек, как и я. Две руки, две ноги, не бросаешься с ножом. Только ты здесь долго не проживешь в одиночестве. Да и что хорошего – сиднем сидеть в лесу? Одичаешь. Был у меня один знакомый, он тоже чурался людей. Потом повесили за грабеж, а он поди уже и не понимал, что с ним делают.

Диджле слушал, кивал и ел. Названный брат подбадривал его и успокаивал, и благодарность поднималась в душе все выше. Может быть, верно говорят, что не так важно, на каком языке ты говоришь, если намерения твои добрые.

После того, как заячьи косточки упокоились в земле, и от сытости не хотелось двигаться лишний раз, Лисица достал флягу и передал ее осману, чтобы по-дружески поделиться с ним вином. Диджле с благоговением принял ее, открыл, но тут же вскочил на ноги, как только запах вина коснулся его ноздрей.

- Это же грех! – воскликнул он. Только врожденная чуткость помешала ему сразу выкинуть флягу в реку, и Диджле вылил вино на землю. Лисица подобрался, готовый защищаться, но расслабился, как только понял, что осман не собирается на него кидаться.

- Ну ты и дикарь! Фляга дорога мне как память, запомни, - Лисица веселился, глядя на торжественно-мрачное лицо турка, который точно стоял у алтаря и творил церковный обряд. – Но это просто вино, ничего больше. Не сулема, не болотная жижа. Очень полезное для здоровья. И недешевое.

- Вино пить нельзя, - уверенно заметил Диджле и поднял указательный палец вверх, как часто делал их мулла, прежде чем изречь хадис, подходящий к случаю. – Тот, кто пьет вино, тот одурманивает себя и становится подобен грязи под ногами. Пророк, мир ему и благословение Аллаха, сказал, что трижды человек может пить вино, и наказанием ему будут лишь удары хлыста, но на четвертый ему стоит отрубить голову, ибо вино нельзя пить при болезни, оно само и есть болезнь. Но я готов простить тебя, - и он опустил палец и исподлобья взглянул на Лисицу. – Ведь ты дикарь, который не знает истинной праведности, и живешь во грехе среди грешников, которые извратили деяния Аллаха и сделали пророка Иссу, мир ему, равным Ему в божественности.

- Я понял-понял, - отозвался Лисица. Маленький осман казался сейчас забавно высокомерным после своей горячей речи, и его темное худое лицо потемнело еще больше. – Тебя то ли отравили вином, то ли наговорили о нем чуши. Но что нам теперь пить? Не речную же воду.

- Прости, что оскорбил тебя недобрыми, но правдивыми словами, - от спокойствия названного брата Диджле стало стыдно. – Разреши мне поднести тебе питья, достойного праведника.

Он отдал флягу хозяину и наклонился к чаше, куда собирал дождевую воду, но замер: внизу, в лесу, ему послышались человеческие голоса. Диджле сделал остерегающий знак названному брату, не меняя позы, и замер, прислушиваясь к лесным шорохам. Скрываться он толком не скрывался, уповая на милость Аллаха, но сейчас тяжелое предчувствие затомило сердце, и Диджле забеспокоился.

Лисица понял его без слов и споро собрал свои вещи, чтобы быть готовым сняться с места в любой момент. К счастью, перед лицом опасности слов не нужно, и хоть он не понял, отчего Осман заволновался, стало ясно, что надо быть готовым ко всему.

Люди подходили ближе.

Глава 4

Люди подходили ближе.

Если Диджле верно понял их разговор, то они шли с псом, чтобы выследить его и затравить, и, кажется, они сами боялись его, если верить тому, как осторожно они переговаривались. Он бесшумно отступил назад, подхватив чашу, и выплеснул воду в огонь. Тот зашипел, взметнулся было и пыхнул в глаза темным дымом, но, слава Аллаху, Диджле успел отвернуться. Свободной рукой он дернул за веревку, которая поддерживала навес, и завернул чашу в ткань. Туда же отправился и порох, и подушечка – все, что осталось от сестры, - две деревянных тарелки; одним словом, все нехитрые пожитки, которые у него были. Лисица уже стоял рядом и протягивал ему чепрак, Диджле с благодарностью взглянул на него и сложил все в чересседельную суму, которую теперь приходилось крепить к поясу.

Пес басовито взвыл внизу, взяв след, и с другой стороны ему ответил низкий лай – охотники перекрыли пути к отступлению. Не волка они искали в мае, и не на медведя шли. Диджле в отчаянии взглянул в сторону реки, но названный брат схватил его за рукав.

- Не сходи с ума, - шепотом посоветовал ему Лисица. Маленький осман, кажется, собирался сигануть с обрыва, перепугавшись собачьего лая. А если он действительно натворил дел в окрестностях?

