Гребень Матильды

– У вас и ума достаточно. А смелость и ум равняются чему?

– Чему, Аркадий Нестерович?

– Профессиональному успеху!

Открыв калитку, она сразу увидела знакомую фигуру. Рудницкий гулял по небольшому садику и любовался осенним разноцветьем деревьев, особенно старого клена, росшего у самого забора.

– Анна Афанасьевна! – обрадовался он. – Вот не ожидал!

– Здравствуйте, Аркадий Нестерович. Отчего же не ожидали? Я, кажется, частенько наведываюсь.

– И за это я вам премного благодарен, – шутливо поклонился Рудницкий. – Но в последнее время вы так загружены своими сыщицкими делами, что и часу не отсиживали. Все спешили. Что, жарко нынче у вас в уголовном розыске?

– Вам ли не знать, Аркадий Нестерович!

– Ах, где мне, милейшая Анна Афанасьевна! Я уж и забыл, как это – за убийцами гоняться!

– Да полноте! Вы кокетничаете!

– Да если и кокетничаю, так что? Грех небольшой.

Перекидываясь, как мячиками, легкими фразами, они дошли до застекленной веранды и, поднявшись по ветхим ступеням, сели. Он в кресло-качалку, а она – напротив – на стул.

Рудницкий набросил на ноги плед, откинулся на спинку и вдруг пытливо глянул на гостью.

– Так что случилось?

Анна вздохнула.

– Даже не знаю. Вроде и ничего. Дельце у меня просто… какое-то мутное. Нет, даже не мутное, а с двойным дном. Кажется, все ясно, а я чувствую, что все гораздо… глубже. Как будто за видимым слоем есть еще один. А, может, и не один.

Рудницкий наклонил голову, приготовляясь слушать.

– За три дня – три убийства, которые никак не могут быть связаны между собой. Как и жертвы. Но почерк одинаков во всех случаях. Но докука не в этом.

Анна помолчала, подбирая слова.

– У меня сложилось ощущение, будто преступник что-то ищет. И не он один.

– Не понял. Как это не он один?

– Словно кто-то еще ищет то же самое.

Сняв очки, Рудницкий потер переносицу.

– Аркадий Нестерович, я понимаю, что какую-то чушь несу, но лучше объяснить не умею.

Он постучал ногтями по столу и вдруг спросил:

– А где произошли убийства?

– Одно на Крюковом, другое в Стрельне, третье – на Петроградской.

Рудницкий водрузил на нос очки. Взгляд стал цепким.

– Кто жертвы?

– На Крюковом – ювелир и его дочь. Девочка совсем. На теле старика следы ожогов.

– Убийца безжалостен, значит, куш немалый. Что взял?

– У Савицкого было пять обысков. Стены долбили. Вскрывали полы. Если что-то и оставалось, то не так много.

– А пытки не могли быть актом бессильной злобы?

– От разочарования, хотите сказать? Может быть, однако я считаю, что преступнику были нужны не остатки прежней роскоши, а информация.

– Какая?

– Да откуда же я знаю, Аркадий Нестерович, миленький! В квартире была только девочка, если она и слышала разговор, то уже не расскажет.

– То есть свидетелей не было?

– Труп нашла сестра убитого, когда пришла навестить. Она ничего не знает. Живет в другом конце города.

– Ну а что в Стрельне?

– А в Стрельне, не поверите, путевой обходчик. После семнадцатого года не работал. Доживал свой век у сына. Сын служит в депо, поэтому в ту ночь его дома не было.

– Характер убийства?

– Такой же, как на Крюковом. Точный удар в сердце.

– Пытки?

– Нет. На Большой Посадской убит плотник. На теле порезы.

– То есть тоже пытали. Так-с. Интересно. Ваши выводы? Или вы не можете делиться подробностями?

– Как раз напротив. Хочу. Но выводов мало пока. Только наметки.

– Ваши, как вы выразились, наметки, Анна, самое ценное и есть.

– К сожалению, не всегда, Аркадий Нестерович. Установлено, что действует одиночка. И человек этот… Не с улицы, в общем. Военный или бывший военный.

– Хорошо обращается с оружием?

– Да. Удар настолько точный, что диву даешься. Один тык, и все. Крови нет.

– Да, для такой точности тренировка нужна.

– Именно.

– Может, бандит? Среди них немало умельцев на подобные дела.

– Нет. Не бандит. Не хуже меня знаете: те в одиночку не работают. У них действовать втайне от своих не принято.

– И ни одной зацепки?

– Почти ни одной. Одна из жертв была еще жива, когда ее нашли. Всего несколько секунд, но перед смертью она произнесла одно имя.

