Помоги проекту - поделись книгой:
Центральная часть континента – степи, равнины, тайга – характеризуется очень холодным климатом в зимнее время года, а летом на большей части территории, наоборот, становится чрезвычайно жарко. Холодный воздух тяжелее теплого, поэтому зимой он опускается, и ветер дует над сушей в сторону океанов. Летом же центральная часть континента разогревается, и горячий воздух поднимается вверх, создавая область пониженного давления, в которую устремляется воздух с краев континента. Уходящий воздух зимних ветров холодный и сухой; приходящий воздух летних ветров теплый и влажный. Эти ветры и называются муссонами.
Гималайский горный хребет усложняет структуру муссонов, разделяя ветры, в результате чего часть воздушных масс отправляется через Китай к Тихому океану, а другая часть – через Аравию к Индийскому океану. Муссоны Тихого и Индийского океанов сталкиваются в Юго-Восточной Азии. Вследствие этого древние люди, жившие где-то на побережье Индийского или Тихого океанов, могли зимой выйти в море под парусом и добраться до Юго-Восточной Азии. Там им пришлось бы переждать несколько месяцев, пока ветры сменят направление, и именно так они всегда и делали. Затем моряки могли вернуться домой в Китай, Индию, Аравию или Африку.
Муссоны создали мир морской торговли, соперничавший со Средиземноморьем и Средневосточным миром. Эта обширная сеть связывала Восточную Африку с Аравией, Индией, западной частью Малайзии и Индонезией, а отсюда опосредованно и с Китаем. Именно поэтому сегодня в Индонезии говорят на языке, очень похожем на тот, что используется на Мадагаскаре, и именно поэтому тысячелетия назад африканские товары можно было встретить на китайских рынках.
Благодаря муссонам Юго-Восточная Азия стала местом, где моряки из разных миров томились месяцами и общались друг с другом, дожидаясь конца сезона, когда изменится ветер. В результате этот регион стал одним из крупнейших плавильных котлов мировых цивилизаций, местом, где встречались представители Индии, Китая, Восточной Африки и Аравии, образуя сложную смесь культур.
В 500 г. до н. э. бóльшая часть 50-миллионного населения Земли жила на территории Евразии, преимущественно в поясе, протянувшемся от Китая до Иберии. Путешествуя, люди стремились двигаться на восток или на запад, а не на север или на юг, поскольку на одной широте температура везде примерно одинаковая. Двигаясь вдоль меридиана, наоборот, путешественники постепенно перемещаются от горячего экватора к полюсу холода. Кроме того, одно из самых неприступных мест планеты, пустыня Сахара, раскинулась по всей ширине Африки, разделяя второй по величине континент на две части, – это гарантировало, что на юге и на севере цивилизация может зародиться только независимо.
Географические факторы способствовали тому, что Африка оставалась малонаселенной. Густые экваториальные джунгли сделали центральную часть континента труднодоступной. Проливные дожди здесь вымывали из почвы питательные вещества, из-за чего земледелие представлялось крайне трудозатратным и неблагодарным занятием. Кроме того, в джунглях обитали два смертоносных вида насекомых: москиты – переносчики малярии и мухи цеце – переносчики сонной болезни. Мухам цеце особенно нравится кровь лошадей, по этой причине из истории Тропической Африки оказался исключен фактор их одомашнивания и использования. А далеко на юге, за поясом джунглей, расположена еще одна суровая пустыня – Калахари. Вследствие этих особенностей окружающей среды в древние времена африканцы предпочитали селиться вдоль побережья. В 500 г. до н. э. они составляли приблизительно 6 процентов от численности всего человечества.
Сахара не всегда была препятствием, которое она представляет собой сегодня. Совсем недавно в планетарном масштабе времени, где-то около 10 000 лет назад, эта часть континента была покрыта буйной растительностью. Позже начали появляться засушливые зоны, и люди стали уходить в более зеленые земли. Одни пошли на восток, где смешались с египтянами, а может быть, и сами сформировали египетскую цивилизацию. Другие пошли на север и влились в Средиземноморский мир. Третьи мигрировали на юг вдоль морских берегов. После того как Сахара превратилась в безводную пустыню, пути исторического развития этих людей сильно разошлись.
Примерно в те времена, когда Сократ своими поступками сердил элиту Афин, на западе Африки, между двумя крупнейшими реками современной Нигерии, возникла развитая цивилизация. Историки назвали ее Нок, поскольку первые культурные следы были обнаружены недалеко от современной деревни Нок. Как эти люди называли сами себя, остается только гадать. Они возделывали поля, окружавшие их деревни, и пасли скот. Независимо от северных цивилизаций они научились плавить медь. Около 1000 лет до н. э. люди культуры Нок вошли в так называемый железный век. К 500 г. до н. э. они уже создавали выразительные терракотовые статуэтки животных и людей в разнообразных уборах, нарядах и орнаментах, что говорит о сложности социального и политического устройства их общества, детали которого, впрочем, утеряны безвозвратно.
Восстановить картину жизни этой цивилизации невозможно, поскольку она оставила очень мало следов. У нее не было письменности. Дома и общественные строения изготавливались из дерева и других растительных материалов, не столь долговечных, как камень или высушенная на солнце смесь глины, песка и соломы. Даже статуэтки культуры Нок удалось отыскать только в поврежденном состоянии, поэтому их приходилось восстанавливать на основе отдельных фрагментов.
Модели более поздних культур Африки, однако, позволяют предположить, что в мире Нок основной единицей социальной жизни являлась деревня, в которой роль центральной власти исполняли старейшины, а остальные жители были членами расширенной родовой общины. Более крупные политические структуры формировались из нескольких соседних деревень. В обществе цивилизации Нок отсутствовало такое расслоение, как в ведийской культуре, наоборот, это общество было глубоко общинным. Среди жителей одной деревни могли устанавливаться близкие семейные отношения даже с дальними родственниками. Представители старшего и молодого поколений формировали связи, аналогичные тем, что существуют между родителями и детьми, даже если формально они приходились друг другу троюродными братьями или сестрами. Деревня явно была единой семьей.