- Я не хочу никому причинять вреда здесь, - Диджле дотронулся пальцами, собранными в горсть, до лба. – Но мое сердце чует, они пришли за мной.

Он глубоко вдохнул и положил ладонь на рукоять ятагана, подарка хозяина. Оставалось надеяться, что Мехмед-бей не проклял неверного слугу, и оружие не выскользнет из руки в последний миг. Лисица покачал головой и положил руку Осману на плечо.

- Доверься мне и не вынимай сабли из-за кушака, - сказал он спокойно, похлопал по эфесу своей и сделал резкое, отсекающее движение рукой, отрицательно покачав головой: крови здесь только и не хватало, даже если Осман – беглый преступник. Диджле исподлобья взглянул на него, но руку от ятагана все же убрал.

- Если ты сможешь рассказать этим добрым людям, что я не хочу им вреда… – начал он и тут же поник. Кто поверит, что он хочет мира? Впервые Диджле почувствовал неуверенность за половину той крови, что текла в его жилах.

- Доверься мне, - повторил Лисица, хоть и не понял ничего из речей Османа. Тот посерел лицом, но покорно наклонил голову, мол, отдаю себя в твои руки.

Снизу гневно закричали на незнакомом языке, и Лисица обернулся, придерживая турка за плечо. Из-под горы громыхнул ружейный выстрел; сизый дым тонкой струйкой поднялся вверх, тая меж ветвей, и собаки опять забрехали. Вслед за выстрелом тот же голос осведомился о чем-то, и говорил он - снова-здорово - на каком-то неведомом наречии. Лисица ругнулся про себя на разноязыкий сброд, населявший Империю, и властно заорал по-немецки, подражая сержанту своего полка, в котором прослужил пару месяцев несколько лет назад:

- Кто посмел стрелять во владениях Ее Императорского Величества? А ну поди сюда, чертов бродяга!

От неожиданности Диджле повалился на колени. От крика названного брата в ушах у него зазвенело, и он ткнулся лбом в землю, вознося молитву небесам. Раз ему приказано не доставать оружие, что ж, он перечить не будет, если можно разойтись миром.

Лисица настороженно прислушался. Крик его отразился от берегов реки и потерялся в лесу. Нападающие, кажется, пришли в замешательство, и через минуту тот же голос почтительно осведомился на ломаном немецком:

- Добрый господарь! Мы – крестьяне, подданные ее. Не охотимся мы! В нашем лесу турок ходит.

- Ту-урок, - брезгливо процедил Лисица. Он лихорадочно соображал, что сказать дальше. – И вы этакой толпой на него одного бросились?

- Так турок же, господарь! – почтительно, но настойчиво пояснил охотник. Возня снизу усилилась, кто-то громко шептал, сплевывая через слово, пока его не осадили – согласия там не было. Заскулила собака, и один из крестьян выругался.

- А стреляли зачем, бродяги?

- Так это, господарь… Пугали.

Диджле попытался поднять голову, но Лисица на него цыкнул, чтобы не шевелился.

- Османов стрельбой не напугаешь! Поймал я уже вашего турка, в город вести собираюсь. Что он вам сделал?

Охотники замялись, и опять началось перешептывание. Лисица на всякий случай поставил ногу Осману на спину, чтобы тот не вздумал подниматься. Диджле окаменел от унижения, и неприятная мысль змейкой проскользнула в его голове: что если названный брат братом лишь притворялся? Может быть, на самом деле ему нужна лишь его голова, и он заодно с местным людом? Лисица заметил, как напряглись плечи Османа, но ногу не снял.

- А правду ли ты, господарь, говоришь нам? – наконец послышалось снизу.

- Поднимитесь и сами поглядите.

Теперь они спорили долго – похоже, идти наверх по узкой тропе, да еще и один за другим, никто не желал. Лисица наклонился к злополучному Осману и прошептал ему на ухо:

- Не обессудь, приятель. Кто же иначе поверит, что ты покорен и безобиден?

Осман шумно и гневно выдохнул. Мелкие камешки впивались Диджле в лицо, а борода вся перепачкалась в пыли; от тонкого слоя земли на камнях пахло сыростью, и на зубах неприятно скрипело. Лисица обернулся назад, помня о том, что подходили влахи с обеих сторон, по уму, но позади было пусто, и только вдалеке, в небе парила птица – сокол или ястреб – против солнца не разглядишь.

- Я сейчас поднимусь, господарь, - наконец неохотно сообщили снизу. – Только не стреляй, милостив будь.

Лисица поднял бровь: интересные здесь порядки. Нет, видеть ему доводилось всякое: бывало, и секли до полусмерти, если знатному человеку захотелось навести справедливость, и на деревянного козла сажали с привязанными к ногам камнями, и ради забавы зверя могли натравить, но чтобы по живым людям стрелять, не по врагам? Это уж точно от безделья да с жиру.

