Курсант. На Берлин

Я наклонился вперёд и со всей дури рявкнул прямо в небольшое отверстие, которое имелось в стене. Из соседнего помещения послышался грохот. Видимо, кое-кто от неожиданности свалился на пол.

— Прием! Юстас Алексу! Передайте господину Риекки, что я жив, здоров и в прекрасном настроении. Пусть шурует сюда. У меня срочное дело! Понимаешь по-русски, мой скромный финский дятел?

За стеной стояла гробовая тишина. Либо сильно упал бедолага, либо не знает, как реагировать. Эх… Никакой фантазии у людей.

— Мммм… Ну, думаю, точно понимаешь. Вряд ли туда посадили человека, не знающего русский. Доброго дня!

Я отпустил картину, развернулся и задумчиво осмотрел спальню. Окошко, это понятно. Это, так сказать, экстренная мера. Но поставить профессиональную прослушку любой сыскарь просто обязан. Я, конечно, не самого лучшего мнения о Риекки, однако считать его конченым идиотом — опрометчиво.

Напряг память, вспоминая, была ли уже в это время какая-нибудь аппаратура, предназначенная для подобных целей. В итоге, ни черта не вспомнил, но решил не рисковать и лишнего ничего не говорить. Моё недавнее высказывание про Мюллера и Чехову не считается. Его вряд ли кто-нибудь смог бы расслышать. Просто…

Самое хреновое в работе разведчика, что тебе не с кем посоветоваться. Не с кем обсудить какие-то неожиданности. Например, внезапное воскрешение Клячина. А оно охренеть, насколько внезапное и неожиданное. С огромным удовольствием я бы его обсудил, к примеру, с товарищем Шипко.

Можно предположить, будто Николай Николаевич чудесным образом остался жив, а потом не менее чудесным образом выбрался из леса и… Вот тут, с этого «и» начинается лютая дичь.

Во-первых, я получил часы отца, спустя некоторое время. Как-то же они попали к Шипко. Вряд ли Клячин, будто дедушка Мороз, подкинул подарочек Панасычу.

Второй момент — появление дяди Коли в Финляндии, на мероприятии, где находился Мюллер, с оружием за пазухой. Вот прямо все три пункта можно смело записать в чудесные чудеса. Перешел границу, попал в Хельсинки, пробрался на закрытую вечеринку. Ладно, пусть оружие у него…

Да блин! Нет, не ладно. Ни черта не ладно. Без чекистов, без их поддержки, Клячин не смог бы ничего. Он, конечно, крутой тип, но не настолько. Значит, Шипко знал, что этот мудак остался жив. Знал, но мне не сказал ни слова. Вопрос: кто в данном случае бо́льший мудак?

И покушение на Мюллера… На кой черт фашист вообще сдался Клячину? Это — первое. А второе — какое-то глупое, показушное покушение. Я бы скорее сказал, что случившееся на вечеринке — возможность для меня. Отличный вариант, с помощью которого можно отличиться.

Ну и последний факт. Я хорошо знаю Клячина. Если бы он реально хотел убить Мюллера, он бы его убил. Не на вчерашнем празднике, не в присутствии кучи людей, а тихо, по-скромному, наверняка.

— И всё-таки… Где у него кнопка, Урри…Где может быть прослушка…

Прошёлся по спальне, заглянул в каждый угол, в каждый подозрительный предмет, пытаясь найти микрофон. Ни-че-го…А должно быть. Должно.

Смотрел парочку фильмов о войне, и там фотоаппараты для шпионов уже имелись. Чего бы не быть и микрофонам? Киношники склонны к фантазиям, но не настолько и не в этом случае. Соответственно, лучше перебдеть, чем недобдеть. Буду считать, что микрофоны в номере есть.

— Черт… — Потрогал плечо.

Рана ныла, отдавая сразу во все тело. Когда я прикрыл Мюллера, постарался, чтоб пуля вошла в место, которое окажется самым безопасным. А в моем нынешнем теле это — верхняя часть спины, правее, левее от позвоночника — неважно. Плечи, проще говоря.

Там, благодаря Молодечному, теперь не только мясо наросло, но и появились тугие узлы мышц. К счастью, мой расчёт сработал. Потому что все могло закончиться не так весело. К примеру, расхреначило бы выстрелом лопатку. Или, пройди пуля навелет, зацепила бы ключицу. Или… Да что угодно.

В общем, это была чистой воды лотерея. К тому же, болит просто охренеть можно, насколько сильно. Какая разница, куда прилетела пуля? Она один черт прилетела.

