Граница

Граница

Глава 1

Если спросить первого попавшегося венца, что такое Военный Край или Граница, он, скорей всего, удивленно вскинет глаза и после минутного раздумья ответит, что это где-то почти на краю света, рядом с османами. Ученый муж добавит про одиннадцать военных округов, которые столь мудро повелел создать император Леопольд, и про несметные орды с востока, темной волной докатившиеся до самой Вены девяносто лет назад. Священник кротко напомнит о тамошних крестьянах-православных и с печалью вздохнет о последователях еретика Кальвина, которых ссылали в те края; военный же ничего не скажет, лишь только презрительно смерит взглядом, ибо не гражданского ума дело интересоваться подобными местами, где царит глушь и дичь.

Никто из них не вспомнит о густых лесах, где водятся птицы и звери, неведомые полузадушенному суматохой городскому жителю, и о чистых родниках в горах, из которых берут начало реки, что питают Дунай, и о заброшенных остатках римских поселений, от которых остались лишь влашские и кроатские легенды о призраках. Немногие искатели приключений осмеливались явиться в те края, и уж мало кто добирался до Трансильванской Военной Границы в Залесье, на юго-восточный край курфюршества Зибенбюрген, названного так в честь семи древних саксонских крепостей. Правителем этой земли считалась сама императрица Мария-Терезия, наместником она назначила графа фон Ауэрсберга, а на Границе полновластным хозяином стал барон Франц фон Прайс, приехавший в 1771 году, чтобы принять на себя военное командование.

Все эти немецкие имена мало что говорили влахам, которые жили здесь испокон веков. Один немец или другой – какая разница! Ведь никто не отменял военную повинность для гренцеров-влахов, и налоги, как и тридцать лет назад, были тяжелы для бедняков, многие из которых вовсе и не подозревали о своей святой миссии – защищать Империю, положить на ее алтарь жизнь и скудный скарб.

Жить им приходилось между молотом и наковальней: пусть за горами лежала земля, на которой пахали и пасли скот такие же влахи, но ее хозяевами были османы, непредсказуемые, как огонь. Уже несколько лет, как говорил господин учитель, они воевали с русскими у Черного моря, но как знать, не перейдет ли армия султана через узкий перевал в горах, чтобы принести кровавый полумесяц с кобыльим хвостом в церкви Зибенбюргена и угнать в рабство женщин и детей на потеху своим вельможам? Осман здесь боялись, почти так же как немцев - и те, и другие не давали спокойно жить.

В мае семьдесят второго года по деревням и хуторам окрест Фугрешмаркта пронесся слух, что в лесу появился осман – огромный, как великан, вооруженный до зубов, заросший черной бородой до самых глаз, ровно медведь; никто толком его не видел, но у страха глаза воистину велики, и на перекрестках немногочисленных дорог круглосуточно несли вахту патрули конных гренцеров – служба неблагодарная да скучная, особенно в зной и дождь. Больше всего не повезло тройке Яноша Мароци – на их перекрестке был вырублен лес, и в пекле субботнего дня они мучились от жары.

- Поскорей бы поймали чертова османа, - буркнул старший из них на унгарском и вытер лицо огромным платком, в который можно было с легкостью завернуть младенца. – Дел больше других нет, только здесь стоять да мух кормить.

- Сделали бы облаву и дело с концом, - поддержал его младший, смуглый, тонкогубый влах с девичьим лицом. Он зашивал прореху на походной сумке, спрятавшись в тени своей голенастой лошадки, но плохая ткань расползалась под иглой, и время от времени он запальчиво начинал бормотать себе под нос проклятья.

- Немецкая кровь – как вода, - задумчиво отозвался Мароци. – Сами они берегут свои шкуры, а мы за них лезем в пекло.

