Цивилизация рассказчиков: как истории становятся Историей

И здесь решающее значение приобретают орудия. Во времена охотников и собирателей практически не существовало коммуникационных технологий. Скорость передачи сообщений равнялась скорости пешехода. Человек физически более-менее крепкий мог за неделю доставить информацию на расстояние около 130 км и вернуться с ответом, да и то при условии, что он двигался с постоянной скоростью час за часом и день за днем, что бывало далеко не всегда, потому что ему приходилось преодолевать реки, карабкаться по горам, отбиваться от диких животных и разбойников. В доисторические времена даже самые могущественные вожди контролировали территорию в радиусе не больше 50 км.

Одомашнивание лошадей произвело революцию в политической жизни. Всадник может двигаться в среднем со скоростью около 13 км/ч, что составляет около 100 км в день и, соответственно, увеличивает предельный радиус контроля примерно до 700 км. Разумеется, и на лошади гонцу в древности приходилось преодолевать реки и горы, отбиваться от разбойников и зверей, так что эту цифру лучше сократить где-то до 550 км – таков был максимальный размер государства в те времена.

Но ситуация менялась: по мере развития межрегиональной торговли люди начали строить дороги и мосты, сведя на нет такие влияющие на скорость факторы, как труднопроходимые леса и реки. Люди все больше контролировали принадлежащую им территорию, что снижало опасность нападения диких животных и разбойников. Развитие инфраструктуры постепенно позволило увеличить до максимума скорость передвижения посыльных на лошадях. А вместе с этим вырос и возможный размер государств.

В Месопотамии первыми политическими единицами были города-государства, первым из которых появился Урук – примерно 5500 лет тому назад. Этим городом правил Гильгамеш, легендарный герой самой древней дошедшей до нас письменной эпической поэмы. Предположительно Гильгамеш действительно был царем, а его город Урук окружала 10-километровая стена, то есть он непосредственно правил территорией площадью около 8 км2, однако известно, что правители Урука также контролировали значительные земли вокруг города. Фактически их власть распространялась примерно на 240 км с севера на юг и на 80 км с востока на запад, что было пределом для коммуникационных технологий той эпохи.

Но время шло, технологии развивались. Через 1000 лет после Гильгамеша другой месопотамский правитель, Саргон Аккадский, выстроил империю, которая простиралась почти на 1600 км с юго-восточной до северо-западной оконечности и занимала площадь около 0,8 млн км2. Восемь столетий спустя фараоны Нового царства в Египте превзошли рекорд Саргона на 20 процентов. Прошло еще 800 лет, и ассирийцы, а затем вавилоняне контролировали территории вдвое больше, чем те, что принадлежали Саргону. Империи росли пропорционально увеличению скорости коммуникации, что в свою очередь отражало развитие технологий и инфраструктуры.

Но скорость – это только один фактор. Другой – точность передачи информации. Когда сообщение передается в устной форме от человека к человеку, люди могут неосознанно искажать его содержание. Вспомните игру в «испорченный телефон», когда участники по очереди шепчут друг другу на ухо какую-нибудь фразу; редко бывает, чтобы до последнего человека она дошла в неизменном виде. Чем больше звеньев в цепочке передачи, тем больше страдает точность сообщения.

В древние времена хорошая память считалась важным качеством, хотя запоминать в основном приходилось священные тексты. Однако общества и взаимодействия между людьми все более усложнялись, и память становилась непрактичным средством. Поэтому возникла графическая форма фиксации устной речи – письменность.

В Месопотамиик 2000 г. до н. э. широко использовалась клинопись: клиновидные черточки выдавливались заостренной палочкой на влажной глиняной поверхности. Этот вид письменности возник, скорее всего, в торговой среде. Самые ранние записи были найдены на глиняных контейнерах, которые одни торговцы отправляли другим. Они сообщали, что лежит в контейнере и в каком количестве; благодаря этому получатель знал, что ему привезли то, что нужно. Для обеих сторон такие надписи служили гарантией в торговой операции. Если на контейнере было написано: «Двенадцать жемчужин», доставивший его слуга не мог заявить, что хозяин прислал кувшин с виноградом. Ранняя клинопись содержала специальные знаки для хлеба, зерна, пива и других товаров, которыми обычно торговали в этом регионе.

Считается, что клинопись изначально представляла собой пиктограммы – схематические рисунки конкретных вещей, но к тому времени, когда она получила широкое распространение, символы перестали визуально соответствовать объектам. В этом не было нужды. Основных товаров в местной торговле циркулировало относительно немного, и все участники вполне могли запомнить, как они обозначаются. Форма значков определялась не соответствием между изображением и смыслом, а легкостью и скоростью написания. А поскольку значки приходилось быстро выдавливать на влажной глине, пока она не затвердела, клинышки и черточки взяли верх над рисунками.

В тот же период в Египте развивалась другая система письменности – иероглифика. Она имела религиозное происхождение. Первые иероглифы были рисунками на стенах храмов и гробниц знатных людей; они повествовали о реальных или мифических событиях, представляя собой бессловесную форму изложения историй наподобие модных сегодня комиксов. Постепенно рисунки становились все более простыми и стилизованными, пока не превратились в глифы – символы, обозначающие категории. Глифы все еще были довольно тесно связаны с представляемыми ими объектами, поэтому человеку не требовалось специальных знаний, чтобы понять их смысл. Так, глиф солнца представлял собой кружок с точкой посередине, а глиф человека схематически изображал человеческую фигуру.

А затем финикийцы совершили важнейший концептуальный скачок. Они специализировались на морской торговле и постоянно пересекались с людьми, говорящими на разных языках. Для удовлетворения своих специфических нужд финикийцы разработали систему письменности, где знаки обозначали не конкретные предметы и явления, которых в мире несметное множество, а произносимые звуки – а их всего несколько дюжин. С помощью своего фонетического алфавита финикийцы могли, например, записать, как люди на далеком берегу приветствуют друг друга, и во время следующего визита расположить к себе местных жителей, поздоровавшись с ними на их родном языке.

Главным достоинством финикийской системы была ее простота и универсальность. Несмотря на то что фонем – неделимых звуковых единиц – существовало не так-то много, они позволяли составить практически бесконечное количество слов. С помощью этой системы люди могли записать не только «Привет!» на чужом языке, но даже свои мысли – любые, не обязательно касающиеся конкретных предметов. Вы могли зафиксировать буквально все, что способны произнести вслух, и, если ваш почерк разборчивее моего, другие люди (или вы же) впоследствии легко бы прочитали записанное.

Придуманный финикийцами принцип оказался настолько удачным, что лег в основу последующих систем письменности по всему Средиземноморью, от Леванта до Иберии, и повлиял на другие системы, существовавшие в то время в регионе. Возьмем, например, иероглифику: она отлично подходила для религиозного использования, но была слишком громоздкой и неудобной для повседневной коммуникации в сложном бюрократизированном обществе Древнего Египта с его интенсивной хозяйственной деятельностью. Вот почему возникла параллельная система упрощенных глифов – иератика. Иероглифы по-прежнему использовались для священных текстов, но административные документы, договоры, частная корреспонденция и т. п. писались на скорую руку иератическим письмом. Постепенно иератические глифы стали использоваться наподобие символов в ребусах. Как вы знаете, в ребусе английское слово son («сын») допустимо обозначать символом солнца (sun); следовательно, фамилию Карсон можно зашифровать рисунками автомобиля (car) и солнца (sun). После того как упрощенные изображения предметов превратились в знаки, их стали использовать и комбинировать с другими знаками на основе звучания, и так пиктограммы начали эволюционировать в сторону фонограмм.