Самое поганое, после выстрела началась суета. Женщины визжали, мужчины орали. При этом и те, и другие метались между столами, как куры по двору. В общем, форменный сумасшедший дом. Неудивительно, что дядя Коля красиво ушел в туман. Бестолковые гости своей суматохой помогли ему очень хорошо.

Чехова так и не появилась. Подозреваю, ее просто развернули в обратную сторону и отправили восвояси. Смерть Мюллера Гитлер точно пережил бы, а вот случись что-нибудь с обожаемой актрисой, не знаю, какая была бы реакция. Судя по тем документам, что я видел, бесноватый и правда по ней сохнет.

— Дядя Коля… Дядя Коля… Как удивительно ты воскрес из мёртвых…

Я посмотрел на часы. Время почти десять утра. Странно, что Эско до сих пор не появился. Я ожидал его прихода сразу, как только проснулся. Однако, начальник сыскной полиции не торопится. Надеюсь, слухач из соседнего номера передаст руководству мое послание. Потому как тема для разговора и правда имелась.

После того, как вчера вечером в собняк примчался обещанный Риекки доктор и подлатал мою героическую рану, меня хотели отправить в больничку. Вернее, хотел конкретно врач, седой мужик с моноклем и еле заметным прибалтийским акцентом. По крайней мере, говорил он по-русски, но я отчетливо слышал в его словах смягчённые согласные и долгие гласные. Не эстонец. Скорее всего латыш или литовец.

Да по фигу. Не люблю ни тех, ни других. Не доверяю. Особенно не доверяю всяким хлыщам, которые в глазу таскают монокль. Понты какие-то. Если со зрением хреново, надень очки. Поэтому насчет госпитализации я упёрся намертво.

К тому же, уверен, в 1939 году Финляндия не может похвастаться классным медицинским обслуживанием. Какая разница, где я буду находиться территориально? Вернее, тут как раз имеются отличия, но не с точки зрения здоровья.

Лежать на койке в сраной палате, где все равно от этого особо толку нет, или продолжать заниматься делом — выбор предельно прост. Чехова так и осталась таинственной незнакомкой, которая «случайно» встретилась со мной в гостиничном коридоре. А это плохо. Очень плохо. Она скоро чу́хнет отсюда в Берлин. Подобраться к ней в Германии будет гораздо сложнее.

В общем, помимо отсутствия веры в финскую медицину образца 1939 года, для моего отказа от больницы имелась еще куча причин.

К примеру, коновал с моноклем, по недоразумению являющийся врачом, упорно предлагал вколоть мне морфий. Он заявил, будто эта дрянь — прекрасное обезболивающее средство. Его стеклянный «глаз» зловеще поблескивал, а сам доктор выглядел возбуждённым и подозрительно радостным, как драгдилер, собирающийся толкнуть мне дозу.

Я пообещал засунуть шприц, которым докторишка размахивал перед мои носом, ему же в какое-нибудь мало подходящее место, если он немедленно его не уберёт. Наркоты только не хватало. Она, может, и обезболит, но я видел людей, которые «садились» на кайф с первого раза. Ясное дело, морфий это немного другое, но в то же время — хрен там. Не хочу через недельку подобного «обезбола» превратиться в существо, не имеющее силы воли. Да и черт его знает, как мой юный организм поведёт себя в таком состоянии.

Рану обработали, почистили, залатали, завязали — все. Идите к черту. Остальное сделает молодое, крепкое тело деда. Являться для перевязки, куда прикажут, могу и так, из гостиницы.

Мое упрямое нежелание познакомиться с местным здравоохранением поближе поддержал начальник сыскной полиции. Хотя, положа руку на сердце, могу с уверенностью сказать, Риекки порадовал бы другой финал. К примеру, тот, в котором я сдох.

Просто Эско оказался в крайне забавной ситуации. С одной стороны — я бесил его настолько сильно, что с огромным удовольствием он догнал бы Клячина не для того, чтоб задержать, а с целью отнять пистолет, вернуться и добить меня. Сам-то Риекки прибыл на мероприятие с пустыми руками. Естественно. Он же не думал, что найдётся безумец, способный пробраться в особняк и попытаться грохнуть оберштурмбаннфюрера.

С другой стороны –теперь, когда Мюллер не просто знает о русском перебежчике, но и обязан ему жизнью, приходится беречь этого перебежчика, потому как фашист пообещал Эско все кары небесные, если я не поправлюсь или не дай бог, помру. Так что господину полковнику пришлось сильно суетиться.

Первым делом, он совершил практически невозможное. Добыл антибиотик. Не сам, конечно. Не было такого, чтоб Риекки кинулся в лабораторию и, умываясь слезами, изобрёл пенициллин. Насколько помню, его уже и без финна придумали. Но в массовое производство препарат еще не запущен. По крайней мере, я так понял по возмущенному бубнежу врача, которому Риекки велел обосраться, но достать антибиотик. Причем, дословно. Именно так и сказал, мол, обосрись, но достань. Хотя… Я мог превратно понять слова начальника сыскной полиции. Говорили они по-фински.

В общем, в итоге остановились на том, что доктор будет приходить в гостиничный номер каждый день для обработки раны и для проверки моего состояния. Ну и, конечно, делать уколы тоже.

Не смотря на благополучный исход фокуса со спасением фрица, расклад один хрен поганый. Много лишних факторов добавилось. Доктор, посещения которого теперь стоят в расписании каждого дня. Риекки, который постарается глаз с меня не спускать из-за страха перед Мюллером, вдруг я опять что-нибудь исполню. Чехова, которая все так же далека и неприступна. Вот ее мне непременно надо из списка неудач исключить.

И Клячин. Драгоценный дядя Коля. Жопой чую, он трется рядом. А у меня к нему очень, очень много вопросов.

Чекист мою физиономию прекрасно видел. И естественно, узнал. Те несколько секунд, когда мы встретились взглядами… Клячин вообще ни разу не удивился. Он знал, что там буду я.

Мои размышления прервал стук в дверь.

— Войдите! — Крикнул я, заведомо зная, кого увижу.

Потому что, собственно говоря, сам позвал этого гражданина ещё около часа назад. Вернее, не то, чтоб позвал. Он бы мне и в хрен не впился. Заказал завтрак.

Дверь тихонько распахнулась и на пороге возник Олав. Он катил перед собой тележку, на которой стояли несколько блюд, накрытых крышками, бокал и бутылка коньяка.

— Господин Витцке, боюсь господин полковник не одобрит алкоголь. Он предупредил, что вы были ранены, что за вами нужен особый уход…

— Олав! — Я подошел к финну, забрал у него тележку, взял за плечо и развернул в сторону выхода. — Намек понятен? Или мне конкретно пояснить, куда ты можешь идти со своим особым уходом?

На самом деле, сегодня алкоголь был мне нужен не для всяких представлений и спектаклей. Я решил по старой русской традиции использовать его, как обезболивающее. А то суют черт знает что. Морфии всякие. Буржуи чертовы… Мы, русские люди, всегда выбираем проверенное средство.

Правда, доктор должен притащить укол антибиотика, но как-нибудь разберемся.

— Господин Витцке, я прошу, вы хоть бутылку приберите… Я и вам отказать не могу, и господина Риекки боюсь. Он, знаете, тоже не самый прекрасный человек. — Причитал финн, пока я выпихивал его из номера.

— Конечно, Олав, дружище. Не переживай. Все будет хорошо.

Закрыл дверь за администратором, подошёл к столику на колесах и по очереди открыл крышки на блюдах. Что-то мясное, что-то овощное и просто «что-то». Черт… В следующий раз буду конкретно говорить, какую еду мне принести.

Открыл бутылку, плеснул коньяк в стакан, но не успел сделать даже глотка. В номер опять постучали.

— Олав! Иди в задницу! Знаешь такое выражение или тебе конкретно показать его на примере?

Стук опять повторился. Причем, теперь более настойчиво.

— Ты чего такой бестолковый⁈

Я в два шага оказался возле двери, резко дернул ее и замер с открытым ртом.

На пороге стояла Ольга Константиновна Чехова, собственной персоной.

— Здравствуйте, Алексей. Выяснила, в каком номере вы остановились. И вот… Пришла сама… Не желаете прогуляться?

Берлин, Германия, март 1939 года

Пауль Йозеф Геббельс, гауляйтер Берлина, рейхсминистр народного просвещения и пропаганды, одно из первых лиц Третьего Рейха, пребывал в дурном расположении духа с самого утра.

Всему виной сон. Гадский сон, который приснился ему этой ночью. Во сне Йозеф снова видел себя маленьким мальчиком, над которым смеялись чертовы дети. Вот только среди детских лиц, с их открытыми ртами, с перекошенными из-за хохота физиономиями, мелькали мерзкие рожи Геринга и Гимлера.

Именно поэтому Геббельс предполагал, что скорее всего столь причудливым образом, через сновидение, интуиция намекает ему, за его спиной кое-кто вот-вот устряпает ситуацию, в которой он, ближайший соратник и сподвижник фюрера, единственная его надежда и опора, будет выглядеть дураком.

И это злило Йозефа так сильно, что он сегодня даже сорвался на Магду. А ругаться с женой — плохая идея. Если об очередной семейной ссоре узнает Гитлер, он будет снова упрекать Йозефа в недостойном поведении.

Геббельс раздражённо отодвинул в сторону газету, которую ему буквально десять минут назад принес секретарь. Газета была американской и чисто теоретически ей на рабочем столе рейхсминистра народного просвещения Германии делать нечего. Если бы не одно «но». На первой полосе были напечатаны отрывки из будущей книги Марты Додд. Из той самой книги, в которой она обещала раскрыть все неприглядные тайны Третьего Рейха.

И ведь Йозеф предупреждал. Он говорил. Он сто раз говорил, что эту американскую дуру из страны лучше не выпускать.

А вообще, изначально надо было некоторым господам придержать свой мужской интерес в штанах.

По большому счету, конечно, мнение какой-то американской журналистки мало что решает.

Мировая общественность… Да они сидят, засунув язык в одно место и не смеют слова сказать против великой Германии и великого фюрера. Но вот сама эта мелочь отчего-то сегодня Геббельса вывела из себя.

Впрочем, конечно он понимал, дело не в американке, которая здесь, в Берлине, играла роль поклонницы Адольфа, а потом упылила из страны и начала рассказывать гадости. Вот уж точно нет.

Дело в том, что в Финляндию по непонятной причине отправился чертов Мюллер. Мюллер, который является подельником Гимлера. Причем поводом для отъезда оберштурмбаннфюрера стало событие, к которому Гестапо не имеет вообще никакого отношения.

Министерство пропаганды включает в себя семь отделов, каждый из которых контролирует определенную сферу: радиовещание, прессу, кино, театр и так далее.

Кинематограф, естественно, в первую очередь был взят под строгий контроль Геббельса. Вся деятельность кинематографистов проходила строжайшую цензуру. В качестве министра пропаганды Йозеф лично курировал все значимые кинопроекты. А тут вдруг намечаются съемки в Финляндии и в компанию к актрисе отправляют Мюллера. Мюллера! Оберштурмбаннфюрера СС.

Этот момент не давал господину рейхсминистру покоя. Гестаповец якобы находится в Финляндии для того, чтоб позаботиться о безопасности Чеховой. Безопасности… Да кому нужна эта русская девка? Нет. Тут дело в чем-то другом.

Возможно, Гимлер копает под Йозефа. Скорее всего так и есть. А Мюллера он отправил, чтоб обработать Чехову. Эта особа, надо признать, категорически отказывается вставать на чью-либо сторону. Набивает себе цену, наверное…

Но здесь Гимлер проявил заботу о ней. Да еще отрядил не просто какого-то офицера, а весьма значимый чин…

— Черт! — Геббельс раздражённо стукнул кулаком по столу.

Надо признать, на фюрера Чехова имеет влияние. Совершенно непонятно по какой причине, но Адольф буквально боготворит актрису. И черт бы с ним. Не с Адольфом, конечно. Тьфу-тьфу-тьфу. С девкой. Но дело в том, что по отношению к самому Геббельсу Чехова вела себя… Как бы это помягче сказать… Чхать она хотела на него. Плевать с высокой колокольни она хотела. И плевала.

В общем, в крайне подозрительной поездке Геббельс хоть убейся видел знак, который однозначно говорил об объединении его врагов.

Вообще, до прошлого года господин рейхсминистр почти не сталкивался с военными, не говоря уже о том, чтобы конфликтовать с ними. Но с 1938 года в связи с угрозой войны он стал опасаться их влияния. Даже не так. Он стал опасаться, что их влияние на Адольфа окажется сильнее, чем ценность самого Йозефа.

— Скоро Гитлер будет слушать только своих генералов, и мне придется очень тяжело, — Сказал господин рейхсминистр сегодня утром своей супруге.

Именно эта фраза и стала причиной их ссоры. Потому что Магда заявила, фюрер сам знает, кого ему слушаться, а кого нет. Дура… Она со своей фанатичной любовью к Адольфу не видит и не понимает очевидных вещей. Хотя… Надо признать, в вопросе с Чеховой Магда полностью поддерживала мужа. Девка опасна. Точно опасна. Ей дозволено то, за что другая поплатилась бы если не жизнью, то карьерой точно.

Геббельс открыл ящик стола и вытащил оттуда маленькую фотографию. Со снимка на него смотрела красивая женщина. Ее глаза смеялись, а на губах застыла улыбка. Больше она так не улыбается.

Лида… Лида Баарова…Как же Йозеф ее любил. Как же любил…

Их грандиозный роман оборвался как раз в прошлом году. Всё произошло внезапно. По вине Геринга, который к тому времени прослушивал телефон Бааровой и передавал Гитлеру все, о чем она говорила с Йозефом. Вообще все. Даже интимные мелочи.

Каким-то образом вся эта история просочилась в «Нью-Йорк Дейли Ньюс». Случайно… Смешно даже, честное слово.

Тем не менее, роман Бааровой с Геббельсом попал на первые полосы газет всего мира. Гитлер был в ярости.

Он запретил Бааровой сниматься и приказал Геббельсу помириться с женой. Кинокомпания УФА даже сняла публичное примирение семьи. А Магда сразу же забеременела пятым ребенком. Магда всегда делает то, что приказывает ее обожаемый фюрер.

Баарову вызвали в Гестапо и с того момента ей велено было не посещать публичные мероприятия. Но вопреки всему Лида приехала на премьеру своего фильма. Она вряд ли ожидала встретить такой холодный приём… Толпа заходилась криками. Прямо в лицо ей кричали: «Шлюха! Распутная девка!». Геббельс, конечно, не видел этого лично, но ему все рассказали в подробностях.

Лиду осмеивали на каждом шагу даже случайные прохожие. Её занесли в так называемый «чёрный список» и отказывались снимать.

Гестапо следило за каждым её шагом. Она пыталась уехать в Америку, но ей не дали. И Лида отправилась на Родину.

А кто виноват во всем этом? Гимлер и Геринг. Один донес фюреру, хотя, какая ему к чёрту разница. Но нет. Доложился. Да и вообще, изначально, устроил слежку за Лидой. Ведь не просто так. Ему дела не было до актрисы. Он организовал это из-за Йозефа. Опасался слишком большого влияния рейхминистра на Гитлера. Ну и еще, возможно, потому, что между женами Геббельса и Геринга шла постоянная борьба за звание первой леди Третьего Рейха. Решил, так сказать, рыщаграть удачную карту. Чертов солдафон…

А Гимлер… Тот просто устроил настоящую травлю Лиды. И это тоже был выпад в сторону Геббельса. Господин рейхсминистр это знал наверняка.

Зато с Чеховой… Ты посмотри, как иначе все складывается.

Помимо более чем благосклонного отношения со стороны Гитлера, Чехова еще ко всему прочему дружит с супругой Геринга, а соответственно, имеет полную его поддержку.

Казалось бы, как это все может быть связано? Мюллер, жена Геринга и Чехова. Но Геббельс точно знал, что связь есть. Он чувствовал это. И еще он точно знал, ниточки ведут к его двум «соратникам». К тем, кто спит и видит, как бы спихнуть Йозефа с того пьедестала, на который он с огромным трудом забрался.

Не так-то легко маленькому, щуплому человечку, с далеко не арийской внешностью, с ногой, которая на десять сантиметров короче положенного, быть голосом Третьего Рейха. Его идейным воплощением. А он смог. Смог вопреки всем обстоятельствам.

И если во всей финской истории сходятся интересы Гимлера и Геринга, то для Йозефа это очень плохое сочетание. Интересы точно есть. Пока непонятно какие, но Геббельс во всем непременно разберётся.

Мало кто знает, что между Германом Герингом, Генрихом Гиммлером и рейхсминистром народного просвещения уже больше года существовует скрытая, но достаточно острая вражда.

Иногда Йозефу казалось, что даже сам фюрер не понимает этого. А иногда — наоборот. Возникало ощущение, будто Адольф специально подогревает их противостояние, при этом наблюдая со стороны, как они будут себя вести.

Нет, это вовсе не какой-то удивительный факт или недоразумение. Подобные подковерные игры в окружении фюрера присутствовали давно. Соперничающие группировки, которые придерживались различных взглядов, шпионили друг за другом и презирали друг друга. Эта смесь презрения и неприязни стала преобладающим настроением в партии. Каждый новый сановник быстро собирал вокруг себя круг близких людей.