Солдаты понимающе переглянулись. У их командира были свои счета к австрийцам: три поколения его семьи пострадали от них. Дед потерял землю, после того, как попал в опалу на службе, у отца офицер из Вены увел невесту, сам Мароци потерял веру, что когда-нибудь вырвется из этой глуши, хотя в юности лелеял надежду выслужиться и показаться при королевском дворе. Теперь ему уже исполнилось тридцать пять, он все еще был младшим офицером, и вырваться из этого проклятого звания можно было, лишь если начнется новая война. Держался он обычно особняком – католик, да из древнего венгерского рода, – гордость не позволяла водиться с влахами и саксонцами, но изредка, среди подчиненных, негодование выходило наружу.

Воздух казался плотным от жары, и в траве оглушительно стрекотали кузнечики. Безделье томило не хуже пытки, и Мароци взглянул на солнце. Как назло, оно не торопилось клониться к закату, и это означало, что времени здесь провести придется немало.

- А может и нет никакого османа? – спросил старший. Он с завистью глядел, как Мароци достал из-за сапога флягу с водой. – Это же деревенские. На выдумки-то горазды.

- Может и нет, - после паузы сказал Мароци. – Нам от этого не легче.

Он поболтал флягой. Воды осталось на самом дне, и он лениво подумал, что неплохо было бы проехаться до родника и опустить руки в холодную проточную воду, от которой ломит зубы, а потом набрать ее в кожаное ведро и вылить себе на голову… Младший из солдат оторвался от шитья и вытянул шею в надежде, что ему разрешат отправиться пополнить запасы, но Мароци с отвращением взглянул на его заплетенные в косички космочки по бокам худого лица. Вот уж нет, пусть помучается.

- Идет кто-то, - неожиданно заметил старший, прервав молчание. – Не из местных вроде… Но и не осман. Одет как немец.

- Жаль, что не осман, - проворчал Мароци. Он прищурился и взглянул в марево над дорогой – путник бодро шагал босиком, закинув за плечо сапоги и камзол. Парика на нем не было, а кончик треуголки выглядывал из холщовой сумки, перекинутой через плечо. Сабельные ножны ярко блестели на солнце, а шейного платка у незнакомца, кажется, и вовсе не водилось. Когда он подошел ближе, стало видно, что лицо у него хоть и обгорелое, но светлое, русые волосы заплетены в несколько кос и собраны в хвост, а серые глаза глядели беззаботно и весело. На вид ему было не больше двадцати трех.

- Никогда не встречал таких немцев, - пробормотал старший из солдат. Мароци взглянул на младшего из влахов: тот уже стоял, как должно, бросив бабью работу, и командир одобрительно кивнул.

Мароци поднял руку, приказывая незнакомцу остановиться. Тот уже заметил их, но не отнюдь не напугался.

- День добрый, - незнакомец заговорил первым по-немецки с явственным нездешним акцентом. Он улыбался, как будто они уже встречались где-нибудь в кабаке. – Погода нынче сурова, господа, не так ли? Говорят, в аду сегодня прохладней, чем на этой дороге.

Оба влаха сконфуженно переглянулись. Немецкий каждый из них понимал с пятого на десятое, и то, в основном, команды из устава. Мароци поморщился. Чужеземец ему уже не нравился.

- Добрый, - сухо ответил он. – Позвольте осведомиться, куда вы направляетесь?

- Вы не первый, кого сегодня это интересует, - заявил путник вместо ответа. – Что если я скажу – по делам?

- Мне придется спросить вас – по каким, - скучно отозвался Мароци. Лошадь фыркнула и шумно вздохнула, почти как человек.

- А если я отвечу, что это дела тайные, государственные? – путник, кажется, говорил серьезно, и Мароци с сомнением на него посмотрел. По его виду он больше напоминал бродягу, и будь он влахом, кроатом или саксонцем, то с ним можно было бы не церемониться и сразу дать по шее. Но, увы, немца трогать было нельзя, и опять же – вдруг дело, и правда, важное. Неприятностей Мароци не хотелось.

- Это Военная Граница. И у вас должна быть разрешительная бумага, если вы здесь по делам.