Согласно теориям, построенным на основе анализа поздних культур, люди цивилизации Нок верили, что бог света материализуется посредством пронизывающих всё мироздание духов, к которым они относили в том числе и собственных предков. Мир духов не был никак отделен от повседневной жизни. Посредством музыки и экспрессивных движений люди могли общаться с ними. Представители ведийской культуры тоже искали способ установить связь с миром сверхъестественного через звук, однако они исполняли заученные наизусть гимны, созданные религиозными авторитетами. Для людей цивилизации Нок объединяющей средой была музыка, а ритуалы отправлялись совместно: каждый принимал в них участие посредством антифонного либо хорового пения. В культуре Древней Греции основным элементом мистических религий было достижение состояния транса, которое, как считалось, открывает канал связи с богами, но только один человек – жрец или пророк – мог его достичь. В западноафриканской культуре, судя по всему, состояния экстатического транса достигала вся община, устанавливая таким образом соединение со всеми членами родовой группы и с невидимым миром духов, в котором все они жили. Если говорить о культуре, то во времена Нок западная Тропическая Африка представляла собой, вероятно, единое социальное созвездие, но какие именно звезды его составляли – теперь уже нельзя определить.
Около 500 лет до н. э. культура Нок исчезла. Почему – никто точно не знает. Возможно, причиной послужили некоторые изменения условий окружающей среды. Возможно, климат стал слишком влажным, или слишком засушливым, или слишком жарким или еще что-нибудь слишком сильно изменилось. Или же люди, обитавшие на этой территории, просто достигли технологического превосходства, которое позволило им переселиться на новые земли, которые прежде считались необитаемыми. Какой бы ни была причина, но в описываемое время началась миграция с территорий, которые относятся к современным Камеруну, Нигерии и Бенину. Об этом мы узнали примерно так же, как о миграциях индоевропейцев. Практически все языки Тропической Африки относятся к одной группе – языковой семье банту. Этот факт указывает на то, что существовал древний праязык, который породил множество языков по мере того, как люди, говорящие на нем, расселялись по близлежащим территориям.
Носители языка банту сумели пересечь экваториальные леса, поскольку они могли использовать железные инструменты, чтобы рубить деревья, продираться через заросли кустарников, выкорчевывать корни и вспахивать землю. С помощью совершенного оружия они отгоняли отдельные племена охотников и собирателей, которые прежде населяли эти земли. Как и исконные народы Индии, древние племена отступали вглубь лесов, когда народ банту продвигался по их территориям.
Миграции банту не были внезапным и стремительным перемещением. Их путь до восточных берегов Африканского континента мог занять тысячу лет. Они двигались медленно, по мере того как менялась окружающая среда. В тропическом климате проливные дожди истощали почву, и никакой ежегодный разлив не восстанавливал ее плодородные свойства. Поэтому для выращивания зерновых культур использовалось подсечно-огневое земледелие: люди сжигали растительность, чтобы сформировать зольный слой и обогатить почву полезными веществами. Но после того как деревья превращались в пепел, больше жечь было нечего. Зола делала почву более плодородной всего на несколько лет, а затем земледельцам приходилось перемещаться на новые территории, покрытые лесами, и снова рубить и выжигать их. Ни одно из поколений таких народов не воспринимало себя как переселенцев. Они всего лишь возделывали почву, однако такой способ предполагал, что со временем им придется перебраться в новые места.
Медленные миграции постепенно привели народы банту к берегам Индийского океана. Там многие люди поселились в долинах рек и озер и, помимо земледелия и скотоводства, стали ловить рыбу. Другие же двинулись на юг и продолжили миграцию, в итоге слившись с переселенцами с западного побережья.
Все они несли с собой собственную родовую деревенскую культуру, однако между поселениями формировались торговые сети, и возникали сложные системы, где некоторые родовые старейшины приобретали королевский статус.
В Восточной Африке народы банту вступили в контакт с торговцами, путешествовавшими вдоль побережья или приплывшими из-за океана. Африканцы стали частью Муссонного мира, в котором главную роль играли арабы. В Восточной Африке миллионы людей говорили на суахили, смеси банту и арабского. Само название языка образовалось от арабского слова
5.
Зарождение систем верований
Принято считать, что любые два человека на Земле разделены не более чем шестью уровнями связей. Иными словами, каждый из нас знает кого-то, кто знает кого-то, кто знает – и так еще четыре раза – папу римского, актера Кевина Бейкона или любого из непойманных серийных убийц. Я допускаю, что это возможно. Однако есть глубоко укоренившийся паттерн взаимодействия между людьми, который идет вразрез с теорией шести рукопожатий. Назовем его эффектом узких групп. Люди, живущие в одинаковых условиях, будут чаще иметь дело друг с другом, чем с теми, кто живет в ином окружении.
В древние времена, к примеру, жители одной речной долины, которые вместе работали на каком-нибудь масштабном инфраструктурном проекте, были узлами сети личных связей – по сути, единой коммуникационной зоны. Передаваемые из уст в уста истории, как правило, циркулировали в пределах такой зоны. Отдельному человеку не обязательно было общаться со всеми членами его сети и даже иметь знакомство с большинством из них – он знал людей, которые знали других людей, и через них имел связь со всеми остальными. Один сказал – все узнали.
Конечно, приходили вести и со стороны. Обрывки сплетен приносили торговцы-путешественники, возвращались домой искатели приключений, забредали в города случайные странники – тем не менее сведения из далеких мест оставались фрагментарными. А вот истории, которые ходили в границах коммуникационной зоны, были законченными, связанными друг с другом и самоподдерживающимися. Постепенно они перерастали в мифы, когда каждый, кто пересказывал историю, опускал несущественные, по его мнению, моменты и уделял больше внимания деталям, которые считал значительными. Четыре цивилизации речных долин – очевидный пример таких коммуникационных зон. Но и обширные торговые сети тоже были коммуникационными зонами, поскольку люди, путешествовавшие по их дорогам, встречались в городах (таких как Гекатомпил, Петра, Кносс или Карфаген) с другими бывалыми странниками, представителями самых разных культур, и обменивались с ними слухами и сплетнями. В Средневосточном мире родился свой характерный корпус мифов, как и в Средиземноморском мире – свой. Каждый из них стал гигантским социальным созвездием, скрепленным бесчисленным количеством нарративных нитей.