Лохматый поджарый пес легко вскочил по камням и замер, широко расставив длинные мосластые лапы, как только почуял запах османа. Он оскалился, но следом показался его хозяин – высокий рябой влах с глубоко посаженными темными глазами, и пес припал к земле, готовый напасть по первому приказанию. Ружье в руках у влаха повидало немало славных сражений, если судить по потемневшему прикладу и ржавчине, а по форме - так и вовсе помнило еще времена великого турецкого похода. Лисица надменно взглянул на незадачливого охотника, и тот поспешно сорвал с головы валяный колпак и поклонился в пояс.

- Поди-ка сюда, - велел ему Лисица и наконец-то снял ногу с Османа. Тот не пошевелился, будто мертвый, и на его белых одеждах отпечатался след от сапога. Влах с интересом взглянул на турка и окончательно опустил ружье. Он обернулся назад и крикнул что-то приятелем, и те зашумели, засмеялись, одобрительно переговариваясь.

- Отдай его нам, господарь, - влах сделал два шага, но остановился на почтительном расстоянии. – Зачем он тебе? Силу ты свою испытал, теперь мы над ним суд устроим. Чтобы девок наших не пугал.

- И это вся его вина?

Влах пожал плечами.

- А что ж? – философски ответил он. – Сегодня он их пугает, завтра уже скот угнал и детей перерезал. Разве от нехристей, господарь, ждать доброго можно? Мы ему кишки выпустим, голову на кол насадим. Пусть повисит с год. Его сородичам неповадно будет.

- Нет уж. Я его на императорских землях поймал, так императорским людям и решать, что с ним делать. Ты по-османски говорить умеешь?

- Толмачить?

Лисица кивнул.

- Чутка, - влах почесал бороду, - Да он по-влашски сам разумеет. Девки наши говорили. У реки он их окликал, песья морда, - и охотник добавил еще несколько крепких выражений на своем родном наречии.

Пес насторожился, услышав последние слова, и вопросительно взглянул на хозяина из-под косматых бровей. По тропинке поднялись еще трое и замерли, когда увидели Лисицу.

- И что говорил?

- Не знаю, господарь. Кто же бабскую болтовню слушает?

Лисица неодобрительно хмыкнул.

- Скажи ему, чтобы встал, - велел он. – И еще скажи, что бояться нечего. Но только попробуй ему что помимо моих слов повелеть.

Глаза у влаха сверкнули, но недовольство пропало, будто и не было его.

- Может, связать ему ноги вначале, господарь? А то ищи его в лесу потом.

- Не надо. Не убежит.

Влах Лисице не нравился. На узком рябом лбу большими буквами было написано, что человек он из тех, кто почтителен, пока над собой чувствует силу, но если представится случай, то он всадит бывшему благодетелю нож между лопаток и не поморщится. Он подошел к Осману и грубо рявкнул над его головой, еле сдерживаясь, чтобы не пнуть турка под ребра. Сам Осман казался безобидной овечкой рядом с влахом, и было в этом что-то неправильное. Лисица предостерегающе поднял руку, чтобы остановить влаха от членовредительства.

- Скажи ему, что я возьму его ятаган, - велел он.

Диджле встал, исподлобья оглядывая своих пленителей. Неуверенность одолевала его, и сожаление подступало к сердцу: в чужой земле его провели и относятся как к скоту. Он не поворачивался к названному брату, опасаясь прочесть на его лице свой приговор, и все же в его душе еле теплилась надежда на спасение. Сопротивляться не было толку, и после отрывистого приказа он неохотно поднял руки. Названный брат приобнял его, скользнув ладонью по кушаку, - верно, чтобы найти потайной карман, - и неожиданно подмигнул, пока они стояли лицом к лицу. Диджле растерялся и залился краской: как он поспешил осудить благороднейшего человека, доверившись злым мыслям и их наветам!

Лисица забрал ятаган и после недолгих раздумий так и остался с ним стоять – девать его было некуда, не рискуя покалечиться.

- А теперь мне нужен тот, кто проводит нас, - заявил он влахам, указывая вдаль оружием. - До города.

Толмач передал его слова своим, и те переглянулись. В город им, по-видимому, хотелось не слишком, и Лисица добавил:

- О преступлениях его рассказать, задержаться на пару-тройку дней. На неделю может…

- На неделю, господарь? – на лице у влаха отразился страх.

- Если господин-начальник-капитан сочтет, что вы темните или навет кладете. Или вскроются дела какие. Всякое бывает, сами знаете.

Влах раздул ноздри и провел пальцами по жестким черным усам. Он отрывисто сказал что-то назад, и охотники загалдели, поднимая вверх ладони. Один даже полез за пазуху, чтобы ткнуть в сторону Лисицы ладанкой на плетеном разноцветном шнурке.