- Если на тайну есть бумага, вряд ли это можно назвать тайной, верно? – он весело взглянул на солдат. - Но бумага у меня есть, - добавил чужеземец, прежде чем Мароци успел нахмуриться, снял с плеча сапоги и полез в сумку. Первым делом он достал оттуда черную треуголку и нахлобучил ее на голову, потом появились жестяная коробка, огниво, вилка и только вслед за тем свернутое письмо. Немец развернул его и показал Мароци гербовую печать. Написано оно было проклятым готическим шрифтом, который так любили в Империи, и про себя Мароци чертыхнулся. Разбирал он его плохо, но печать была похожа на настоящую.

- Дайте сюда, - он протянул руку, но незнакомец с сожалением покачал головой.

- Не могу. Я тоже подчиняюсь приказам, и мой приказ не давать ничего в чужие руки.

Влахи почтительно молчали позади, не осмеливаясь вмешиваться в разговор, и Мароци задумался.

- Куда вы направляетесь? – наконец спросил он.

- В Фугрешмаркт.

Фугрешмаркт лежал восточней, и незнакомец либо сбился с пути, либо хитрит. По его чересчур честному лицу Мароци заподозрил последнее.

- Но ведь Фэгэраш… то есть Фугрешмаркт не здесь. Вы зашли не туда, - неожиданно заговорил младший по-унгарски, довольный тем, что ему удалось вставить слово и быть полезным. Мароци обернулся и с отвращением взглянул на его сияющее лицо. Влах тут же скис.

Старший вежливо прочистил нос, отвернувшись в сторону, а потом вытер нос платком.

- Что он говорит? – с интересом спросил путник.

- Говорит, что через часок дойдете, - Мароци неожиданно широко улыбнулся. – Дорога там все хуже и хуже, но вы не бойтесь – идете верно, в горы.

Теперь пришла очередь незнакомца сомневаться в его словах, и он высоко поднял бровь, удивленный его неожиданной услужливостью.

- Что ж, еще один час на этой жаре можно перетерпеть. В городе, я полагаю, мы еще встретимся?

Путник медленно убрал письмо назад, не сводя взгляда с Мароци.

- Город большой. Как ваше имя?

«Чтоб я знал, как звать твой труп, если найдут», - мысленно добавил он.

- Иоганн Фукс фон Фуксдорф, - без запинки отбарабанил путник. Фукс фон Фуксдорф! Лисица с Лисьего Двора! Да, такое имечко этому типу подходило.

- Приятной дороги, господин Фукс, - Мароци сделал знак проходить, и влахи посторонились. Иоганн Фукс наклонил голову, прижав руку к сердцу, и напоследок добавил:

- А вам – красивых девушек, идущих от колодца, и прохладной воды.

Он подхватил свои пыльные и грязные сапоги и зашагал дальше, к деревне. Мароци знал, что старосты сейчас там нет, а у остальных жителей ночлег выпросить в этих краях нелегко. Что ж, немчик сам напросился на ночевку в лесу. Небось из тех, кого при рождении уже устроили на теплое местечко, раз фон-барон; таких Мароци ненавидел пуще всех и считал белоручками.

- Чего-то он не туда пошел, - озабоченно заметил старший. Младший вжал голову в плечи.

- Как раз туда. Он за османом приехал охотиться, - Мароци опустил голову, чтобы не видеть удаляющейся фигуры.

- В одиночку? А если тот не один? – влах ошарашено взглянул вслед Фуксу фон Фуксдорфу. – Безумец.

- Да черт с ним. Хочет – пусть хоть через горы переходит, раз такой смельчак, и крошит там османов. И довольно об этом, - отрезал Мароци. – Поскорей бы вечерело, а то жрать хочется.

От лжи подчиненным на душе стало чуть не по себе, но Янош Мароци решил, что вечером помолится и сходит в церковь. В конце концов, они сами виноваты, что не разумеют по-немецки. От этой мысли ему стало легче, и он приказал младшему держать его лошадь, пока он сходит оправиться.