Иератическим письмом можно было писать быстрее, чем полноценными иероглифами, но эта система по-прежнему насчитывала несколько тысяч знаков, что делало ее трудной для изучения. Постепенно иератика также оказалась вытеснена в область религиозных текстов, а в повседневной жизни стала использоваться еще более упрощенная и более фонетическая система – демотика. К 30 г. до н. э., когда Египет был завоеван Римом, демотика превратилась в полностью фонетическую алфавитную систему наподобие той, которую изобрели финикийцы.

Между тем в Китае развитие письменности шло совершенно другим путем – не в сторону фонетики, а в противоположном направлении. Подобно иероглифике, китайское письмо начиналось с пиктограмм – стилизованных изображений конкретных объектов. Например, дерево на письме обозначалось крошечным схематическим рисунком дерева. Такая система как нельзя лучше подходила для коммуникации в долине реки Хуанхэ, где относительная изолированность отдельных деревенских общин стала причиной постепенного расхождения их разговорных языков.

В китайской письменности пиктограммы эволюционировали в идеограммы – знаки, которые представляют не конкретный объект, а идею, такую как любовь или справедливость. Идеограммы можно сравнить с математическими символами. Когда два человека, скажем француз и русский, видят числа 3 или 7432, они называют их по-разному, но понимают одинаково. Идея существует отдельно от ее звукового выражения.

По мере развития этой системы стало возможным выражать письменными символами понятия, для которых не существовало слов в устной речи, то есть письмо, по сути, стало самостоятельным языком. Такая письменность, не привязанная к конкретному разговорному языку, имела свои преимущества. Прежде всего она позволяла центральной власти через издание документов управлять людьми, говорящими на множестве разных языков, и это имело глубокие последствия для дальнейшей истории Китая.

Потребности торговцев и бюрократов породили не только письменность, но и систему математических символов: письменную запись чисел. Когда торговец запечатывал в контейнер дюжину жемчужин, ему нужно было указать не только то, что там находится, но и точное количество товара. Первоначально в клинописи семантическая и математическая информация не разделялась. Если рисунок снопа ячменя означал просто «ячмень», то три одинаковых рисунка означали «три снопа ячменя». Но такое представление было неудобным, когда речь шла, скажем, о 56 снопах. Поэтому числа постепенно отделились от предметов и превратились в самостоятельные элементы, которые можно было представлять собственными знаками. Таким образом, математика тоже стала своего рода языком – но особым его видом, способным пересекать культурные и языковые границы в неизменном виде.

Если обмен сообщениями можно сравнить с нервной системой социального организма, то сами письменные сообщения – с клетками памяти. Но аналогично тому как жизнеспособность человеческого организма обеспечивается не только мозгом, испускающим нервные импульсы, так и социальная общность связывается в единое целое и начинает слаженно функционировать благодаря не только сообщениям, которые власть рассылает тысячам подчиненных, но и бесчисленным потокам материальных благ. В любом обществе, каким бы примитивным оно ни было, существует система, посредством которой люди обмениваются произведенными товарами и используют навыки друг друга к взаимной выгоде.

В XVIII в. шотландский философ Адам Смит предложил красивую теорию, согласно которой в самых ранних человеческих обществах существовала бартерная экономика: один человек ловил рыбу, другой шил обувь, и, когда рыбаку требовались сапоги, он шел к сапожнику и выменивал их на рыбу. В конце концов, согласно теории Смита, такой обмен стал настолько неудобным, что люди придумали деньги. Но как они пришли к мысли, что один должен целыми днями делать обувь, а другой – только ловить рыбу? Этого Смит не объяснил.

Хоть теория Смита и кажется стройной, но, к сожалению, не удалось найти ни одного реального общества, в котором существовала бы описанная им бартерная система, потому что деньги, на самом деле, не изобретение. Как и язык, деньги – самопроизвольно возникающий побочный продукт человеческого взаимодействия. Это не вещь, это абстракция. Никто не обменивает корову на монету, потому что ему нужна монета. Человек поступает так, чтобы потом обменять монету на повозку. Деньги – просто способ обменять корову на повозку. Они выражают стоимость как нечто, отдельное от обладающих ею конкретных материальных благ, аналогично тому как математические символы выражают количество как категорию, отдельную от любых количественно определяемых предметов.

Когда у группы людей есть единица измерения, которая позволяет количественно выразить стоимость чего угодно, любое материальное благо можно обменять на любое другое материальное благо. Если коммуникация – это что-то вроде нервной системы социального организма, то деньги выполняют функцию кровеносной системы: они создают сеть каналов, по которым ценность свободно перетекает внутри этого организма. Что угодно в одном месте может быть превращено во что угодно иное в другом месте благодаря деньгам.

Деньги появляются в любом обществе, где существует товарный обмен, то есть во всех человеческих обществах. В тюрьмах, где у людей обычно нет денег, валютой зачастую становятся сигареты. Помимо своей непосредственной ценности в качестве курительных табачных изделий, они приобретают еще одну ценность как средства, позволяющего измерять и сравнивать стоимость любых других товаров и услуг.

Месопотамские памятники письменности возрастом около 5000 лет показывают, что храмовая бюрократия – ядро каждой общины – вела детальный учет работ, выполняемых людьми в пользу храма, стоимость которых выражалась в бушелях ячменя. Но, когда работники приходили за оплатой, они не обязательно получали ячмень; они получали любые другие товары, стоимость которых была эквивалентна стоимости заработанного ими ячменя. В этом обмене не использовались наличные деньги, он основывался на кредитах, или долговых обязательствах. Таким образом, кредит существовал раньше денег. А когда появились деньги, они заменили собой не бартер – они заменили кредитно-долговые расчеты.

Древние правители накапливали огромные запасы золота не просто для того, чтобы что-то на него покупать. Золото служило мерилом их чистой стоимости. Когда они начали воплощать крупные проекты, требовавшие участия многих людей, золото превратилось в валюту.

Яркий пример – война, как объясняет Дэвид Гребер в книге «Долг. Первые 5000 лет истории»[9]. Чтобы покорять другие народы и земли, правитель нуждался в большой армии, которую ему приходилось кормить, одевать и размещать. Это требовало множества работников, которым также нужно было обеспечить крышу над головой, еду и одежду. Как все это организовать одному человеку? Головоломка имела простое и эффективное решение: правитель платил своим солдатам и работникам золотом и взимал с подданных налоги, также золотом. Чтобы получить необходимое для уплаты налогов золото, людям приходилось продавать товары и услуги солдатам, то есть задействовать свою предприимчивость, мастерство и ресурсы, чтобы поддерживать армию, которая поддерживала власть. Правителю оставалось только собирать налоги и платить солдатам жалованье; его чистое богатство не уменьшалось, потому что золото, которое он давал солдатам, вскоре возвращалось обратно в казну.