В любой группе людей множество нарративных нитей будет переплетаться до тех пор, пока не сформируется нечто большее и цельное – назовем его ключевым нарративом, сложной общностью историй и идей. Ключевой нарратив – это не просто перечисление событий. Чтобы тронуть людей, сказание должно разворачиваться в мире, который кажется реальным, заслуживающим доверия. Поэтому ключевой нарратив включает в себя понятия времени и пространства, повествует о значимых для истории людях и вещах, о жизненных ценностях, о том, как все началось, откуда и куда движется вселенная. По сути, ключевой нарратив – это модель мироустройства, воображаемого единства, которую мы сообща создали и в которой живет каждый из нас. Без нее невозможно взаимодействие между людьми, если эти люди – части социального созвездия, а не просто индивидуумы.
Ключевые нарративы первобытных людей зародились в разрозненных местах их обитания. Они были сформированы географией, этой непреодолимой силой. Однако как только ключевой нарратив обретает законченную форму, он может разорвать связь с географией и начать жить своей жизнью, поскольку он позволяет отделить правду от лжи и отбросить все несущественное. Информация, которая соответствует всему, что мы знаем, кажется нам правдоподобной. Точно так же, как сказания перерастают в мифы, ключевые нарративы приобретают большую ясность и четкость по мере своего развития. Люди из общества, где такой нарратив передается из уст в уста, отторгают информацию, которая противоречит ему, и открыто воспринимают ту, что подтверждает его. Нарратив укрепляется и становится все более отчетливым. Он превращается в структуру, в рамках которой человек может вести осмысленное существование. И неведомый нам, ведущим осмысленное существование, наш ключевой нарратив служат механизмом, позволяющим социальному созвездию воспроизводить себя снова и снова.
Около 2500 лет назад несколько харизматичных личностей выделили из нарративов, существовавших в их довольно непохожих друг на друга социальных контекстах, конкретные системы верований. Я не решаюсь использовать здесь термин «религия». Религия имеет столь особенное значение для большинства из нас, что мы склонны воспринимать другие религии только через призму собственной. Но поскольку каждая религия – это отдельная система координат, когда мы помещаем одну систему внутрь другой, мы неизбежно искажаем обе. Я предпочитаю использовать термин «система верований», пусть он и не очень конкретный.
Вероятно, еще на заре своей истории китайцы представляли мир в виде концентрических кругов, а историю считали циклической. Сердцем мира была империя; со всех сторон ее окружали данники – покорные ей государства, искавшие у нее защиты. Дальше лежали земли варваров, а то, что располагалось за ними, не заслуживало внимания.
Империей управляла династия, которая проходила через заранее известный цикл событий. Сперва она получала мандат на правление от бесконечной, безликой, сверхъестественной силы, которую китайцы называют Тянь. Когда мандат действовал, в мире царили порядок и гармония. Но со временем из-за ошибок династия теряла его, и империя рушилась. Порядок сменялся хаосом, и так было до тех пор, пока мандат на управление «поднебесным миром» не получал кто-нибудь другой. Он основывал еще одну правящую династию, и в мире опять наступал период порядка и гармонии. Так продолжалось раз за разом.
Важно понимать, что в этой схеме «империя» не означает «наша империя» как противопоставление другим империям. Речь шла не об одной из многих, а о единой и единственной империи, метафизическом факте этого мира. Варвары всегда стремились проникнуть в империю, и иногда им удавалось продвинуться вглубь, но только потому, что империя переживала период раздробленности. Варваров китайцы никогда не считали настоящей проблемой – проблема была сугубо внутренней. Победы варваров, равно как засухи, голод, наводнения, мятежи, преступность и другие подобные трудности, всего лишь свидетельствовали о том, что правящая династия теряет свой мандат. Они были знаком того, что не все хорошо в сердце мира и что энтропия увеличивается.
Династия теряла мандат, когда не справлялась с управлением и с проведением церемоний, сохранявших гармонию в империи. В этой картине мира все материальное подчинялось основополагающему порядку, объединяющему все наблюдаемые явления. Всюду были тайные послания: в цветах, временах года, числах, днях недели, направлениях, в пище и в настроениях – все содержало смысл. Имели значение совпадения. Удача была неслучайной. Связи и послания, вплетенные в ткань материального мира, складывались в паттерны, увидеть и прочитать которые могли только знающие люди. Будешь следовать тайным знакам – будешь удачлив; пойдешь им наперекор – жди беды. Это как пересечь минное поле: если есть карта, на которой отмечены мины, – можешь пройти безопасно, но если побежишь вслепую – взлетишь на воздух.
Империя была промежуточным звеном между смертными и бесконечной, всеобъемлющей, сверхъестественной силой Тянь. Зачастую это понятие переводят как «рай», однако Тянь не была местом, куда хорошие люди отправляются после смерти. Она вообще не была местом. Нельзя назвать Тянь и китайским миром богов, поскольку она не выражала сверхъестественной воли и какой-либо воли вообще – китайцы не персонифицировали Тянь. Она была безликим отражением паттерна всеобъемлющей реальности хаотичной вселенной.
Около 500 лет до н. э. человек по имени Кун Фу-цзы (более известный как Конфуций) объединил ритуалы и церемонии китайской культуры в систему верований, которая одновременно объясняла жизнь и наставляла, как нужно править. Конфуций не претендовал на пророческую оригинальность, он был всего лишь ученым. Он изучил древние пророчества и прочие классические китайские тексты и доступно пересказал, о чем там говорилось. Основное внимание он уделил ежедневному распорядку, особенно внутри семьи. Он указал, что члены семьи играют разные роли, поэтому должны подчиняться разным правилам. Детям надлежит слушаться взрослых, а взрослые обязаны относиться к детям с любовью и теплотой. Семья подчиняется отцу, а отец должен заботиться о семье. Все имеют обязательства друг перед другом. Жизнь вообще представляет собой сеть социальных обязательств.