Глава 2

Иоганн Фукс шел быстро, чтобы поскорей добраться до города, но дорога уходила выше в горы, сужалась, а потом резко вильнула в лес и раздвоилась. На перекрестке рядом с большим замшелым камнем вместо указателя лежал овечий помет, и Иоганн усмехнулся, когда понял, что его одурачили. Впрочем, он не сердился. Его самого звали вовсе не Иоганн Фукс, и то письмо, которое он сунул в нос патрулю, было всего лишь долговой распиской одного знатного человека. За долгом он в эти края и приехал, после того, как должник поспешно скрылся из Вены, наобещав с три короба и оставив всех в дураках. Пристойных документов у Иоганна тоже не было, только затрепанная бумажка из Линца, в которой говорилось, что предъявитель сего, по имени Иоганн Фуксмайстер, пожертвовал на благотворительные нужды два гульдена, а посему является человеком достойным и заслуживающим доверия.

У камня он остановился и почесал подбородок. Идти назад не хотелось, чтобы не стать потехой скучающему патрулю. С другой стороны – если есть дорога, то она куда-нибудь да приведет и, скорее всего, к людям. Здесь их было целых две, расхоженных, грязных, засыпанных еловыми иголками, потому можно было считать себя баловнем судьбы.

Иоганн присел на камень и обулся, чтобы ненароком не наступить на какого-нибудь лесного гада. Здесь, под мрачной сенью деревьев жара отступила, и откуда-то тянуло свежестью и сыростью – то ли недалеко было болото, то ли река. Лисица еще раз посмотрел по сторонам, достал из кармана кюлот потертый венский хеллер, подбросил его и поймал в полете, загадав, что если выпадет надпись – то придется идти направо, корона – налево. Он разжал ладонь. Медная монета лежала надписью кверху – «1 хеллер 1768», и тот, кто ее чеканил, кажется, был пьян, если судить по наклону букв и цифр. Иоганн взглянул в лесную глушь, куда зазывала судьба, и усмехнулся: что ж, ничего не поделаешь, а вернуться назад всегда можно успеть.

Дорогу кто-то расчищал, и время от времени на ней попадались непросохшие лужи. Овечий помет больше не встречался, и Лисица решил, что деревня осталась в другой стороне. Это тоже было неплохо, разве что стоило оставаться настороже, слушать птиц и лес, чтобы не застали врасплох грабители. Пусть эти места гордо назывались Границей, и солдат здесь было как грязи, разбойники ему на пути попадались. К счастью, в отличие от Вены и окрестностей, здешние не блистали ни умом, ни храбростью – главным было не перепутать, с кем можно вести разговоры, а кого надо сразу бить на упреждение. Пару раз Лисица попадал в переплет на местных дорогах, но все же не жалел, что не наскреб денег на почтовую карету.

Впереди послышался шум реки, и путь сузился, превратившись в тропинку. Лисица еще раз усмехнулся и покачал головой – глупо было лезть на рожон в неизвестном месте и слушать кого не след. Он прошел по нахоженной тропе, которая спускалась к быстрой реке, заключенной между камней, к песчаной отмели. На песке виднелся заветренный след от ведра, и забытое железное колечко блестело на солнце; похоже, местные частенько ходили сюда за водой. В горах, наверное, не так-то просто вырыть колодец.

Лисица поднял поцарапанное кольцо. Ему бы оно не налезло и на мизинец, значит, потеряла его девица-растяпа. Можно продать его в городе, но дадут за него немного, и Лисица взвесил его на руке. Хеллера три, не больше.