Все материальные блага, которые правитель принимал в счет уплаты налогов, становились местной валютой, но способность денег служить средством для торгового обмена не зависела от границ, языков или мировоззрений. Уже в 2000 г. до н. э. потоки товаров текли между такими удаленными местами, как Индия и Малая Азия. Межрегиональные торговые операции требовали обмена одной местной валюты на другие, действовавшие в отдаленных местах, что в свою очередь требовало расчета относительной стоимости валют. Эти расчеты выступали общим знаменателем, связующей нитью. Деньги появились благодаря математике, которая вместе с письменностью родилась из коммуникативных потребностей в мире, связанном межрегиональной торговлей, в основе которой лежало обоюдовыгодное взаимодействие между людьми, живущими в самых разных местах, что является сложным способом выразить следующую простую мысль: в социальной вселенной все со всем взаимосвязано.

По мере развития письменной коммуникации, денег, математики, а также систем управления, военных технологий – и да, ключевых нарративов – увеличивался и размер государств. Аккад был больше Урука, а Ассирия больше Аккада. Но рост не происходил ровно и постепенно. Персидская династия Ахеменидов правила империей площадью свыше 20 млн км2, что более чем в пять раз превышало площадь Ассирийского государства, первой империи в истории человечества, и такое увеличение масштабов произошло довольно быстро – всего за полвека. Должно было случиться что-то, что сделало возможным такой резкий рост, причем случиться сразу во многих местах, поскольку с ахеменидской Персии началась эпоха мегаимперий. Персидская держава не была уникальной; вслед за ней с небольшим временны́м промежутком возникли другие гигантские империи с центрами в Греции, Индии, Риме и Китае. Персия сделала первый решающий шаг к имперской экспансии в 533 г. до н. э., когда покорила самую большую и развитую месопотамскую империю того времени – Нововавилонское царство. Но почему это произошло именно в тот период? Почему все началось именно с Персии? И почему сразу стали рождаться другие мегаимперии?

7.

Мегаимперии выходят на сцену

(500–100 гг. до н. э.)

Сегодня Вавилон для нас – символ греха. Но в эпоху расцвета он считался городом богов. Со своей тысячей храмов он обладал для жителей Месопотамии такой же священной аурой, как Мекка для мусульман или Ватикан для католиков. Вавилон был городом учебных заведений и библиотек, культуры и искусства, величественных зданий и прекрасных садов. Но все это затмевал тот факт, что Вавилония представляла собой безжалостную империю, которая разграбляла покоренные города, угоняла в плен множество людей и обрекала на изгнание целые народы. Среди этих народов были иудеи, которые во время Вавилонского пленения стали называться евреями и написали книги, где Вавилон изображался как воплощение жестокости и разврата – наглядное доказательство, что перо всегда сильнее меча.

В еврейской традиции есть знаменитая история о пире, устроенном вавилонским правителем Валтасаром для тысячи приближенных. В разгар веселья, когда вино текло рекой, в тускло освещенном углу гигантской залы вдруг появилась бесплотная рука и начертала на стене огненную надпись: «Мене, мене, текел, упарсин», что означало: «Исчислено, исчислено, взвешено, разделено (персы)». Это было похоже на тарабарщину, но Валтасар понимал, что неблагоразумно игнорировать сообщение, переданное столь оригинальным способом. Чтобы расшифровать его, он вызвал еврейского толкователя снов Даниила, который сказал, что это послание от Бога и означает оно следующее: «Дни твои сочтены. Твои деяния были взвешены и признаны недостойными. Персы идут разделить твое царство».

Толкование Даниила оказалось верным. Персидские армии уже спускались с нагорья под предводительством царя Куруша, известного нам сегодня как Кир Великий. Персы были иранским племенем, а Кир принадлежал к царскому роду Ахеменидов. Едва унаследовав трон отца, он низвел другие иранские племена до статуса младших партнеров и двинулся войной на Лидию – богатейшее царство своего времени, где изобрели монеты.

У лидийского царя Креза были мощные союзники, готовые обрушиться на Кира, как только откроется военный сезон, который, как известно всем – кроме Кира, – начинается весной. Но персидский царь мыслил нестандартно. Он направил войска к лидийской столице посреди зимы (ну кто так воюет?!) и с легкостью взял незащищенный город[10]. После этого Кир продолжил захватывать все, что попадалось ему на глаза, пока не распространил свою власть до границ Месопотамии.

В 539 г. до н. э. персы не вызывали тревоги у вавилонян. Их город, окруженный тремя рядами толстых стен высотой более 12 м, считался неприступным. Но, как показала история, даже у самых неприступных крепостей есть слабые места. Столичный город снабжался водой из реки Евфрат, для чего в нижней части стен были сделаны специальные водоводы. Кир приказал прорыть несколько каналов, чтобы отвести воду из реки, после чего его солдаты пробрались по обмелевшим водоводам в город.

Вместо того чтобы казнить всю элиту побежденного Нововавилонского царства и продать его народ в рабство, как это было принято в те времена, Кир разрешил вавилонянам восстановить свои храмы, а пленников распустил по домам. Так евреи получили возможность вернуться в Израиль и включили Кира в свой религиозный нарратив как доброго царя. Сын Кира покорил Египет, а следующий император, Дарий, укрепил власть на завоеванных землях. При нем Персидская империя Ахеменидов достигла размеров, с которыми не могло сравниться ни одно государство той эпохи: она простиралась от восточной окраины нынешнего Афганистана до северной границы современного Судана. К моменту смерти Дария гигантская империя функционировала подобно хорошо отлаженной машине.

Как персы сумели это сделать?

Ответ кроется в четырех ключевых факторах: управлении, коммуникации, деньгах и военной мощи. Начнем с управления. Кир и его преемники предпочитали сотрудничать с завоеванными народами, но дополняли эту политическую стратегию железной административной дисциплиной: вся империя была разделена на 23 провинции, или сатрапии; каждая управлялась сатрапом – правителем, который назначался самим императором и подчинялся непосредственно ему. Другими словами, в ахеменидской Персии существовал единый и могущественный центр власти.

Эта власть управляла огромным государством при помощи продвинутой коммуникационной инфраструктуры. Персы опутали империю разветвленной сетью дорог из утрамбованной земли. Главной магистралью была Царская дорога длиной около 2400 км, которая тянулась от столицы империи до ее западной границы и представляла собой широкую ровную полосу – лошади и повозки могли двигаться по ней с максимальной скоростью. От этой магистрали, как нервы от позвоночника, ответвлялись второстепенные дороги, которые вели к другим важным узлам сети.

Вдоль дорог через равные расстояния были построены дорожные станции, где путешественники могли отдохнуть, поесть и переночевать. Благодаря этой инфраструктуре персы организовали эстафетную почту, которую обслуживал корпус государственных курьеров. Дело было налажено так: конный курьер мчался во весь опор по ровной дороге до ближайшей станции, где передавал пакет с сообщениями новому курьеру на свежей лошади, который тут же отправлялся в путь. Им не нужно было беспокоиться о лошадях, еде, отдыхе, крове над головой и нападении диких животных – все эти заботы государство брало на себя. Курьеры могли полностью сосредоточиться на выполнении своей работы, которая состояла в том, чтобы обеспечить максимально быструю и надежную передачу информации. Благодаря этой системе сообщение могло быть доставлено из столицы в любую точку империи менее чем за семь дней. Короче говоря, персы укладывались в предельный семидневный срок.

Но как помешать сатрапам в удаленных провинциях создать собственную базу политической поддержки и в итоге провозгласить себя независимыми правителями? Ахемениды решали эту проблему с помощью «царских глаз и ушей» – государственного корпуса инспекторов, которые рыскали по просторам империи и искали любые признаки потенциальных неприятностей, о которых следовало знать императору. По сути, этот персидский институт представлял собой продвинутую шпионскую сеть. Все сказанное выше касается коммуникации.

Третьим фактором были деньги. В Персидскую империю входили очень разные в экономическом отношении регионы: в Египте производили зерно; в северных степях скифы разводили лошадей; в Афганистане добывали много золота и драгоценных камней. Во всех этих регионах с узкой специализацией была введена единая разумная система налогообложения. Правители-победители традиционно облагали побежденные народы данью, но между данью и налогом есть важное различие. Смысл дани не только в том, чтобы обогатить победителя, но и в том, чтобы сделать завоеванный народ бедным и слабым, не способным на бунт. Ахеменидская налоговая система опиралась на более рациональный принцип: из региона забиралось столько, сколько тот мог отдать без ущерба для своего существования. Чем больше процветала область, тем больше из нее можно было извлечь доходов для царской казны. Другими словами, рост экономического благосостояния налогоплательщиков отвечал интересам центральной власти.

Третий персидский царь Дарий Великий ввел на территории империи единую денежную систему, опробованную Крезом в Лидии (которая была уже лишь одной из имперских провинций). Эта система включала два основных вида монет: золотой дарик и серебряный сикль (сиглос). Императорское правительство использовало их для финансирования своих масштабных инфраструктурных проектов и содержания огромной армии. Работавшие на государство люди расплачивались ими за товары и услуги, и так монеты попадали в обращение. Когда монеты стали в большом количестве циркулировать по всей стране, императорское правительство обязало сатрапов собирать налоги в провинциях деньгами. Кроме того, жители могли использовать их для обмена чего угодно на что угодно в пределах империи. Торговля, как известно, любит надежную валюту.

Стандартизированная монетная система способствовала тому, что потоки разнообразных товаров, таких как зерно, лошади, драгоценные камни и много чего другого, что производилось в разных провинциях, свободно перемещались по всей территории ахеменидской Персии, фактически делая ее единым, несусветно богатым государством.

Царские монеты выполняли свою функцию средств обмена гораздо лучше, чем простые кусочки золота и серебра, потому что у них были неизменные, установленные государством веса и соотношения. Это возвращает нас к математике. Один дарик равнялся 20 сиклям, и точка. Царские монеты представляли собой сплав денег, математики и торговли. Всю поверхность дарика занимало отштампованное изображение лучника, и это давало гарантию, что какой-нибудь ушлый посредник не подрежет края монеты. А поскольку подделка царских монет считалась тяжким преступлением, люди знали, что им не подсунут вместо золота позолоченную бронзу: императорские «глаза и уши» были повсюду, а персидские цари хоть и славились известной терпимостью, но отбрасывали ее, когда речь заходила о деньгах. Наконец, чтобы обеспечить эффективное функционирование денежной системы вкупе с системой налогообложения, их требовалось поддерживать военной мощью.

Военной мощи у персов хватало. Им принадлежала обширная территория, где они могли рекрутировать новобранцев. Каждый сатрап должен был обеспечивать государство солдатами, лошадьми и разного рода военным имуществом, что позволяло персам содержать огромную регулярную армию. В этой армии имелись элитные силы, известные как «бессмертные», – отборные, хорошо подготовленные формирования, насчитывавшие в общей сложности 10 000 воинов, одетых в одинаковую узнаваемую униформу. Во время сражения вслед за передними шеренгами «бессмертных» всегда шли резервные отряды, так что, когда воин падал, его место мгновенно занимал другой в точно такой же одежде. В результате у противников создавалось впечатление, будто эти солдаты способны оживать даже после смертельного удара мечом в сердце. Именно те, кто сталкивался с ними на поле боя, и прозвали их «бессмертными», а не сами персы.

Я так подробно остановился на Персидской империи Ахеменидов вовсе не потому, что она единственная в своем роде, а как раз наоборот – потому что она не была уникальной. Деньги, математика, коммуникация, стратегии управления и военные технологии развивались во многих регионах Древнего мира. Персия VI в. до н. э. просто стала тем местом, где все эти компоненты соединились и прогресс достиг переломной точки. На тот момент у Персии была письменность, близкая к фонетической и выросшая из клинописи, самая передовая почтовая служба, одна из лучших в мире шпионских сетей, государственная монетная система, рациональная система налогообложения и регулярная армия во главе с элитными силами. Царская дорога, дарики и сикли, сатрапы и «бессмертные» – все эти бесчисленные, но взаимосвязанные элементы сообща сформировали благотворную среду, которая дала рождение огромному созвездию Персидской империи.

Ко всем этим факторам следует добавить еще один, не менее важный: ключевой нарратив. Ядро Персидского царства было сплочено зороастрийским мировоззрением, широко распространенным в этом регионе. Да, Кир и его преемники предоставляли своим подданным свободу вероисповедания, но сама царская династия официально покровительствовала вере, которая рассматривала мир как арену космической битвы сил света и тьмы, добра и зла. Эта система убеждений была вплетена в социальную ткань созвездий Иранского нагорья и оказалась вполне совместимой с ключевыми нарративами Плодородного полумесяца. Вероятно, не случайно власть персидских императоров распростерлась именно на тех территориях, где доминировали эти нарративы. Военная мощь, деньги и пр., безусловно, играли огромную роль, но именно ключевой нарратив превратил эту часть мира в единое целое, дав персам возможность захватить ее и закрепить власть: держать в руках один большой камень куда проще, чем россыпь мелкой гальки.

Те же факторы, которые привели к подъему Персидской империи, развивались и в других местах. В Западной Европе, Месопотамии и Китае совершенствовалась технология строительства дорог. В Ассирийской империи существовали развитая шпионская сеть и зачатки почтовой системы. Все больше и больше обществ использовали ту или иную систему письменности. Математика распространялась через политические и культурные границы подобно пандемии. Лидийцы первыми изобрели монеты, но другие общества своими путями приходили к аналогичному способу превращения твердых металлов в твердую валюту.

И разумеется, везде развивались и военные технологии. К 1000 г. до н. э. бронза уступила место железу, а железо превратилось в сталь. Были изобретены катапульты и осадные машины, а также тяжелые колесницы – грозное оружие с серпами, установленными на колесах с обеих сторон. В этой бурлящей закваске не могло не родиться нечто вроде империи Ахеменидов. Конечно, чтобы такое произошло, потребовался Кир Великий. Он был выдающейся личностью, но выдающиеся личности не так уж редки. В историю вошли только те из них, кто, как и Кир, сумел оседлать поднимающуюся волну. Многие другие умерли в безвестности, потому что обстоятельства не дали им возможности проявить себя. Как говорится, ни одна змея не побеждала в забеге.

Персидская империя выросла территориально ровно настолько, насколько это позволяли ее технологии и ареал распространения ее ключевого нарратива. В конце концов ее границы уперлись в социальную реальность, сосредоточенную вокруг другого центра. Когда персы попытались завоевать греков, они так далеко вышли за границы своего мира, что их материальных и культурных ресурсов попросту не хватило на то, чтобы превозмочь людей, сражающихся на родной земле.

Грецию того времени часто представляют как скопище небольших самостоятельных городов-государств (полисов), которые ревностно оберегали свою независимости, пока не пришел могущественный агрессор. Но греки вовсе не прозябали на задворках Древнего мира. На протяжении веков они были доминирующей морской державой в своей части света, их влияние простиралось от колоний на территории Италии до торговых поселений на побережье Черного моря. Да, они не имели единого правителя, но значение такового как источника силы зачастую переоценивается. Несмотря на то что греки были рассредоточены по многочисленным независимым полисам, каждый из которых жил по собственным законам, все они имели общий язык, общую историю, общее мировоззрение и общую систему ценностей. Они любили одних и тех же поэтов. Почитали один и тот же пантеон богов. Обращались к одним и тем же оракулам за советом. Имели много общих институтов, например Олимпийские игры, которые к тому времени проводились вот уже 300 лет. Греков того времени нельзя назвать случайным сборищем людей, разбросанных по городам, островам и побережьям. Они были сознающим себя социальным созвездием, существующим в своем собственном, коллективно сконструированном мире – в мире, который воплощал в себе и одновременно определял их идентичность, и она отличалась от персидской точно так же, как персидская отличалась, скажем, от китайской.

В 490 г. до н. э. Дарий Великий отправил военную экспедицию в Грецию, но афиняне разгромили его войско в битве при Марафоне. Афиняне сражались в 40 км от своей столицы, персы – в 3000 км от своей. На таком расстоянии от дома, за пределами действия персидского нарратива, Дарий не был таким уж великим. Десять лет спустя сын Дария Ксеркс вторгся в Грецию с самой большой армией из всех, что на тот момент видел мир, и сжег Афины. Но греки в Саламинском морском сражении уничтожили весь его флот, так что Ксеркс был вынужден поспешно ретироваться домой.

Персидская агрессия привела к тому, к чему обычно приводят неудачные попытки такого рода. Она воспламенила дух греков и дала начало их новому золотому веку. К тому времени у них уже был накоплен весомый культурный багаж. Почти два века назад Фалес задал свой фундаментальный философский вопрос («Что есть всё?»), и прошло полтора столетия с тех пор, как Пифагор сформулировал свою знаменитую теорему. В атмосфере всеобщего подъема после Греко-персидских войн греческие драматурги создавали поистине великие произведения, скульпторы высекали бессмертные шедевры, а мыслители, такие как Платон, основали философские школы, повлиявшие на дальнейшее развитие всей западной мысли. Отныне и речи не шло о том, что греки согласятся стать тусклыми периферийными звездами в созвездии Персидской империи. Они были слишком горды, если не сказать высокомерны, чтобы склонить голову перед чьей-то волей. Греки превратились в сплоченную группу с яркой идентичностью, способную насаждать свою волю другим. Им было недостаточно просто изгнать персов со своей земли. Они желали покорить Персию. И это в конце концов случилось.

Александр Великий был греком не столько по происхождению, сколько по духу. Его отец правил Македонией, царством на окраине греческого мира. Жители Македонии смотрели на греков как на высококультурных горожан. Для греков же они были необразованными деревенщинами. Македонский царь Филипп нанял для обучения своего сына Александра знаменитого афинского философа Аристотеля. Но ни одному афинскому аристократу и в голову бы не пришло нанимать какого-нибудь македонянина для обучения своих детей.

Тем не менее, когда царь Филипп где-то силой, а где-то переговорами распространил свою власть на Грецию, его царство идентифицировало себя как греческое. В результате, взойдя на престол, его сын Александр смотрел на мир, и, в частности, на Персию, глазами грека, а греки жаждали свети счеты с персами. Мы часто слышим, что в следующие десять лет Александр Македонский «завоевал мир». Но если посмотреть на карту и сравнить его империю с империей, которой правил Дарий Великий, то можно увидеть, что завоевания Александра ограничились персидским миром.

Как и вторгшиеся в Грецию персы, греки вышли за пределы своей социальной реальности, когда пересекли реку Инд. Солдаты Александра находились почти в 5000 км от дома, но, метафизически говоря, перейдя на другой берег Инда, они оказались чужаками в чужой стране. Они попали в Индию с ее кастами и многорукими богинями, с ее хранящейся в глубинах памяти ведийской традицией массовых конных жертвоприношений, с ее неподвижным временем и иллюзорным миром – сама по себе величина и глубина этих различий должна была оказать сокрушительное воздействие на людей, воспитанных в культуре эллинистического и эллинизированного Средневосточного мира. Они больше не находились на восточной окраине знакомой и понятной реальности. Они оказались на западной окраине абсолютно чуждой реальности, созданной другими людьми. Из главных героев они вдруг превратились в статистов в мировом историческом нарративе, который разворачивался вокруг другого, далекого от них центра.

Дело в том, что, пока Александр Великий покорял Азию, в Индии интенсивно формировалась своя мегаимперия. Те же самые условия, которые породили Персидскую и затем Македонскую империи, созрели здесь до критической точки и позволили подняться колоссу. Индийского собрата Кира и Александра звали Чандрагупта Маурья, и был он нищим сиротой из касты торговцев, чьи родители умерли молодыми. Легенда гласит, что однажды в детстве Чандрагупта заснул под деревом и проснулся оттого, что тигр лизал ему лицо. Так он осознал, что ему уготовано великое будущее.

К тому времени, когда войска Александра переправились через Инд, Чандрагупта уже захватил Магадху – страну, где он родился. И как только основная часть эллинских войск покинула Индию, Чандрагупта со своей армией воспользовался возникшим вакуумом власти. Созданная им империя Маурьев в итоге оказалась больше, чем ахеменидская Персия, и даже больше, чем империя Александра: она простиралась почти от оконечности Индостана до Хайберского прохода и дальше.

Как мог император контролировать такую огромную территорию? При помощи все тех же инструментов: системы управления, коммуникации, денег, математики, военной мощи и ключевого нарратива.

Маурьи, как и персы, стандартизировали веса и меры и чеканили собственные монеты. Они построили сеть дорог и дорожных станций, которые дополнили опоясавшие страну бесчисленные речные магистрали. Создали почтовую систему, очень похожую на персидскую. А также внедрили административную структуру в персидском стиле: деревни были объединены в округа, которые образовывали области и далее провинции, чьи губернаторы подчинялись непосредственно императору. И как и персы, Маурьи использовали обширную шпионскую сеть: любой человек, от торговца до священника-брахмана и проститутки, мог оказаться царским агентом, информировавшим центральную власть о происходящем в своем уголке империи.

Мир, находившийся под властью Чандрагупты, был пропитан ключевым нарративом, который к тому времени уже достиг полной зрелости. В отличие от персидского зороастрийского мировоззрения, он был основан на индуизме, буддизме и джайнизме. Хотя эти религиозные системы немного отличались друг от друга, они комфортно сосуществовали как производные одного ключевого нарратива. Религиозная общность обеспечивала связанность, которая позволяла одному владыке править всей этой территорией как единым целым[11].

Империи персов, греков и Маурьев достигли величия примерно в один и тот же исторический период, занявший всего несколько веков. Вслед за ними возникли еще две огромные империи – по одной на обоих концах самого густонаселенного пояса мира: Китайская на востоке и Римская на западе. Они оказались самыми живучими из первых мегаимперий, поэтому заслуживают более пристального внимания.

Китайцы издревле рассматривали свое государство как синоним глобальной империи, но известные нам китайские империи прошлого на самом деле охватывали не такие уж большие территории. И вот в III в. до н. э. существовавшая у китайцев в воображении мифическая мировая держава наконец-то материализовалась, довольно стремительно и масштабно.

Это был двухэтапный процесс, начавшийся, когда длительный период Сражающихся царств достиг кульминации. К 249 г. до н. э. семь китайских царств боролись за господство на территории между долинами рек Хуанхэ и Янцзы. Одним из них было милитаристское царство Цинь во главе с кровожадным правителем. Когда этот головорез умер, престол унаследовал его 13-летний преемник. Соседние монархи точили мечи в предвкушении легкой победы: казалось, царство Цинь готово пасть к их ногам. Но они недооценили юного наследника. Он ударил первым, жестоко и мощно, и за следующие 28 лет превратил соперничающие царства в россыпь провинций, находящихся под его пятой, после чего взял себе подобающий громкий титул Шихуанди, что означает «Первый император».

С этим титулом он поместил себя в один ряд с другими знаковыми фигурами китайской исторической мифологии: с тремя августейшими властителями, которые обладали сверхъестественными способностями и совершили великие деяния, например определили ход Солнца и Луны по небу, и с пятью легендарными императорами, которые изобрели земледелие, письмо и шелк. И вот теперь пришел Первый император, чья династия будет править Срединным государством 10 000 поколений – по крайней мере, так сказал он сам, и кто бы посмел ему возразить?

Первый император немедленно взялся за укрепление своей империи и власти. Чтобы преградить путь кочевникам с севера, он приказал соединить отдельные оборонительные сооружения, построенные различными царствами прошлого, в единую Великую Китайскую стену протяженностью около 5000 км. По оценкам, в строительстве было задействовано в общей сложности около 3 млн рабочих, из которых миллион погибли, но стену удалось возвести, и Китай оказался под защитой. В качестве официальной государственной доктрины Шихуанди принял антиконфуцианскую философию под названием «легизм», которую продвигала так называемая «школа законников». В отличие от мягкого и интуитивно понятного конфуцианства, легизм был суровым и догматичным учением: он стремился прописать в законах все и вся, требовал их беспрекословного соблюдения и предусматривал крайне жестокие наказания за нарушения. Лишь слепое подчинение законам – и ничего больше.

Первый император также национализировал важные отрасли промышленности, включая добычу и обработку железа и соли, начал чеканить в качестве официальной валюты круглую монету с квадратным отверстием, стандартизировал веса и меры, а также ввел строгую систему налогообложения и экономического регулирования, которая, в частности, определяла, чтó каждая крестьянская семья должна была выращивать на своем крошечном участке земли. Как и прочие империи первого поколения, вскоре Китай мог похвастаться разветвленной системой дорог и дорожных станций, отлаженной почтовой службой и гигантской шпионской сетью – всеми необходимыми атрибутами. Позаимствовали ли китайцы идеи у других социальных миров, например у Персии, или же пришли к ним самостоятельно, нам неизвестно, да это и не так важно, потому что процессы изобретения и заимствования обычно тесно переплетены: через волновые эффекты идеи распространяются между мирами, в то время как люди в каждом из них самостоятельно ищут лучшие пути для движения вперед. Откуда бы ни происходила идея, если она работает – она укореняется и развивается. Механизмы имперского управления, которые так хорошо показали себя в Персии, пришлись к месту и в империи Шихуанди.

После смерти Первого императора началась реакция. Его сына смела кровавая волна бандитизма и бессмысленного насилия. Происходящее всецело соответствовало китайским представлениям об истории, которая рассматривалась как циклическое действие двух равных друг другу противоположных сил – объединения и распада. На этот раз на сцене неожиданно возникла вторая выдающаяся фигура – Лю Бан, сообразительный выходец из крестьянской семьи, который с хладнокровной решимостью воспользовался хаосом, чтобы сначала подняться до главаря разбойничьей банды, затем до высокопоставленного военачальника и, наконец, до одного из двух претендентов, боровшихся за контроль над целой империей. Когда соперник взял в плен его престарелого отца и пригрозил сварить того заживо, Лю Бан ответил: «Пришлите мне чашку супа». В конце концов он обманным путем заставил соперника покончить жизнь самоубийством и в 202 г. до н. э. объявил себя императором объединенного Китая и основателем новой династии Хань.

Период раздробленности продлился всего семь лет – почти мгновение по историческим меркам. Лю Бан фактически возродил империю Цинь, только сменил ее название: теперь это была империя Хань. Шихуанди проделал всю грязную работу по объединению разрозненных царств в связанный и упорядоченный мир. Когда Лю Бан получил власть, ему не пришлось жертвовать миллионами жизней, чтобы обезопасить северную границу Китая: стена уже стояла на месте. Ему не нужно было создавать с нуля административную систему и вгонять в ее рамки китайский народ: бюрократы-легисты уже обо всем позаботились. Вместо этого новый император смог снискать расположение подданных с помощью таких популярных мер, как снижение налогов, а также, получив в наследство абсолютное военное превосходство внутри имперских границ, смягчение политики всеобщей воинской обязанности. Короче говоря, новый император мог мудро и милостиво управлять тем, что Первый император построил на крови. Династия Лю правила Ханьской империей на протяжении почти четырех столетий (с одним коротким перерывом), которые стали периодом ее расцвета, когда созвездие под названием Китай уверенно обосновалось на мировой арене.

Ханьские императоры восстановили примат конфуцианской мысли, мировоззренческой системы, глубоко уходящей корнями в китайский ключевой нарратив. Шихуанди и его министры сжигали древние манускрипты, желая создать абсолютно новый мир по собственному образцу, но, разумеется, им было не под силу уничтожить всю литературу. Теперь уцелевшие книги извлекали из тайников, размножали и распространяли, пока китайское общество вновь каждой своей клеткой не пропиталось мудростью, традициями, идеями и ценностями конфуцианского прошлого. Это стало скрепой и источником жизненной силы для огромного бюрократического государства, простиравшегося от Южно-Китайского моря до окраин Монголии.

Чтобы управлять такой территорией, династия Хань создала уникальный, существовавший только в Китае механизм отбора кандидатов на государственную службу – официальный экзамен на знание классических конфуцианских трудов. В других странах правители назначали на руководящие посты родственников и друзей, которые в свою очередь раздавали должности своим родственникам и друзьям и т. д. В каком-то смысле каждый чиновник правил на своем уровне как местный царек. В Китае же одних только родственных связей было недостаточно: безусловно, они помогали, но знания также считались важным фактором. Можно сказать, что в китайской государственной иерархии каждым уровнем управлял интеллектуал-бюрократ, соединявший в себе философа и чиновника. Благодаря идеографической письменности чиновники, говорящие на разных языках и рассредоточенные по обширной территории, могли эффективно взаимодействовать друг с другом посредством переписки. Они одинаково понимали рукописный текст, даже если тот по-разному звучал при чтении вслух.

Разумеется, овладение этой системой письменности требовало значительных усилий, потому философы-бюрократы неизбежно стали интеллектуально-политической элитой, которая обладала своеобразными китайскими чертами и, наряду со множеством других элементов, придавала политическому организму Китая свою отличительную специфику. Сторонний наблюдатель никогда бы не спутал это созвездие с теми, что существовали в Индии, на Ближнем Востоке или в Европе. Отдельные культурные элементы сложились в единое и уникальное целое.

Рим

Между тем на другом конце самого густонаселенного пояса Евразии выкристаллизовалось ядро еще одной средиземноморской мегаимперии. Пока греки хозяйничали в Азии, Рим постепенно набирал силу. Упадок Греции и подъем Рима не были последовательными событиями – эти процессы протекали отчасти параллельно. Но, когда Греция находилась на пике своей культурной и военной мощи, Рим все еще представлял собой один из множества небольших итальянских городов. В эпоху Платона и Аристотеля, афинской демократии, Перикла и всех этих бессмертных греческих драматургов Рим походил на подростка, переживающего бурное взросление.

Важный поворот к формированию своей идентичности римляне совершили в 509 г. до н. э., когда свергли царя и провозгласили Римскую республику. Созданная ими политическая система была уникальной для того времени: отныне Римом стал править сенат – выборный орган, состоявший из нескольких сотен человек. Поначалу члены сената выбирались только патрициями и из числа патрициев, римской землевладельческой элиты. Каждый год сенат избирал двух человек из своих рядов на должности консулов, которые по полномочиям фактически выполняли функции царей. Но консулам приходилось делить власть между собой, и через год оба уходили в отставку, уступая место двум новым правителям: римляне очень не хотели возвращения монархии.

В разгар греческого золотого века в Риме бушевала борьба за власть: землевладельцы против крестьян, патриции против плебеев, аристократы против простолюдинов. В конце концов два социальных класса пришли к мирному соглашению, договорившись об учреждении новой магистратской должности, избираемой только плебеями. Эти так называемые народные трибуны обладали только одним полномочием, но довольно мощным: они могли сказать «нет», то есть наложить вето на любое решение сената. На первый взгляд такая система государственного управления казалась чересчур громоздкой и не очень эффективной, особенно в кризисных ситуациях.

Римляне также разработали Законы двенадцати таблиц. Это были не данные свыше наказы наподобие Десяти заповедей, а абсолютно светские договоренности между разными группами людей, которые хотели взаимодействовать как единое социальное целое. Никто не приписывал этим законам божественное происхождение. Их рассматривали как воплощение здравого смысла и традиций. По сути, Законы двенадцати таблиц устанавливали фундаментальные принципы, на основе которых могли быть выведены законы для всех частных случаев. Они регулировали практически все сферы жизни римского общества: например, определяли, сколько дней следует ждать возврата долга, прежде чем должник станет рабом кредитора; назначали наказания за конкретные преступления, например смертную казнь за песни, содержащие клевету или позорящие другого; прописывали социальные отношения, например требовали установления над женщинами пожизненной опеки как над несовершеннолетними детьми в силу присущего им легкомыслия.

Законы двенадцати таблиц сегодня могут казаться нам примитивными и несправедливыми, но главным было то, что римляне считали эту абстракцию высшей властью в государстве – выше сената, выше консулов, выше любого человека. Чисто теоретически в Риме никто не стоял выше закона. На практике, конечно, этот принцип – процитирую Шекспира – было похвальнее нарушить, чем блюсти. Но так или иначе римляне принесли в мир идею, что никто не выше закона, точно так же, как китайцы предложили миру идею меритократии[12].

Еще один важный шаг в направлении империи римляне сделали, как ни странно, когда отражали нападения внешних врагов. Сначала с севера их атаковали могущественные этруски, которые решили помочь свергнутому проэтрусскому царю восстановить свою власть в Риме. Когда серия войн закончилась, Этрурия из союза независимых племен превратилась в часть Римской республики. В 387 г. до н. э. в Италию вторглись кочевые племена, называемые галлами. Они захватили Рим и разграбили город, но римляне в кровопролитных сражениях дали им отпор и выгнали со своей земли, в очередной раз почувствовав собственную силу. Затем в Италию вторгся Пирр – еще один могущественной македонский царь, который прославился военным талантом, подкрепленным огромной армией. Он одержал череду дорогостоящих побед, пока в конце концов не оказался глубоко на территории противника почти без войск. Такова она, пиррова победа.

Далее римлянам пришлось вступить в войну с самой грозной морской державой Средиземноморского мира – финикийским Карфагеном, который находился на африканском побережье прямо напротив Италии. Карфагенский военачальник Ганнибал вошел в историю как величайший полководец всех времен и народов. Он перешел через Альпы со слонами и напал на Рим с севера! У римлян не было военного гения, равного Ганнибалу. Все, чем они располагали, – это громоздкое правительство из нескольких сотен человек, принимавших решения под руководством двух консулов, каждый год новых. Военачальники, которых этот своеобразный орган государственного управления отправлял сражаться с карфагенянами, были один бездарнее другого (кто сегодня помнит их имена?), так что каждая битва как будто завершалась показательным триумфом Ганнибала. Тем не менее война каким-то образом закончилась тем, что римляне захватили Карфаген, полностью его разрушили, убили или угнали в рабство всех его жителей, а Ганнибала довели до самоубийства. Рим победил, Карфаген превратился в руины. Что ни говорите, а система работала.

Рим был чрезмерно военизированным обществом: все годные к военной службе мужчины были обязаны отслужить в армии. Римская армия отличалась железной дисциплиной; ее подразделения действовали как шахматные фигуры, беспрекословно подчинявшиеся приказам командиров. Например, они могли в мгновение ока вырыть рвы с водой, чтобы изолировать противника и перерезать его пути снабжения. В Древнем мире не существовало силы, способной противостоять римскому войску.

Если физическая инфраструктура была ключом к успеху ахеменидской Персии, то неудивительно, что римляне превзошли персов в размере, мощи и долголетии своей империи. Они изобрели бетон – замечательный материал, который лучше всего затвердевает во влажном состоянии. Благодаря этой передовой технологии они возводили мосты почти через любые реки и строили акведуки, чтобы доставлять пресную воду за сотни километров, поэтому они основывали поселения практически где угодно. Ни один город, не пожелавший подчиниться их воле, не мог устоять перед их осадными машинами и прочими чудесами военно-инженерного искусства. Римляне опутали Средиземноморье не имеющей аналогов дорожной сетью общей протяженностью около 50 000 км. Дороги укладывались на прочном каменном основании и были лучшими в Древнем мире (и не только – никто не превзошел римлян в дорожном строительстве в течение тысячи лет). По этим дорогам армия могла быстро добраться до тех мест, где назревали беспорядки, и погасить пламя, прежде чем оно успевало перерасти в пожар.

Патриотизм был для римлян сродни религии. Они сами творили свою эпическую историю, что наделяло каждого из них, даже самого бедного земледельца, чувством причастности и гордостью. И следует отметить, что все римское общество было пропитано языческим светским гуманизмом, пришедшим из Греции и подкрепленным римским правом. Местные эпосы черпали сюжеты в Троянской войне. Здесь был такой же пантеон богов и богинь, как и у греков, только с латинскими именами. И как и греки, римляне считали этих божеств вписанными в те же рамки физического мира, в котором жили люди. Короче говоря, Рим был той же Грецией без ее утонченности, без философов, зато с инженерами и бетоном.

Основную часть завоеваний Рим осуществил еще в республиканский период своей истории. В ту удивительную эпоху государством действительно правил сенат, консулы действительно были главами исполнительной власти, и римские граждане (по крайней мере, некоторые) действительно избирали своих лидеров. Первый римский император Август окончательно взял власть в свои руки только в 27 г. до н. э., да и то он не решился открыто устанавливать монархию и повелел именовать себя не императором, а принцепсом – первым гражданином. В течение следующих двух с половиной веков Средиземноморский мир был частью единой политической сверхдержавы, связанной единой денежной системой, единым сводом законов и единой сетью дорог. Эти факторы способствовали свободному течению товаров по всей огромной территории и, как следствие, беспрецедентному развитию торговли. Материальная культура на одном конце Римской империи мало чем отличалась от таковой на любом другом ее конце.

К началу нашей эры – то есть к 1 г. н. э. – восемь из десяти человек на планете жили между атлантическим побережьем Европы и побережьем Южно-Китайского моря. Почти все они находились в границах каких-либо государств, большинство – на территории нескольких супердержав или того, что от них осталось, таких как Римская империя, Персидская империя, к тому моменту известная как Парфянское царство, индуистские и буддийские царства, возникшие там, где была империи Маурьев, а также Ханьская империя в Китае. Другими словами, на всем протяжении этого густонаселенного пояса существовали обширные зоны, связанные едиными ключевыми нарративами, коммуникационными сетями, денежными системами, законами и военной мощью хорошо организованных государств.

Разумеется, это вовсе не означает, что простые люди ощущали реальное присутствие царей и императоров в своей повседневной жизни. Все общества были структурированы подобно русской матрешке: люди прежде всего существовали в рамках семьи в узком и более широком смыслах, чья форма и текстура варьировалась от социума к социуму и определялась местной системой религиозных взглядов и присущей данной территории совокупностью истории, обычаев и традиций. Такие процессы, как брак, приготовление и потребление пищи, воспитание детей, обучение, отдых, а также то, как и с кем заниматься сексом, какие игрушки давать малышам, какие истории рассказывать, над чем смеяться и отчего плакать, – все это устанавливало не правительство и не государственная машина, а ежедневное взаимодействие между представителями культуры и социума. Важнейшую роль в формировании характерной текстуры повседневной жизни каждого общества, непосредственной обстановки, в которой жили люди, играли женщины, но сегодня нам неизвестны подробности этого влияния, потому что все историки и писатели традиционно были мужчинами и их в основном интересовали драмы, разворачивавшиеся среди мужчин.

Между тем государства, контролируемые почти исключительно мужчинами, создавали свои структуры, в которых протекала жизнь людей. Характер этих структур определялся установленными порядками, традициями и естественными биологическими факторами. Никто не мог их игнорировать или жить так, словно их нет. Основными сферами, в которых государство наиболее непосредственным образом влияло на повседневное существование людей, были налоги, армия и общественные работы. Армии также играли важную роль, потому что правители постоянно стремились расширить подконтрольные им территории, приносящие доход в их казну. Мужчин призывали насильно, либо они сами записывались в солдаты, чтобы дать выход своей воинственности и поучаствовать в грабежах (простые люди также становились главными жертвами в этих войнах).

Наконец, чтобы обеспечить строительство крупных объектов, таких как памятники, мавзолеи, общественные здания, плотины, мосты, дороги, дворцы или что угодно другое, государству требовались рабочие – и кто-то вызывался сам, чтобы заработать на жизнь, а кто-то трудился по принуждению, но в любом случае этот институт играл важную роль в жизни простых людей.

8.

Земли между мирами

(200 г. до н. э. – 700 г. н. э.)

Государства имеют границы, отделяющие друг от друга их внутренние миры. У цивилизаций также есть промежуточные зоны, где один ключевой нарратив постепенно размывается и ослабевает, уступая место другому. Но эти границы прозрачны, а переходные зоны между цивилизациями расплывчаты. На протяжении всей истории люди постоянно перемещались между мирами, пересекая разделяющие их промежуточные зоны. Торговцы, путешественники, искатели приключений, бандиты, солдаты, переселенцы, беглые преступники – все они несли с собой вещи, товары, игры, шутки, рецепты, загадки, песни, истории, взгляды, слухи, мнения и бесчисленное множество других артефактов, особенностей поведения и идей. Человеческие культуры могли собираться в отдельные созвездия, но между ними всегда сохранялся контакт.

Важнейшую роль связующих звеньев, все более скрепляющих человечество, всегда играли жители пограничных земель. Сами по себе цивилизации не нуждались в том, чтобы принадлежащие к ним люди распространяли их культуру по миру; это делали те, кто жил на границе цивилизаций. Соседи влияли на соседей, которые влияли на людей, обитающих еще дальше, и т. д. Неосязаемые волны культурного влияния расходились по обществу подобно ряби на море, где отдельные молекулы воды почти не меняют положения, а лишь немного колеблются вверх-вниз. Эта «культурная рябь» даже не требовала сохранения мирных отношений между соседями. Воюющие общества точно так же обменивались материальными артефактами и идеями, не говоря уже о генах.

Династия Хань, правившая Китаем около 400 лет (с 206 г. до н. э. по 220 г. н. э.), почти непрерывно вела войны с северными соседями – кочевыми народностями, которых китайцы собирательно называли «хунну». Эти племена странствовали по степям на обширной евразийской территории между Китаем и Римом и были связаны друг с другом сетью сложных взаимодействий. Впоследствии потомки хунну и родственных им племен вторглись в Западную Европу под предводительством вождя по имени Аттила и разгромили Рим. На востоке эти воинственные кочевники стали частью истории Китая, на западе – частью европейской истории, где их знали как гуннов. Но они не были всего лишь второстепенными персонажами в истории других народов. Они принадлежали к своей галактике социальных созвездий, столь же полноценных, как и все остальные. У них была своя история.

Великий шелковый путь

Китайцы считали хунну примитивными варварами с севера, которые испокон веков совершали набеги на китайские деревни. Они говорили на одном из алтайских языков, совершенно не похожем на те, что использовали сами китайцы. Образ жизни хунну был полной противоположностью образа жизни империи с ее развитым бюрократическим аппаратом, писаным правом, сетью дорог и почтовой системой. Именно для защиты от хунну ранние китайские царства возводили стены вдоль своих северных границ, а Первый император пожертвовал миллионом жизней, чтобы соединить эти отдельные оборонительные сооружения в Великую Китайскую стену. Даже когда Китай оказался раздроблен на враждующие царства, все они были похожи на членов одной семьи, борющихся за оставленное им в наследство поместье – за один мир, свою принадлежность к которому ощущали они все. Когда же китайцы сражались с хунну, они воевали не с родственниками – они воевали с абсолютно чуждым им миром.

Во II в. до н. э. китайский император и его советники нашли способ прижать варваров к ногтю. Они начали переговоры с другим объединением кочевых племен, которые населяли степи на западе и на юге. Племена юэчжи постоянно враждовали с хунну, вероятно, потому, что те и другие были скотоводами-кочевниками и их пастбищные территории частично совпадали. Ханьские стратеги решили, что могут убедить юэчжи заключить с Китаем военный союз и развязать между ними и хунну полноценную войну, играющую на руку империи.