Последователи Конфуция составили книгу «Аналекты», включив в нее лаконичные комментарии учителя, а также собственные наблюдения за тем, что делал мастер каждый день. К примеру, они отметили, что Конфуций всегда расправлял циновку, прежде чем сесть. Деталь кажется незначительной до тех пор, пока вы не увидите в этом действии одну из бессчетного множества нитей. Конфуций много говорил об этикете и социальных ритуалах, но он не выстраивал клетку из бессмысленных правил. Он говорил, что люди смогут развить нравственную интуицию, если будут вежливы в любых обстоятельствах, и обучал такому поведению. Гармонично вливаясь в великий общественный проект, люди сумеют достичь осмысленной и целеустремленной жизни. Его рекомендации дополняли рецепт идеального общества, в котором империя и семья были отражениями друг друга. Отец – это император в семье; император, которого называли Сыном Небес, – это отец империи. Когда все работает так, как должно, империя и семья составляют единое гармоничное целое.
Конфуций ничего не говорил о богах, но его система взглядов имела силу религии. Даже мыслители, предлагавшие альтернативу конфуцианству (а таких было много), строили аргументацию на его же системе взглядов. Единственным исключением можно назвать Лао-цзы, автора трактата «Дао дэ цзин», – этот человек не стал спорить с Конфуцием, а просто начал новый разговор. Он сформировал параллельную конфуцианству философскую систему на основе того же ключевого нарратива. Лао-цзы не был публичной фигурой, поэтому никто точно не знает, когда именно он жил, известно только, что его книга активно распространялась в IV в. до н. э. Он ухватился за китайскую идею основополагающего паттерна вселенной, который он назвал дао («путь»). Лао-цзы говорил, что человеческие страсти – источник всех проблем. Он учил людей не сопротивляться невзгодам, освободиться от всякого рода занятий, отказаться от планов и позволить себе плыть по течению. Только отпустив все, можно следовать дао.
В 3000 км к юго-западу от Китая обретал форму иной ключевой нарратив. Здесь не считали, что мир однополярен: местная история не могла сформировать подобное представление. Индия была страной деревень, раскиданных по бескрайним просторам. Там и сям возникали государства, но ни одно из них не имело метафизического значения. Жившие здесь люди представляли мир не как несколько концентрических кругов; для них он был многослойным. В каждой деревне сформировались одни и те же четыре сословия, которые произошли от древних видов деятельности. Эти сословия назывались варнами, а позже – кастами. Существовала варна брахманов, в которую входили жрецы, варна воинов и царей, варна земледельцев и торговцев и, наконец, варна ремесленников и рабочих. На самой нижней ступени иерархии, под всеми четырьмя сословиями, находились люди, выполнявшие самую черную работу, к которой никто другой не хотел притрагиваться, вроде омовения покойников.
Эти сословия определялись не социальными, а политическими границами. География также не имела на них влияния. К примеру, вступить в брак людям из разных сословий было сложно, даже если они жили в одной деревне. А вот брак между людьми из разных поселений не представлял проблемы, если только жених и невеста принадлежали к одной касте. Города формировались на субконтинентах, но расслоение жизни там проявлялось точно так же, как и в деревнях.
Для индийцев время не было циклично, оно было иллюзорно. Одни события сменяли другие, но в конечном счете во многом все оставалось неизменно. Менялась только внешняя сторона жизни, а сама жизнь всегда проходила через одни и те же четыре стадии (снова многослойная структура): люди рождались, взрослели, старели и умирали. Это происходило и с нищими, и с царями. Какие бы события ни происходили в обществе, самую важную драму каждому человеку предстояло прожить лично: рождение, взросление, старческую немощь и смерть.
Боги в Индии были многочисленны, однако они не выступали отражением неких абстракций. Они являли собой изменяющиеся силы, они обладали лицами, телами и собственными историями, и жили они сразу на множестве уровней. Некоторые выступали инкарнациями высших богов на более низком уровне. Другие воплощались непосредственно в материальном мире и какое-то время оставались людьми. Материальный уровень, наиболее открытый для непосредственного восприятия, вместе с тем считался и наиболее иллюзорным. Индийцы полагали, что чем выше уровень, тем более он настоящий и на самом верху все многообразие растворяется в единой, безвременной, неопределимой и непреходящей реальности.
Около 900 г. до н. э. в долине реки Ганг появилось несколько мыслителей, которых называли «садху». Эти люди оставили свои семьи и родные места и уединились в лесу, чтобы посвятить себя размышлениям и медитации. Из ведийского нарратива они выделили зерна новой системы верований, известной сегодня как индуизм. В священных песнях Упанишадах они завершили формирование идеи о мире как иллюзии и о реальности как едином и неделимом целом. Они пели о том, что у людей нет души, но люди и есть сама душа. Они пели, что все души страстно желают подняться на самый вверх, но не могут, поскольку заточены в своих телах, и что, когда те умирают, души переходят в новые тела.
В Упанишадах впервые появилось понятие кармы как непреложного закона вселенной: каждое действие имеет свои последствия. Если вы сеете добро, то вам воздастся добром. Если же вы навредили кому-то, вас тоже кто-то заставит страдать. Не обязательно это случится в той же жизни. Карма следует за душой в процессе реинкарнаций, определяя, переместится ли она на уровень вверх или вниз при каждом следующем перерождении. Души, которые накопили достаточно хорошей кармы, смогут вырваться из круговорота перерождений, пройдя через уровни этой многоярусной вселенной, и освободятся наконец от бесконечно повторяющейся печальной истории – той самой, которая начинается радостью рождения и заканчивается мраком немощи и смерти.