Река уходила вниз, пенясь меж камней, и, скорее всего, где-то там, вдалеке, был город. Берега ее заросли густым лесом, и попытаться сократить по ним путь значило добавить себе труда. Лисица спрятал кольцо за пазуху, рядом с серебряным крестом, умылся холодной и чистой водой с привкусом снега, и в голове чуть прояснилось. Если бы след не оставили так давно, то можно было б подождать ту, кто придет за водой, и, если не узнать дороги до города, то хоть поесть по-человечески. Но местные не говорили по-немецки и легко могли принять его за отверженного или преступника; тогда разговор обещал быть коротким. Истина была не так далеко. Разбойником по законам Империи Лисица не был, но ни дома, ни даже гражданства у него не было, и только удача да нахальство помогли ему прожить в этих краях больше четырех лет и не разу ни быть арестованным за бродяжничество.

Никакая красавица не торопилась возвращаться за потерянным кольцом, и Лисица с сожалением вернулся назад. Птицы тревожно загомонили в ветвях, когда он только-только поднялся к широкой дороге, и по правую руку недовольно затрещала сорока. Впереди, на тропинке никого не было, но Лисице показалось, что в полутьме леса маячит светлая фигура. Он остановился, и человек в лесу тоже замер – к животу он прижимал нечто серое, меховое, и это что-то пыталось вырваться.

Они меряли друг друга взглядом; незнакомец был худ, невысок, черен и бородат. Одет он был не по-здешнему, в светлые одежды, в которых, должно быть, по лесу ходить было неудобно, и за поясом у него был заткнут кинжал. Тот, что стоял в лесу, медленно начал отступать назад, крепко удерживая пойманного зайца за уши.

- Стой, - Лисица говорил медленно, но властно. Кто это мог быть? Влах вне закона? Эти тоже одевались чудно, в меховые шапки, жилеты и турецкие штаны. – Я не причиню тебе вреда.

Незнакомец остановился у дерева, исподлобья разглядывая Лисицу. Медленно и неторопливо Лисица достал из сумки кусок лепешки и показал чужаку. Лицо у того дрогнуло: похоже, человеческого хлеба он не ел очень давно. Тщательно подбирая слова, чужак, запинаясь, что-то спросил, но этот птичий язык Лисица не знал и пожал плечами.

- Не понимаю, - признался он. – Иди сюда.

За спиной у чужака шумел лес, и, кажется, чернявый был здесь один-одинешенек, если не считать зайца. Лисица поднял лепешку выше, затем завернул ее в платок и положил на землю.

- Бери, - он отступил на шаг. Незнакомец недоверчиво взглянул на него, а затем неожиданно приложил пальцы ко лбу, поклонился в пояс и замер, точно ждал ответа. Лисица тоже поклонился – больше в шутку, чем серьезно, но незнакомец неуверенно улыбнулся и посветлел лицом. Он опять задал вопрос, показывая всей ладонью на хлеб, но Лисица лишь пожал плечами.

- Это твое, - пояснил он.

Чужак протянул ему зайца. Несчастный зверь обреченно застыл, и только ноздри его широко раздувались от волнения. Лисица покачал головой, хотя от жареной зайчатины он бы не отказался, и тогда незнакомец прижал свободную руку к сердцу и сделал жест следовать за ним в лес. Вблизи было видно, что он еще очень молод, младше самого Лисицы года на два или три, и сбит с толку. Взгляд у него, впрочем, был чистый и честный, как у дикого оленя, и Лисица решил, что ему, кажется, можно верить: ведь не станет же злодей обитать в лесу, нарядившись в белоснежные одежды. Любопытство подгоняло разузнать, кто этот человек и отчего прячется в лесу в одиночестве – в конце концов, дело и деньги подождут, да и город не исчезнет. Незнакомец направился вглубь леса, изредка оборачиваясь, и Лисица пошел по его следам, поглядывая куда ступает, чтобы ненароком не запнуться и не проваливаться в яму.