– Какое же?

– Матильда.

– Кого-то из убитых так звали?

– Никого. Проверили родственников, друзей. Даже клички собачек. Никаких Матильд.

– Никаких Матильд, – эхом повторил Рудницкий.

– Дважды на месте преступления я видела какого-то человека. И дважды мы не смогли его поймать. На Крюковом он побывал раньше нас. Его приняли за милиционера. Говорят, походил, посмотрел и ушел. Я заметила его случайно. В Стрельне тоже догнать не смогли. Лица я не разглядела, но интуитивно чувствую: это был тот же тип. Что характерно – ходил не боясь.

– То есть не убийца?

– Думала и об этом, но… нет.

– И вы решили, что у них с убийцей общая цель?

– А что можно предположить еще? Не может же он искать убийцу?

– Да, это было бы глупо с его стороны. Скорее всего, вы правы. Оба ищут нечто ценное.

– Что, Аркадий Нестерович, они могут искать такого, из-за чего можно убивать направо и налево?

– Да помилуйте, Анна Афанасьевна! Чего только не ищут одержимые!

– Мне кажется, надо установить, что связывает всех убитых.

– Согласен и даже готов помочь.

Анна взглянула посветлевшим взором.

Честно говоря, она не очень верила, что давно отошедший от дел Рудницкий сможет помочь чем-то существенным, но от такого человека порой достаточно услышать ободряющее слово, чтобы ощутить прилив сил.

На это она и рассчитывала.

От дачи Рудницкого до остановки трамвая Анна почти бежала, не обращая внимания на липкую дорожную грязь.

Вот ведь как бывает. Стоит произнести вслух то, что никак не поддается осмыслению, как решение находится само собой!

Она шла к Рудницкому с непонятками, а уходит с точным пониманием, где и что надо искать. Правда, для этого придется начать все сначала. Наплевать!

Анна посмотрела на свои избитые сапоги с налипшей глиной. Давно же она не надевала нормальные туфли! Как в восемнадцатом влезла в сапоги, так и таскает!

Стал накрапывать дождь. Анна подняла воротник тужурки.

Наплевать на туфли! Нашла о чем печалиться. Зато сапоги не жалко таскать по такой грязи!

Она побежала быстрее и ни разу не оглянулась.

Поэтому не заметила небольшую поджарую собаку, следовавшую за ней от самого дома, а потом, повинуясь какому-то знаку, свернувшую в сторону.

Паровик-«дымопырка» уже начал движение, но Анна успела вскочить на переднюю подножку. Вагоновожатая посмотрела на ее обувку неодобрительно. Дескать, не стыдно в вагон такую срань волочить?

Анна прошла в самый конец и встала у окна.

– Граждане! С двадцатого сентября бесплатный проезд отменяется! Готовьте гроши! – объявила вагоновожатая.

Маленький локомотив бодро волок за собой вагоны, выпуская из трубы копоть и искры, но Анне он нравился больше, чем электрические трамваи. Может, потому, что это был запах детства? Они с подружками из гимназии частенько отправлялись кататься после занятий. Это были маленькие путешествия, интересные, а порой захватывающие. В большом городе чего только не увидишь из окна вагона!

Она и не заметила, что улыбается.

Из архивной пыли

В Стрельну Анна послала Рыклина, на Крюков – Бездельного, на Большую Посадскую поехала сама.

Бездельный отправился выполнять поручение с готовностью, – почуял, что у Чебневой появилась идея, а с Рыклиным чуть до скандала не дошло.

– Снова всех опрашивать? Ты в уме? Я свое дело уже сделал! Точно тебе говорю: ничего из них уже не выудишь!

– Узнай только то, что я прошу!

– Тебе надо, ты и узнавай! У меня охоты нету! Свои же по пьяни прикончили!

Она уже хотела плюнуть и послать Рыклина куда подальше, но тут в конце коридора нарисовался вышедший на крик Маркелов.

Спор он разрешил на раз. Обматерил Рыклина и ушел обратно, не сомневаясь: его поняли. Впрочем, Анна решила, что надеяться на Данилу не будет.

На Большой Посадской она пробыла недолго, быстро выяснив все, что требовалось, а потом сразу поехала обратно и пошла в архив.

Нужно было посмотреть несколько дел семнадцатого года. Но поработать не получилось.

– Анюта!

Улыбаясь, ей навстречу из-за поворота вышел Румянцев. Сияет, как начищенный самовар. Наверное, решил, что букет ее просто осчастливил!

– Здравствуй, Никита, – ответила она без энтузиазма.