Как и в Китае, некоторые мыслители здесь вывели несколько различающихся философских систем из одного и того же ключевого нарратива. Махавира – исторический основатель джайнизма – утверждал, что люди могут прервать цепь реинкарнаций, если откажутся от секса, насилия и имущества. Другой плодовитый мыслитель, Сиддхартха Гаутама, больше известный как Будда («пробудившийся»), предложил не столько новую философию, сколько практический способ разорвать бесконечный цикл в течение всего одной жизни. Будда не призывал своих последователей отрекаться от мира и спать на гвоздях; он говорил, что нужно ступать по миру легко, соблюдать умеренность и следовать определенной технике медитации. Эта практика ослабит хватку желаний, причину всех страданий, и откроет путь к нирване, просветлению, то есть к освобождению. Подобно Конфуцию, Будда не рассуждал о богах. Когда ученики спрашивали его о сверхъестественных вещах, он отвечал, что этот вопрос не имеет отношения к просветлению и не способствует ему. Он уподоблял себя врачу: мир был полон страданий, он же предлагал лекарство.
На пике развития Хараппской цивилизации племена пастухов и земледельцев жили на лугах к северу от реки Амударья – этот регион известен как Трансоксания. Сами себя они называли ариями, что на их языке означало «знатные». Около 4000 лет назад началась миграция жителей Трансоксании на юг и запад. Те, кто отправился на юг, вошли в долину реки Инд. Они поглотили остатки Хараппской цивилизации и основали ведийскую цивилизацию. Те же, кто отправился на запад, мигрировали на территорию современного Ирана – название этой страны очень похоже на слово «арии». Как только ведийская цивилизация и иранцы географически дистанцировались друг от друга, между ними началось и культурное расхождение. На юге языком этих людей стал санскрит, а на западе – авестийский. Гимны, которые они пели, превратились в Индии в Веды, а в Иране – в Авесту[6]. В ритуалах ведийской цивилизации использовалось ныне неизвестное растение под названием «сома». У авестийцев были свои похожие ритуалы, в которых важную роль играло неизвестное растение хаома. В ведийской цивилизации ритуалы проводили религиозные специалисты, которых называли брахманами. У авестийцев за ритуалы отвечал свои религиозные специалисты – маги[7]. В пантеон ведийских богов входила группа существ, которых называли дэвами, и другая – асуры. Дэвы имели ангельскую сущность, а асуры – демоническую. Авестийцы также различали две группы божеств, которых они называли дэвами и ахурами. Несомненно, в самом начале это были одни и те же божества. Однако, как ни странно, в авестийской культуре их воспринимали иначе: дэвы там стали демоническими созданиями, а ахуры – ангельскими.
Арии, отправившиеся на юг, оказались в местах, изобилующих природными богатствами. Их боги распались на тысячи индивидуальностей, что соответствовало растущей остроте и проницательности мышления индуистов. Если попытаться описать индуистский пантеон одним словом, то это будет «многообразие».
В Иране, наоборот, первоначальные арийские боги объединялись и трансформировались совершенно противоположным образом, пока не осталось всего две группы. Каждый бог относился либо к ахурам, либо к дэвам, то есть был либо ангелом, либо демоном. Когда иранцы смотрели вокруг, они не видели многообразия – они видели противоположности. Их мир был миром света и тьмы, жизни и смерти, правды и лжи, добра и зла.
Некоторые из древних арийских богов потеряли свою значимость в Индии, но обрели вес в Иране, и иногда этот вес был огромным. К примеру, Агни, арийский бог огня, стал авестийским Ахурамаздой – творцом, богом света и жизни. А еще можно вспомнить Митру: в ведийской культуре он едва дотягивал до статуса младшего дэвы; в Иране же он уступал в величии и силе только Ахурамазде.
Каким богом был Митра? Он был богом договоров. На первый взгляд это кажется странным. Как можно какие-то договоры ставить наравне с творением и разрушением и возводить в разряд вселенских принципов? Мне кажется, ответ нужно искать в контексте. Для цивилизации, основой жизни которой была межрегиональная торговля, бог договоров имел ту же значимость, что и бог плодородия для мира земледельцев. Здесь, на Иранском нагорье, где города связывали друг с другом караванные пути, общество сохраняло целостность благодаря запутанному клубку договоренностей с чужаками. Люди постоянно заключали сделки с теми, кого они могли больше никогда не увидеть. Все было хорошо, когда обе стороны говорили правду и держали данные обещания. Ложь и клятвопреступление угрожали порядку во вселенной в той же мере, в какой засуха и неурожай подрывали мир земледельцев. Нет ничего удивительного в том, что появился бог, который следил за правдой и соблюдением обещаний, и что его почитали как одного из величайших.
Как только авестийские боги разделились на два противопоставленных друг другу союза, в этом социальном созвездии для объяснения мироустройства появилась грандиозная история. В ней дэвы стали богами-прародителями. Они дали жизнь ахурам, но затем почувствовали угрозу со стороны собственных детей и попытались их убить. Ахуры воспротивились, и началась эпическая битва. Смысл жизни скрыт в этой борьбе. Мир иранцев не был бесстрастной системой концентрических кругов, не был он и упорядоченной многослойной структурой. В основе своей он содержал драму. Мир представлялся древним иранцам сценой, на которой разворачивалось апокалиптическое действо. Время не было ни циклическим, ни иллюзорным – оно было линейным. Как у любой истории, у времени есть начало, середина и конец. Прямо сейчас мы находимся в середине истории, но конец близок. Да, он уже близок.
Пророк по имени Заратустра сложил эти мысли в систему – так же, как сделали Конфуций в Китае, а садху в Индии. Никому не известно, когда жил Заратустра. Может, за 1200 лет до н. э., а может, за 600 лет. Легенды о нем гласят, что до 30 лет он был сапожником, или кузнецом, или кем-то еще, никто точно не знает. Однажды сверхъестественная сила призвала его взойти на гору для встречи с богом огня и созидания. Там Ахурамазда передал Заратустре послание, чтобы тот сообщил его человечеству. Он должен был рассказать каждому, что Ахурамазда так высоко вознесся над всеми остальными богами, что отныне только он один заслуживает поклонения и почитания. Однако он увяз в бесконечной борьбе с почти столь же могущественным богом тьмы Ахриманом. Человечество находилось на линии столкновения сил добра и зла в этой вселенской битве. Каждый поступок человека помогал одной или другой стороне. Каждое решение имело последствия огромного масштаба.