Шли они недолго, и пару раз останавливались, пока чернявый проверял какие-то ведомые только ему знаки. Лисица поглядывал на солнце и запоминал приметы, чтобы вернуться назад, если что, но забеспокоиться не успел – они вышли к обрыву над рекой, и чернявый ловко, точно горная коза, вскарабкался по валунам наверх, мягко ступая в своих сафьяновых турецких сапогах. Лисица осторожно последовал за ним, стараясь не глядеть вниз, где ревела вода, и впервые за долгое время показался себе неуклюжим. Взору его открылась поляна, на которой был устроен очаг, искусно накрытый шалашиком из ветвей и лапника, чтобы дым не поднимался вверх. Место под корнями дерева, вырванного ветром, похоже, служило незнакомцу спальней – он натянул над ней плотного льну, из которого шились непромокаемые гамаши, и постелил вниз лапника, на котором лежала маленькая подушечка, вышитая искусной женской рукой. Часть узора стерлась от времени, но, видно было, что корпели над ним не час и не день.

Лисица взглянул на незнакомца. Тот смущенно обвел рукой свое обиталище, в котором кое-как пытался навести уют, и указал гостю сесть на вытертую местами меховую подстилку. Он обронил что-то извиняющимся тоном и вытащил из-за пояса кинжал с костяной ручкой, изогнутый на манер ятагана. Лисица напрягся, готовый защищаться, но незнакомец лишь полоснул зайцу по горлу и разделал тушку, чтобы насадить мясо на оструганные заранее деревянные палочки. Он разжег костер, после чего споро завернул косточки и внутренности в шкуру и отодвинул узелок подальше.

Лисица потер большим пальцем подстилку и незаметно поднес его к носу. Запахло лошадиным потом, значит, когда-то эта подстилка была чепраком. Лошади здесь взяться было негде, а, значит, незнакомец продал ее, или пропил, или потерял. Может быть, это была не его лошадь и теперь он боялся вернуться к хозяину? Лисица взглянул на незнакомца, пока тот тщательно ополаскивал руки в небольшой пиале, но черноволосый поднял глаза, кротко улыбнулся и пожал плечами.

Он поставил мясо на огонь и сел рядом – не по-европейски, но по-османски, скрестив ноги. У Лисицы не осталось сомнений, что этот человек пришел с той стороны гор, зато накопились вопросы. Он достал из сумки соль и протянул ее осману, развернув тряпицу. Осман испуганно взглянул на нее, и тогда Лисица ткнул в нее пальцем и облизал, чтобы успокоить хозяина – мало ли, он решил, что это яд? – а затем сделал вид, что посыпает ей мясо. Турок облегченно заулыбался и не стал протестовать, когда Лисица и в самом деле посолил мясо.

- Как тебя зовут? – прервал молчание Лисица. Осман растерянно глядел на него, сморщив лоб, будто умный пес, и тогда Лисица приложил себе кулак к груди и раздельно произнес:

- Я – Лисица. А ты - …?

Осман нахмурился, а затем просиял и вскочил. Он указал куда-то вдаль, и незнакомая речь полилась из него ручьем. Он говорил, жестикулировал и менялся в лице – от горя к надежде. Вся эта пантомима наверняка что-то значила, но все, что Лисица мог из нее понять, это лишь повторенное несколько раз слово «осман» или «усман», но об этом он догадался и так.

- Ничего себе ты разговорчивый, - покачал он головой, после того, как турок прижал руку к сердцу, опять поклонился и сел, внимательно глядя на него. – Значит, осман, верно?

Турок помедлил и кивнул.

- Вот и буду звать тебя Османом, - заключил Лисица. – Как же ты сюда попал, Осман, а? Можешь не отвечать, я не пойму… - он оглянулся, раздумывая, как же найти общий язык с чужеземцем, и приметил заготовленный для костра хворост. - А вот нарисовать можно.

Он взял одну из ветвей и начертил на земле человечка, а потом указал на Османа. Тот в священном ужасе следил за его движениями и замахал руками, когда понял, что Лисица имеет в виду. Он горячо и с волнением заговорил, указывая на небо, а потом тщательно затоптал рисунок, с укоризной приговаривая что-то.