- Что они говорят?

- Надолго отлучаться нельзя никому. У Мирчи свадьба завтра, он уже созвал всех в округе, три бочки цуйки поставил, батюшка хлебов напек! У Петре мать хворая – как ее оставить? Да за скотиной пригляд нужен… Нет, господарь, никак мы не можем тебя проводить.

Они недобро и с опаской глядели на Лисицу, сгрудившись на краю, и невольно стало ясно: вот она, грань миров, та черта, через которую не переступить ни ему, ни им. Если б влахи захотели, то могли бы отбить Османа и настоять на своем – их пятеро против него одного. Но от них шел нутряной страх, будто Лисица мог приказать каждому броситься с обрыва, и у них не было бы иного выбора, кроме как послушаться.

- Но из лесу мы тебя выведем на короткую дорогу, - поспешил добавить влах. – Это уж, господарь, сердцем клянусь. Только ты уж осману этому спуску не дай. Пусть не ходит по нашей земле.

Он с ненавистью уставился на Османа, и Лисица нахмурился.

- Сам поведешь?

- Знамо так.

Названный брат одной рукой связал Диджле руки веревкой, взятой у одного из охотников, – несильно, только для виду. Диджле тяжело вздохнул, тоже для виду, и один из влахов на ломаном турецком оскорбил его – спокойно, точно говорил о послеобеденном сне. Жар бросилася Диджле в лицо: и это кровные сородичи, у которых он хотел найти мирной жизни, осесть и жениться! Отвечать он не стал, но горькое разочарование поселилось в его сердце. Названный брат ничего не заметил и помог Диджле спуститься со скалы, забрав себе его пожитки. Он чему-то время от времени улыбался, но Диджле уже опасался доверять здешним улыбкам.

У подножья влах кое-как пояснил Лисице, что им нужно подождать второй отряд из охотников, и, когда те появились, то вначале обрадовались тому, что Осман все-таки пойман, но при новости, что поймал его немец, помрачнели. Собаки, сбитые с толку тем, что охота столь бессмысленно завершилась, трусили впереди, изредка оглядываясь на людей.

Пока они шли по тропе, испещренной звериными следами, Диджле смотрел вниз, не поднимая глаз. Он чувствовал себя окончательно потерянным, а еще – опозоренным и очень усталым. Под ногами хрустели порыжевшие сосновые иглы, и названный брат что-то выспрашивал у усатого влаха, и время от времени желание скрыться в лесу становилось невыносимым.

На опушке леса, заросшей цветущим ракитником и тощей рябиной, влахи остановились, и Лисица придержал Османа за плечо, чтобы тот не ушел, куда глаза глядят.

- Вот тропа, - тот, что разумел по-немецки, указал Лисице на еле видный просвет между кустами. – Иди по ней, господарь. Через час выйдешь к реке и увидишь город. Только в низинах там заболочено. Ручьи.

Лисица вытер пот со лба: после прохлады леса здесь царило пекло, и он пожалел, что воды Осман подать так и не успел.

- Ручьи – это славно, - рассеянно ответил он. По разуму надо бы было взять кого-нибудь из влахов в провожатые, чтобы не вышло как с патрулем, но их сдержанная ненависть к Осману настораживала. Они боялись Лисицу, потому что принимали его за немца, и по той же причине – терпеть не могли.

Лисица вручил толмачу несколько хеллеров на добрую дорогу и махнул рукой, отправляя влахов восвояси. Он подтолкнул Диджле идти вперед, и тот покорно зашагал по тропе, уходящей вниз, не говоря ни слова, будто смирился со своей судьбой.

Глава 5

Когда провожатые скрылись за поворотом, Лисица выждал еще с полчаса и лишь потом остановил Османа. Тот не глядел ему в лицо, будто уже не надеялся на лучшее, и только, когда веревка соскользнула с его запястий, с удивлением посмотрел на своего спутника.

- Держи свои пожитки, - Лисица почти силой впихнул ему в руки мешок с пиалой и чепраком. – Я тебе не носильщик. От собственных натер плечо, а от твоих – второе.

Лицо у Османа дрогнуло, и он опять неловко опустился на колени, прижимая у груди единственное свое богатство.

- Знаешь, приятель, не привык я к такому изысканному обращению, - Лисица наклонился к нему и помог встать на ноги. – Давай уж в следующий раз без валяний на земле. Наверное, ваш народ потому так часто и умывается, потому что на каждой дороге падать на колени – грязи соберешь столько, что будешь похож на мавра.

Диджле не понимал, что говорит названный брат, но внимательно слушал его слова, полагая, что тот наверняка рассказывает ему что-то важное, без чего не выжить в чужом мире. Он принял свой ятаган назад из его рук и почтительно поинтересовался: