Курсант. На Берлин

— Алексей, что происходит?

Я развернулся в сторону дома, откуда ко мне нёсся начальник сыскной полиции, и расплылся пьяной улыбкой.

— Господин Риекки… Ну наконец-то. Уже заскучал без вас. Слушайте, я понял, почему вы не стали пытать меня в страшном, темном подвале. Вы просто знали, что мы с вами попадём вот сюда и здесь я скончаюсь от тоски и уныния. Жестоко-о-о-о…

— Ты когда успел напиться, скотина? — Эско Риекки подскочил, схватил меня за шиворот и достаточно ощутимо тряхнул.

Судя по его состоянию, мужик на грани нервного срыва.

— Я же совсем недавно наблюдал за тобой из окна, ты был трезв! Господин Шульгин, какого черта вы его напоили?

— Кто⁈ Я⁈

Василий Витальевич от несправедливости обвинения буквально опешил. Потом открыл рот, собираясь что-то сказать в своё оправдание, но тут же закрыл его обратно.

— Господа, позвольте откланяться. — Выдал он сухо, кивнул, развернулся и шустро двинулся к кучке гостей, тусовавшихся неподалёку.

— Ну и вот зачем вы обидели моего друга? — Я сурово посмотрел на Риекки.

Попытался по крайней мере. Однако начальник сыскной полиции вообще не испугался. Значит, у меня не сильно получилось с суровостью.

— О… А это кто такой? — Поинтересовался я у Риекки, ткнув пальцем в господина, который как раз приближался к нашей скромной компании.

Видимо, он вышел из дома вместе с Эско, но начальник сыскной полиции, заметив мое состояние, ускорился, оставив спутника в одиночестве.

Я прищурился, рассматривая мужчину.

— Да ладно… Какая приятная неожиданность… — Вырвалось у меня вслух.

Правда, Риекки в этот момент отвернулся, уставившись, как и я, на господина, который уже был в двух шагах от нас. Моим словам Эско значения не придал, потому что просто-напросто их не услышал.

Я же таращился на незнакомца в оба глаза и впервые за эти два дня не знал, как поступить.

Чертов Панасыч. Гений махинаций. Поначалу, когда он озвучил, что нужно провернуть в Хельсинки, я посмеялся. Исключительно в мыслях посмеялся, конечно, дабы опять не огрести. Просто все, что говорил чекист, выглядело каким-то дурацким гаданием на кофейной гуще.

Если… Возможно… Наверное…Вдруг не сложится…

Слишком много условий, которые могут не выполниться. Однако, пока что все складывается именно так, как и говорил Панасыч. Либо он — чертов гений, который просчитал каждый шаг каждого участника цепочки, либо — волшебник. Второй вариант отметается, соответственно, придётся признать первый.

Но вот о появлении Мюллера не было сказано ни слова. Вообще ни одного. Значит, Шипко сам не знал и не планировал этого. Ну или вторая версия, менее приятная — часть игры для меня проходит в тёмную. Причем, самая главная часть.

А в том, что к нам с Риекки приближается тот самый фашист, который мне нужен, сомневаться не приходилось. Я изучил их долбанные фашистские рожи до мельчайших деталей. Вот только план Шипко подразумевал Эско, Шульгина и еще одну важную персону. Мюллера на этапе Хельсинки в нем не было. Мюллер появлялся в Берлине. Тогда какого черта он делает здесь⁈

Оберштурмбаннфюрер был одет в обычный костюм и очень старался соответствовать месту. Но это, честно говоря, просто какой-то фарс. Невозможно запихнуть волка в овечью шкуру, а потом поверить, будто он реально является овцой. Даже если волк будет очень громко блеять.

— Веди себя прилично, скотина. — Прошипел начальник сыской полиции, затем громко добавил. — Алексей, хочу познакомить тебя со своим хорошим товарищем…

Я не дал Эско возможности договорить.

— Очень любопытно, господин Риекки, давно ли оберштурмбаннфюрер СС, начальник тайной государственной полиции Германии, стал вашим хорошим товарищем. Мне кажется, вы немного не доросли до подобного статуса. — Заявил я и пьяненько улыбнулся.

Немец уже находился совсем близко. Мне даже не пришлось повышать голос, чтоб он меня услышал.

В первую очередь, конечно, приятно было увидеть вытянувшееся лицо фрица. Оно у него на долю секунды стало ну очень охреневшим. Причем, от всего сразу. И от того, что я сходу его узнал, и от того, что у меня хватило наглости признаться в этом вслух.

В принципе, наглость Мюллер спишет на алкоголь. Решит, что парень просто изрядно поддал винишка. Тем более, это правда.

В реальности, за те доли секунды, которые пронеслись от слов Эско о товарище до сказанного мной, я успел сообразить, это — проверка. Очевидно, начальник сыскной полиции все рассказал Мюллеру. Вернее, рассказал о появлении перебежчика, который может быть интересен Гестапо и полезен Третьему Рейху. Вот почему Риекки исчез сразу же. В отличие от меня, он знал, что оберштурмбаннфюрер находится в числе гостей, вот и торопился быстрее доложить.

Мюллер, видимо, усомнился в словах Риекки. Конкретно в том, что я соскочил с крючка НКВД и что действительно имею отношение к секретной школе. Ну и еще, конечно, у немца явно появилось подозрение, не засланный ли казачок.

Будь я шпионом или диверсантом, ни в коем случае не показал бы виду, что узнал фашиста.

Именно поэтому, не тратя время на дальнейшие размышления и оценку ситуации, я повел себя так, как, наверно, не ожидали ни Риекки, ни сам Мюллер.

— Черт… Витцке, прекратите орать на весь двор. — Эско снова схватил меня за руку.

— Подождите, господин Риекки. — Фашист отодвинул финна в сторону и шагнул ко мне, пристально уставившись в мое лицо рыбьим взглядом. — Алексей. Верно?

— Верно, господин оберштурмбаннфюрер. Алексей Сергеевич Витцке. Впрочем, думаю, начальник сыскной полиции Финляндии уже успел вам сказать мою фамилию.

Мюллер говорил по-немецки, я — тоже. Раз пошла такая пьянка, пусть сразу оценит уровень и величину привалившего ему в моем лице счастья.

— Великолепное владение языком… — Отметил немец.

Что еще хотел сказать Мюллер, к сожалению, выяснить не удалось. Он точно хотел, потому как набрал воздуха в грудь и открыл рот.

Причина, которая помешала вести нам продуктивный диалог, а я уверен, он был бы продуктивный, выглядела крайне нелепой и даже абсурдной. Я увидел приведение.

Да, именно так. Самое настоящее приведение.

Мы с Мюллером стояли друг напротив друга. За спиной фашиста собралась очередная кучка гостей. Они все время перемещались с места на места, организуя вот такие компашки. То есть, именно сзади оберштурмбаннфюрера в данный момент наблюдалось большое скопление людей.

И вот среди этих кислых финских лиц я вдруг увидел лицо, которого вообще никак не могло быть ни здесь, ни вообще где-либо. Оно как бы сдохло, это лицо. Больше двух месяцев назад. Осталось валяться в зимней лесу Подмосковья.

— Дядя Коля… — Произнёс я вслух, хлопая глазами, как идиот.

Ну а потом события понеслись с такой скоростью, что думать вообще было некогда.

Я увидел, как Клячин вытаскивает пистолет и поднимает руку, прицеливаясь. Гости, стоявшие рядом с ним, как раз начали громко спорить насчет очередных кинематографических истин и на Николая Николаевича вообще никто не смотрел. Кроме меня.

— Твою мать! — Рявкнул я по-русски.

Видимо, это национальная особенность, в самые поганые моменты материться на великом и могучем.

Потом схватил Мюллера за плечи и резко развернул, меняясь местами с фрицем. Честно говоря, думал, не успею. Но успел. Ровно в тот момент, когда, по сути, закрыл оберштурмбаннфюрер собой, раздался выстрел и мою спину обожгло болью.

— Охренеть… — Прежде, чем упасть, поизнёс я, глядя в рыбьи глаза Генриха Мюллера.

Глава девятая

Я вспоминаю, что случайности не случайны

Самым сложным было совместить временные рамки каждого события.

Чуть-чуть промахнусь и трындец, весь план пойдет по женскому половому органу. Шипко считал точно так же, о чем мне и сообщил.

— Алексей, главное условие — каждое твое действие должно происходить в определенное время. Имей это в виду. Только в момент, когда встретишься с нужным человеком, с тем, кого мы должны завербовать в Финляндии, можешь расслабиться и направить все усилия на переезд в Берлин. До вашего официального знакомства, шаг влево, шаг вправо — мандец всей проделанной работе.

— Ну и что это за тип, которого я должен завербовать? Судя по вашим словам, он гораздо нужнее Шульгина.

— Тип… — Шипко покачал головой и скорчил недовольную мину. — Ты, Алексей, завязывай со своими этими уличными замашками. Не босяк теперь.

— Почему? По легенде я же пацан из детдома. Да и не только по легенде.

— Вот именно. Для всех задействованных в сценарии персон, ты должен выглядеть как пацан из детдома, который очень сильно хочет избавиться от ненавистного прошлого. Ты должен стараться произвести впечатление человека, который пытается соответствовать желанному уровню. Причем уровень этот тебе видится искажённым. Пьянки, гулянки, бабы, кабаки. А теперь смотри сюда. Внимательно. Запоминай все, что сейчас скажу. Информация об этом человеке максимально засекречена. В том плане, что о нашем интересе не знает никто даже в спецотделе НКВД. Я, товарищ Берия и ты. Вот очень короткий список осведомлённых людей.

Передо мной на стол упала очередная папка с информацией. Я открыл ее, несколько минут пялился на фотографии, потом поднял удивлённый взгляд на Панасыча, ожидая увидеть насмешку в его глазах. Ни черта подобного. Насмешки не было.

— Баба? Ну… То есть, женщина? Вы серьезно? — Спросил я чекиста.

На фото и правда была запечатлена дамочка. Причем, снимки выглядели так, будто их просто взяли из различных кадров различных фильмов.

— Ольга Константиновна Чехова. Урожденная Книпер. Родилась в дворянской семье обрусевшего немца — инженера путей сообщения Константина Леонардовича Книппера, родного брата прославленной актрисы Художественного театра Ольги Книппер-Чеховой. С детства в совершенстве владеет двумя языками, как родными, — русским и немецким. Великолепно говорит на французском и итальянском. Образование — классическое русское. До семнадцати лет жила с родителями то на Кавказе, то в Петрограде. В канун Первой мировой войны её направили в Москву к любимой тете. Там девушку увидел Михаил Чехов, племянник писателя. В то время он служил актёром в знаменитом Художественном театре. Бурный роман завершился тайным венчанием молодых в деревенской церквушке под Москвой.

В этом браке родилась дочь. В декабре 1917 года брак Чеховых распался…

— Эм… Извините, племянник того самого Чехова? — Я сделал акцент на «том самом».

— Знаешь, иногда у меня такое чувство, будто ты не в детском доме провел последние двенадцать лет, а в каком-то подвале, без малейшей связи с миром. — Задумчиво высказался Шипко, глядя на меня внимательно, даже пристально. — Тем более, твои родители дали тебе хорошее образование, остатки которого мы наблюдаем сейчас. То есть уж подобных персон ты должен знать.

Я молча отвернулся от чекиста и уставился в папку с документами, про себя, мысленно высказав Шипко много нехорошего.

И без того частенько замечаю определённую подозрительность в товарище сержанте госбезопасности, а иногда он ее вообще открыто демонстрирует. Как сейчас, например.

Стоумовый, глазастый, ушастый Шипко. Все-то видит, все замечает. Ясен хрен я знать не знаю никаких Михаилов Чеховых. Я об Антоне Павловиче в курсе только благодаря школьной программе.

Чертова память деда. Даже при том, что мое сознание полностью срослось с его, многие воспоминания все равно остаются закрытыми. В основном, это касается вот таких обыденных, простых вещей.

— Ладно. Продолжим. — Панасыч сказал это таким тоном, что захотелось взять папку и дать ему по морде, честное слово. Прямо стопкой бумаги с описанием биографии Ольги Константиновны. — Тетка пристроила племянницу в одну из мхатовских студий. Правда, до подмостков великого театра та не добралась. Причина все та же — замужество. Кстати, забегая вперед. Информация к размышлению. Когда Адольф Гитлер в знак расположения предложил Ольге Константиновне поменять фамилию Чехова на исконно немецкую Книппер, актриса, не побоявшись, отказалась. То есть, чтоб ты понимал, дамочка не так уж проста, как может показаться.

— Однако… Теперь в этой истории появился бесноватый фюрер…– Буркнул я себе под нос.

— Ольга Чехова — его любимая актриса. — Игнорируя мои высказывания, продолжил Шипко. — Чтоб ты понимал, поясню. Официально Адольф Гитлер не имеет личной жизни и всего себя просвещает германскому народу. Однако, это неправда. Фюрер на протяжении многих лет состоит в связи с женщиной по имени Ева Браун. Ее персона нас не слишком интересует на данный момент, поэтому достаточно простого упоминания…

Панасыч вдруг резко замолчал. Я снова поднял взгляд, оторвавшись от изучения фотографий. Чекист стоял рядом и пялился на меня, будто пытался глазами просверлить дырку в макушке. В моей, нстественоо, макушке.

— Хм…Ты не удивлён.

— Чем? — Я пожал плечами. — Что у Адольфа есть баба? Да просто это было бы совсем странно, объяви Гитлер настоящий обет целомудрия. Хотя, с другой стороны, объясняло бы его одержимость. Говорят, отсутствие личной жизни плохо влияет на мужскую психику.

— Юморишь. Опять. — Шипко недовольно скривился. — Знаешь, это самая большая твоя проблема. Несдержанность в высказываниях. Вернёмся к Ольге Константиновне. Если бы она захотела, Евы Браун не было бы рядом с фюрером. Более того, Геббельс, известный своей любовью к красивым актрисам, в сторону Чеховой даже помыслов подобного содержания не демонстрирует. К Ольге Константиновне он испытывает интерес другого толка. Геббельсу не нравится, что какая-то русская девка имеет столь сильное влияние на Фюрера. О Гебельсе мы еще поговорим. Это для тебя особо опасная тварь. Сейчас об Ольге Константиновне. У Чеховой имеется родной брат. Лев Константинович Книпер. Композитор. Он давно и надежно работает на нас. Была попытка завербовать ее через Книпера. Не вышло. В то время Чехова не являлась для нас интересной персоной и мы не стали проявлять настойчивость. Теперь ситуация изменилась. Но Лев Константинович — слишком заметная персона, чтоб отправлять его в Германию. Вся работа по вербовке Чеховой предстоит тебе. Для вашей встречи подделана огромная работа. Это даже не план, это целая матрешка из нескольких планов. И все они нанизаны друг на друга только ради момента твоего знакомства с Чеховой.

Ну а дальше Панасыч подробно, по времени расписал каждую часть «матрешки».

Я должен был выйти из финского поселка, оставив о себе память у местных. Для этого в одном доме пытался купить карты, во втором — еды. Не продали, сволочи, ни одного, ни второго. Мычали на своем языке, изображая непонимание. Для чего? Да потому что все до единого, вообще все, будут считать, что я реально сбежал.

— Никто не должен знать настоящего положения вещей. Имей в виду, для каждого человека в секретной школе ты станешь предателем. Твоих товарищей, Марка и Подкидыша, я лично заберу из школы и отвезу на Лубянку. Якобы на Лубянку. Но это объяснит их исчезновение. За тобой отправится настоящая группа сотрудников нашего ведомства. Они буду уверены, будто ловят предателя. Задача перед ними будет стоять конкретная. Догнать и схватить врага народа. Усек?

— Усек товарищ сержант государственной безопасности. Для всех я — предатель.

— Вот и чу́дно. Рад, что ты все понимаешь правильно. Об истинном положении вещей будем знать только я и товарищ Берия. Дальше… По лесу необходимо скитаться ровно три дня. Причем, скитаться так, чтоб, когда начнется проверка финской разведкой, они наверняка увидели твои зачьи следы. Первая сложность — Риекки. Он должен получить информацию максимально быстро. В пограничной комендатуре Кайнуу двое господ работают на сыскную полицию. Один из них — Пётр Мяккеля. В этот день он будет на пропускном. Когда тебя проведут мимо, громко возмутись. Скажешь, что ты вообще-то сбежал из Союза, отказался от должности в НКВД, а тебя, словно какого-то пса, ведут на поводке. Громко потребуешь встречи с начальством. Мол, есть важная информация, желаешь срочно ею поделиться. Разведка раньше нескольких часов не очухается. Они сначала будут проверять твой рассказ о побеге. За это время Мяккеля успеет передать информацию сыскарям. Риекки сделает все, чтоб максимально быстро вырвать тебя из рук разведки. Далее…

Вторая сложность. Ты и Чехова должны случайно пересечься до того, как вас представят друг другу на приёме. Ольга в этой мимолетной встрече увидит знак. Постарайся, чтоб случайная встреча была ярче, чем официальная. Чтоб она тобой очаровалась. У Чеховой такой характер… Как бы это сказать… Она жесткая, упертая, но достаточно эмоциональная, как любая творческая натура.

Ольга пребывает в Хельсинки на неделю раньше тебя. Она сменит две гостиницы из-за надоедливых поклонников. Ее приезд держат в секрете, но слухи всегда распространяются быстро, мы этому поспособствуем. Третьей станет как раз та, куда тебя поселит Риекки. Он использует для своих целей подобного толка один и тот же отель, один и тот же номер. Далее — Шульгин. Тебе необходимо разыскать его тем же вечером. Как? Не спрашивай. Я, возможно, даже не хочу слышать о методах, которыми будешь действовать. Но при этом, хорошо знаю тебя и твой подход. Уверен, ты справишься…

— Алексей! Алексей! Слышишь меня?

Я открыл глаза, выныривая из воспоминаний и легкого забытья, посмотрел на Риекки. Сосредоточиться получилось с трудом. Во-первых, я ранен. Во-вторых, пребываю в не меньшем шоке, чем господин полковник. А этот финн дёргает меня каждые пять минут.

Начальник сыскной полиции выглядел, прямо скажем, бледновато.

— Ушел? — Спросил я, заведомо зная ответ.

Если бы Клячина взяли, Эско был бы доволен. Но в данную секунду довольства на его лице точно не наблюдается.

— Ушел. Черт… Не понимаю, как этот человек оказался среди гостей. — Эско подошёл ближе и сел на стул напротив меня. — Вообще не понимаю, кто он.

Я, как главное действующее лицо, возлежал на диване в ожидании врача. Риекки сказал, доктор будет в особняке с минуты на минуту. Надо признать, полковник сильно нервничал. Перед тем, как уехать, Мюллер велел, чтоб обо мне заботились исключительно хорошо.

Конечно, можно было бы сказать, будто мою жизнь спас счастливый случай. Вот только чёрта-с-два.

Я специально прикрыл Мюллера так, чтоб пуля Клячина не задела никаких жизненно важных органов.

Риск, конечно, был. Но просто стоять и смотреть, как дядя Коля грохнет оберштурмбаннфюрера я не мог. Сдохнет этот фриц — война не остановится. И Гитлер не остановится. А вот я уже хрен попаду не то, чтоб в Берлин, а вообще хоть куда-нибудь. Теперь же Алексей Витцке — герой, который предотвратил гибель одного из важных людей Рейха.

— Как? Как и откуда взялся этот стрелок… — С отчаянием высказался Риекки, уставившись в одну точку.

— Знаете, господин полковник, полностью с вами согласен. Совершенно не понимаю, как и откуда он взялся. — Повторил я вслед за начальником сыскной полиции. И в моих словах вообще не было ни капли лукавства.

Глава десятая

Я собираюсь «шерше ля фам», но «ля фам шерше» сама

— Итак… Что мы имеем в сухом остатке? Я лишился чести быть представленным Ольге Константиновне — это минус. Я спас жизнь Генриху Мюллеру — это плюс. Спас жизнь фашисту… Дед, прости. У нас не было другого выхода. — Шепотом, практически неслышно высказался себе под нос, а потом уже во весь голос, громко добавил. — Нет, как же я исключительно хорош! Героические страдания мне к лицу.

Затем поправил волосы, улыбнулся своему отражению в зеркале, отошел от здоровенного шкафа, на котором это зеркало висело, и плюхнулся на кровать. Покосился в сторону картины, где скорее всего находится что-то связанное с прослушкой. Именно на изображение цветочков-василечков в прошлый раз смотрел мой дружище Олав.

Усмехнулся, снова встал с кровати, приблизился к картине. Минуты две изучал ее пристальным взглядом, потом резко схватил край рамы и отодвинул в сторону.

— Ну конечно… Слуховое окошко… Средневековая Европа… Эй, любезный!