- Ты упал с неба, Осман? – уточнил Лисица и тоже ткнул пальцем в небо. Осман закивал и горячо заговорил, подняв лицо к облакам. Лисица поднял одну бровь. Невольно вспомнилась восточная сказка о мореходе, которого принесла огромная птица, но, кажется, ни один ученый ничего и никогда не говорил о птицах, на которых можно было бы летать. Может быть, турок сошел с ума и убежал от людей в лес? Но на безумца, которых в Вене показывали за деньги, он похож не был. Да и бежать ему от своих далековато. Не человек, а загадка.

Лисица разложил свои небогатые припасы на земле – остатки хлеба, две луковицы, вяленое мясо, и турок замолчал, провожая взглядом припасы, а потом поклонился вновь. Он взял краюшку позавчерашнего каравая и разломил ее на две половины. Одну из них он положил перед Лисицей, свою же часть взял в ладонь и строго заговорил, прикасаясь то к сердцу, то ко лбу. Ясно было одно, он творил какой-то чужеземный обычай, и на всякий случай Лисица кивнул.

- И ты будь здоров, - сказал он. – У нас на севере говорят, будто куском хлеба можно добыть себе друга. Что ж, надеюсь, поговорка не соврет и на этот раз.

Глава 3

Может быть, с клятвой верности незнакомцу Диджле ибн-Усман Альбаз поторопился, но он так долго просил Аллаха смилостивиться над ним и указать верный путь, что первого человека, который не схватился за оружие и не убежал при его виде, Диджле воспринял, как посланца небес. Когда тот выложил свою нехитрую еду, которую в мирные времена у них дома не подали бы и бедняку, сердце у Диджле дрогнуло: это не просто знак дружбы. Так – хлебом – братались древние герои, о которых в детстве пел слепой старик-музыкант. За это он простил все: и то, что европеец не омыл рук, и его богохульные рисунки на земле, и странную манеру сидеть, как дикарь, и короткие отрывистые фразы, которые огорчили Диджле – он сам старался говорить, как можно цветистей, по всем канонам вежливой беседы. Но самым печальным было то, что названный незнакомый брат не знал ни влашского, ни османского, ни персидского, и Диджле не мог поведать ему о своих злоключениях, чтобы тот понял, как он попал в эти края, и как ему нужна помощь, чтобы выйти к людям.

А рассказать ему было о чем. Огонь костра не был похож на огонь очага в родном доме, где прошло детство. Когда-то давно отец, почтенный Мустафа Усман-ага, привез из похода вторую жену, влашку Марьям, и она разожгла огонь в его холодном доме и поддерживала его все годы, пока хворала старшая госпожа. Диджле был не первым сыном, но единственным, кто пережил свое трехлетие; говорили, будто мать нарочно выкармливала его молоком от черной кобылицы, которую тоже привез отец – все, что осталось у Марьям от родной земли; все его старшие братья умерли в младенчестве. У очага, когда не слышала бабка, мать пела ему колыбельные на влашском языке, и у очага отец играл с Диджле, когда находил время после работы.

Не был этот огонь похож и на тот, что горел в доме у господина, Мехмет-бея. С пятнадцати лет Диджле служил ему конюхом и сокольничим, верный до последней капли крови, и, когда пришел час, вместе с господином ушел воевать на север. Если бы с оказией не дошла весть, что любимая младшая сестра совершила тяжкий грех и наложила на себя руки, Диджле бы до сих пор воевал, и защищал бы господина и его имущество, и делал все, как ему велено, не помышляя не подчиняться. Но в смерти сестры был виновен сын Мехмет-бея; она бросилась в реку из-за него. Та вода была ледяной даже летом, не глотнешь ее, чтобы не свело зубы, и этот холод проник в семью, уютно свернулся в очаге. «Позор, - говорили соседи после приветствий, когда встречали отца на улице, - хорошо, что вам не пришлось наказывать ее собственноручно, почтеннейший». Отец молча соглашался с ними и приказал не называть имя сестры в доме. Когда Диджле вернулся, умолив хозяина дать ему три недели, чтобы навестить родных, у него сжалось сердце: все домочадцы теперь были угрюмы и печальны, словно Азраил, отец милости, вестник смерти, не только забрал сестру, но и запер каждого в клетку, из которой невозможно выйти. Все слушались отца, и имя сестры ни разу не слетело с губ Диджле, но незримой тенью она проникала в дом, и иной раз казалось – вот-вот и из полумрака, пахнущего розовым маслом, послышится тихий девичий голос. Вытканный ею ковер на стенах, сплетенные циновки и корзины, расшитые ее рукой пояса, варенья и игрушки – чтобы забыть о ней, надо было бросить дом со всеми вещами и уйти, куда глаза глядят, чтобы время и трава раскрошили камень стен, погубили персиковый сад, стерли воспоминание, что здесь жили люди. Диджле винил и себя в ее смерти, - не уследил, не выдал замуж, - и вина подтолкнула его выступить против хозяйского сына. Его не остановил ни гнев отца, ни добрые советы друзей, и он погнался за правдой так рьяно, что оказался в зиндане, обвиненный в воровстве и дезертирстве

В одну из ясных ночей, когда луна светила через решетку, и сон бежал прочь, как красавица от колодца, к нему пришла мать. Неправдами и подкупом она вывела Диджле из темницы и приказала уезжать – далеко, за горы, чтобы люди султана не нашли его. «Лучше потерять сына, но знать, что он жив и здоров, чем видеть, как его казнят», - так сказала она в ту ночь, и Диджле узнал, что сын господина требовал его смерти. Мать отдала ему одного из лучших коней Мехмет-бея, быстроногого, но неприметного, и покачала головой, когда он попытался возразить, что правда будет торжествовать.

- Раньше ты умрешь, а я этого не переживу, - она обняла его на прощание, маленькая, хрупкая, смелая, одна против всего мира. Диджле не осмелился спросить ее, что будет, когда утром увидят пропажу, да и некогда было: мать только подгоняла его и наказывала, как выйти к границе незамеченным. Она говорила, что где-то за горами осталась ее деревня, и он сможет найти там приют и родных, если сумеет добраться. За двадцать лет дорогу она подзабыла, но благословила сына именем Аллаха, и Диджле не расстроился, когда приметил, что она тайком перекрестила его. Слез не было, а грусть от разлуки пришла позже – уже в пути, когда он понял, что в этом мире им встретиться больше не суждено.

Коня Диджле потом продал, чтобы заплатить проводнику; тот говорил, что с лошадью по тем тропам не пройти. Это было неправдой, но спасение того стоило.

Как рассказать незнакомцу о своей судьбе, чтобы он не посмеялся, но задумался? Диджле не знал, но надеялся, что потом он выучит тот странный язык, на котором говорил названный брат, потому что не должно быть между братьями секретов.

Мясо на огне зашипело, когда ароматный сок попал на угли, и Диджле повернул его другим боком, стараясь держать подальше от открытого огня.

- Может статься, что ты дивишься тому, что человек, подобный мне, попал сюда, в эти края, - распевно сказал он. – Я не думал и сам, что окажусь здесь.

- Мясо еще не прожарилось, осман, - Лисица глядел на ловкие движения османа, и на него вдруг навалилась усталость после долгого пути. – Хочешь вина?

- Так получилось, но, уверен, что Аллах лучше нас знает наши пути, - продолжил Диджле, почтительно выслушав вопрос собеседника. – Люди, живущие здесь, боятся меня, и мне пришлось уйти в лес.

- Хотел бы я знать, отчего ты скрываешься, - Лисица достал флягу с вином, но открывать не торопился. – Мне говорили, будто тут дикие места. Но если на каждой горе сидит по осману, так я не удивлен, раз каждый тут ходит с оружием. Видел бы ты патрули на дорогах! Смех один.