Важнее всего, однако, было то, что люди обладали свободой воли. Они могли делать моральный выбор, и именно в таком выборе и заключался смысл жизни. В конце времен, когда Ахурамазда одержит решающую победу, каждый, кто принял его сторону, обретет вечную загробную жизнь в цветущем оазисе вроде тех, что изредка встречались в Средневосточном мире и высоко ценились на пустынной земле. По-авестийски тот сад назывался
Плодородным полумесяцем историки называют территорию, которая протянулась от Месопотамии до Египта, от долины Нила до рек Тигр и Евфрат, от одной из двух древнейших городских цивилизаций к другой. Земля между этими двумя коммуникационными зонами была пригодна как для земледелия, так и для кочевого скотоводства, поэтому здесь естественным образом сложилась плотная сеть торговых путей, по которым перевозилось огромное количество товаров. И в долине Нила, и в Месопотамии были свои нарративы, но благодаря интенсивной связи через земли Плодородного полумесяца возник третий нарратив, который вобрал себя ключевые идеи всех остальных.
Месопотамия, как мы видели, была миром непрерывно соперничавших городов-государств, окруженных крепостными стенами. Державы переживали подъем и падение, формировались и распадались империи, кочевники вторгались в города и захватывали власть, а потом становились горожанами, чтобы впоследствии покориться новым волнам кочевых племен. Разве здесь прижилась бы индуистская идея о неизменности вселенной? Да здесь постоянно происходили большие перемены! Почти каждый мог по памяти пересказывать истории. Многие были вовлечены во всю эту суету.
Многочисленные семитские племена, населявшие месопотамскую долину, – шумеры, аккадцы, ассирийцы, халдеи и др. – пересекались и сталкивались друг с другом еще за тысячу лет до того, как династия Шан построила первую столицу в Китае. А между тем с территории Малой Азии и с восточных нагорий продолжали приходить люди, говорившие на разных несемитских языках: хетты, хурриты, семиты, касситы, эламиты.
Новые империи здесь формировались постоянно, одна больше другой, но они не походили на ту империю в Китае, которая возрождалась и разрушилась снова и снова, – по крайней мере, никто их так не воспринимал. Здесь, по всей видимости, центр власти постоянно перемещался. Сегодня на вершине оказывались одни, завтра другие. Посреди этой мешанины из городов и племен люди твердо держались
Здесь тоже история в основе своей была драматичной, но мелкие мирские драмы лишь отражали те, в которых протагонистами и антагонистами выступали боги. Когда один город подчинял себе другой, считалось, что один бог одолел другого бога.
И где в этой системе находили себе место люди? Конечно, им отводилась роль слуг. Боги создали их, чтобы те приносили еду и выполняли поручения. Цель и смысл жизни каждого человека состояли в том, чтобы исполнять назначенную роль, но не в своих мелочных мирских драмах, а в драмах богов. Для этого нужно было, чтобы люди понимали, чего их боги хотят и в чем они нуждаются, – лишь тогда люди смогли бы сыграть свои роли хорошо. Доминирование одних городов над другими не противоречило идее о множестве богов и даже не дискредитировало ни одного из них. Этот факт лишь показывал, что некоторые боги больше и сильнее других – или что какие-то люди потеряли защиту своего бога, сделав или не сделав что-то.
На другом конце Плодородного полумесяца окружающая среда позволила развиться более или менее однородному миру взаимодействующих людей, расселившихся на сотни километров вдоль великой реки. Египтяне видели мир, который населяло множество богов, олицетворявших различные силы и концепции. Однако все эти божества были также связаны и друг с другом: они образовывали одну большую семью с нездоровыми отношениями.
Мировой порядок определялся суровой семейной драмой, разыгрывавшейся снова и снова. Где-то далеко был бог-прародитель, который неизменно противостоял хаосу. Он имел двоих сыновей и двух дочерей, которые образовали семейные пары, добрую и злую. Осирис, добродетельный сын, правил миром, но потом злой брат Сетх убил его, разрубил тело и разбросал части по всему Египту. Сестра и супруга Осириса Исида собрала разрубленное тело, на некоторое время воскресила мужа и зачала от него ребенка. Их сын Гор позже вселился в богоподобного фараона и стал поддерживать течение дающего жизнь Нила. Эта драма повторялась каждый год заново, по мере того как речные воды разливались и отступали.
Египтяне не считали смерть финалом. Они верили в загробное существование, право на которое могли заслужить очень и очень немногие. Египтяне думали, что жизнь после смерти несет больше наслаждения и радости, чем жизнь земная. Люди обладали телами и при жизни, и после смерти, однако египетский нарратив содержал концепцию о птицеподобных сущностях, называемых ка, которые жили внутри человеческого тела. Не обладая здоровым ка, никто не сможет преодолеть множество барьеров, отделяющих эту жизнь от следующей. Концепция ка напоминает современное представление о душе. Некоторые из этих идей близки и знакомы нам.
Может ли быть простым совпадением, что идея единого бога впервые возникла в этой монолитной культуре? Похоже, что около 1350 г. до н. э. фараон Аменхотеп решил, что Атон – бог, которого он почитал, – является единственным богом. Фараон сменил свое имя на Эхнатон (что значит «полезный для Атона») и закрыл все храмы других богов. Он отстранил от дел множество служителей веры, но, когда фараон умер, жрецы Египта восстановили традиционную систему, а культ Атона предали забвению.
Был еще третий цивилизационный нарратив, который возник на территории между великими речными культурами Нила и Месопотамии и вобрал в себя их концепции. История иудеев (позже их стали называть израэлитами) начинается на юге Месопотамии. Затем эти племена вслед за патриархом Авраамом мигрировали на север, к истокам рек, после чего повернули на запад и добрались до берегов Средиземного моря; оттуда они направились на юг вдоль побережья Леванта, некоторое время занимались земледелием в Ханаане и наконец оказались в Египте. С исторической точки зрения, возможно, это было не одним путешествием, полным приключений, а всего лишь последовательностью миграций полукочевого народа.
Иудеи стали полноценными участниками месопотамского нарратива. Они поклонялись Яхве, богу огня и плодородия. Яхве был их богом-покровителем, так же как Молох был богом-покровителем вавилонян. Отдельные иудейские семьи имели своих домашних богов, принимавших форму священных камней. Ведя полукочевой образ жизни, иудеи не строили храмов, потому они перевозили своего бога вместе с собой в передвижном вместилище, которое называлось ковчегом. Однако, в отличие от других месопотамских богов, Яхве был невидим – он не имел физической формы.
Подобно городским жителям Месопотамии, иудеи считали, что бог сотворил их для служения ему. В тяжелые времена они явились в Египет в поисках работы, но, как это было в истории со многими другими группами бедных иммигрантов, иудеи в итоге превратились в рабов. Они явились в Египет, когда еще и столетия не прошло со времени потрясения, вызванного насаждением культа Атона. Весьма вероятно, что идея единого бога все еще витала в культурном пространстве. Однако, согласно историям потомков народа Авраама, во время их бегства из Египта пророк Моисей, подобно Заратустре, взошел на гору для встречи с богом. Яхве тогда объявил себя единственным богом и сказал, что хочет от своего народа не кровавых жертвоприношений и не чувственных удовольствий – этого хотят другие, ложные боги. А он хочет от своего народа нравственного поведения. Моисей спустился с горы с лаконичным перечнем правил – Десятью заповедями.
Вернувшись в Левант, иудеи основали два небольших, но сильных царства – Израиль и Иудею. В Иерусалиме, столице Иудеи, они наконец построили собственный храм. Но они оказались зажаты между более могущественными империями, и в 587 г. до н. э. вавилоняне завоевали Иудею, сровняли с землей храм в Иерусалиме и насильно переселили большинство жителей иудеи в Вавилон, где их пленение продолжалось около 50 лет.
Этот период стал определяющим для ключевого нарратива. В Вавилоне плененные иудеи сохранили свои традиции, воспоминания и свитки. Так место храма заняло слово. С этого момента можно говорить о разных иудейских племенах как о еврейском народе. Пророки, такие как Иезекииль и Исаия, сформулировали нарратив, который объяснил страдания их народа: евреи нарушили свой договор с Яхве.
Именно тогда в Вавилоне, городе с тысячей языческих храмов, этот маленький плененный народ породил первую в мире полностью сформировавшуюся устойчивую монотеистическую религию: евреи объявили, что их Бог не самый лучший, а вообще единственный. Бог был не в храме, Он был повсюду. Он не имел физической формы и не нуждался в том, чтобы его в чем-то воплощали, – создание Его изображений, да и вообще любых изображений, считалось кощунством.
На основе истории своего народа евреи выковали религиозный нарратив, который смог вобрать в себя не только исторические события прошлого, но также и текущие, и грядущие события. В этом нарративе Бог заключил соглашение с Авраамом: его народ обретет собственную землю в обмен на то, что не будет поклоняться никаким другим богам. Во время исхода из Египта Бог обновил условия соглашения теми десятью законами, которые он огласил Моисею. Вместе евреи признали, что обязуются выполнять свою часть соглашения, что требовало нравственного поведения. Правила такого поведения описывались в манускриптах, которые человечество получало через пророков. Знающие ученые люди, раввины, умеющие толковать этот закон, превратились в лидеров общества, соперничавших со жрецами и в конечном счете занявших их место.
Иудейский нарратив отлично ложится на линейное восприятие времени, характерное для этого региона, и отражает апокалиптическое видение зороастрийцев, которое было распространено в Вавилоне в период Вавилонского пленения. В иудейском нарративе мир начался в момент творения и закончится Судным днем. Заратустра постулировал существование двух богов, добродетельного и злого. Иудеи настаивали на единственности Бога. Принцип зла сохранился в форме Сатаны, но был понижен до одного из божественных созданий. При этом Сатана служил ключевой цели. Его роль состояла в искушении праведников. Человек мог стать достойным небес, сопротивляясь соблазнам. Без Сатаны путь на небеса был бы (как сказал Роберт Фрост о вольном стихе) подобен игре в теннис без сетки.
Греки происходили из причерноморских степей. Этот народ говорил на индоевропейском языке и поклонялся богам, похожим на богов иранской и ранней ведийской культур: у греков были боги бури и неба, богиня земли и все остальные. В Греции эти высшие сущности трансформировались в действующих героев сказаний, и каждый из них обрел характер. Однако греки не представляли себе единой истории, которая началась яркой вспышкой и закончится концом всего. Для них мир был подобен скорее сборнику бесчисленных сказаний, больших и малых.
Кроме того, греческие боги родились в разное время и в разных местах материального мира. Бог солнца Аполлон, например, появился в городе Дельфы. Боги были могущественными, но не всемогущими. Неясные грандиозные силы ограничивали даже их существование. Зевс считался верховным богом, однако это не освобождало его от власти трех таинственных богинь мойр.
История мира возвращается к началу. В этом греки были близки к персам: боги-прародители дали жизнь богам-детям, затем неблагоразумно попытались их убить, а те дали отпор. Но та история закончилась давным-давно: прародители проиграли войну. Победившие молодые божества воцарились на горе Олимп. Да, греки считали, что у богов имелась своя «штаб-квартира», расположенная в определенном месте того же самого мира, который населяют люди. Можно было подняться к подножию Олимпа, посмотреть вверх и увидеть, где обитают боги. Они настолько напоминали героев драмы, что греки получали удовольствие, представляя себе, как они выглядят. Точно так же, например, поклонник художественной книги может представлять, какие актеры лучше всего подошли бы на роли ее персонажей. Действительно, греки почти с маниакальной страстью изображали своих божеств, в том числе в скульптуре, и все они весьма походили на людей.
Очень скоро боги и богини стали восприниматься греками как параллельная раса существ, превосходящих людей, но населяющих тот же самый мир. Богам были свойственны те же мотивы и эмоции, что и нам: любовь, страсть, зависть, жадность, сострадание и все прочие. Они отличались от нас только бессмертием и несравнимо большей силой. Боги во многом были увлечены собственными драматическими отношениями друг с другом, но, поскольку они обитали в той же вселенной, что и мы, – на самом деле мир был битком набит богами, – они неизбежно сталкивались с людьми. Боги представлялись настолько могущественными, а люди настолько ничтожными, что первые могли топтать вторых, как муравьев. И хотя небожителям, по большому счету, не было до смертных никакого дела, они причудливым образом влияли на человеческие драмы, подобно тому как дети для развлечения разыгрывают с куклами воображаемые истории.
Боги не были ни хорошими, ни плохими. Они были сложными личностями, как и мы. Боги не предписывали людям определенного правильного поведения – на самом деле это их совсем не заботило. Человек мог строить отношения с богом точно так же, как и с другим человеком, однако превосходство бога не подлежало сомнению, и всегда в их отношениях должен был присутствовать элемент поклонения. Иногда, а по правде говоря, довольно часто боги вступали в сексуальные отношения с людьми, плодом которых становились полубоги. Задабривая определенных богов, люди увеличивали вероятность того, что они проявят благосклонность, но без каких-либо гарантий: боги были не машинами, а своевольными существами, как и мы. Кроме того, людям следовало крайне внимательно следить за тем, чтобы не отдавать предпочтения одному богу в ущерб остальным, поскольку те были крайне обидчивы. Опять же, как и мы. В таких условиях никак не мог сложиться монотеизм, даже наоборот – его бы восприняли как кощунство.
Постулируя мироустройство, включающее и богов, и людей, греческий ключевой нарратив подразумевал существование структуры, которая была больше богов, и независимого от них мира. Именно в этом заключена основа светского мировоззрения, которое встречается и в религиозных убеждениях других цивилизаций. Да, люди должны предпринимать некоторые действия, чтобы получить помощь от того или иного божества, но в целом мы существуем сами по себе, а боги живут своей жизнью. Цари обретают власть не благодаря мандату, данному свыше, а потому, что они сильны и умны, то есть благодаря своим внутренним качествам. Высшей человеческой добродетелью у греков считалось превосходство – в любом деле. Превосходство поэта отличалось, скажем, от превосходства воина. Люди вынуждены были хорошо знать характер обидчивых богов, но, если они хотели выжить и добиться процветания, им приходилось также уделять внимание окружающему миру, общему для людей и богов.
Мир для греков был не просто драматическим действом, мир был драмой вполне определенного жанра. Этот жанр называется трагедией. Хоть высшей добродетелью считалось превосходство, слишком высокая степень превосходства оборачивалась самым страшным грехом: человек уподоблял себя богу. Греческий способ преодолевать превратности судьбы заключался в том, чтобы взять инициативу в свои руки, поставить перед собой великие цели и попытаться их достичь, помня, что все это не кончится ничем, поскольку люди не боги и не должны преступать определенную черту – а что может быть большим успехом, чем перейти эту черту? – в противном случае их сбросят вниз и испепелят. Стремление к борьбе и одновременное принятие неотвратимости судьбы – это был ключ к осмысленной и целеустремленной жизни. Там, где индуисты создавали ритуалы, чтобы дать людям представление о безвременности и отсутствии самости, греки создали ритуальные игры, чтобы достигать катарсиса, – они стремились не избежать страдания, а принять его как источник величия, который позволяет пережить трагедию под названием жизнь.
В декорациях светского язычества греческая философия возникла как система идей, существующая параллельно формирующимся на Востоке религиям. Греческих философов можно сравнивать с Конфуцием, Заратустрой, индийскими садху и иудейскими раввинами. Одним из первых философов был Фалес Милетский, он родился около 625 г. до н. э. – примерно в то же время, что и Конфуций. О нем мы знаем одну поразительную биографическую деталь: люди постоянно спрашивали его, почему он бедный, раз такой умный. Фалес заставил их замолчать, захватив рынок прессов для отжима оливкового масла и став богачом. Затем он вернулся к своим философским трудам. Подобно Заратустре и другим, Фалес, без сомнения, плавал в море идей, которые составляли ключевой нарратив современного ему общества. Его размышления резонировали в умах современников, поскольку они, безусловно, плавали в том же море.
Фигура Фалеса столь важна, поскольку именно он сформулировал один из ключевых вопросов философии: из чего сделано все? Фалес решил, что таким веществом была вода, так как он заметил, что все вещи находятся в твердом, жидком или газообразном состоянии, а вода может принимать любую из этих форм. Философы, жившие после Фалеса, не были согласны с его ответом, но они приняли сам вопрос. Из какого вещества состоит все? Анаксимандр считал, что из воздуха; Демокрит утверждал, что из невидимых, не имеющих свойств частиц материи; Пифагор говорил о математических соотношениях. Ответов существовало множество, но сами вопросы были заданы в рамках системы идеи, сформулированной Фалесом и ему подобными, и эти вопросы по сей день занимают ученых-физиков.
Наконец, были еще злостные софисты, которые учили людей побеждать в спорах. Одним из главных критиков софистики (многие считают его таким же софистом) был вредный маленький бездельник по имени Сократ, который болтался по улицам Афин, задавал неприятные вопросы и затевал споры. Он высказал предположение, что люди могут различать добро и истину без посредничества богов, используя собственный разум и участвуя в дискуссиях. Мы знаем об идеях этого человека только из историй, записанных его учениками и почитателями, однако в главном он не отличается от Будды, Заратустры и многих других. К тому времени, как ученик Сократа Платон и ученик Платона Аристотель закончили свои труды, греческие философы построили четкую систему идей, которая помещала человечество в центр вселенной и описывала жизнь как обретение добродетели и истины посредством разума и опыта.
Греческие философы выделили из цивилизационного гештальта своего времени систему идей, которая стала отражением этого гештальта[8]. Сократ и его идеи не имели бы шанса на успех в период Среднего царства. Аналогично конфуцианство не могло появиться в Греции. Более того, Будда не достиг бы нирваны в Месопотамии. И так далее, и так далее, и так далее. Ключевой нарратив – это единое целое, и каждая его часть служит укреплению остальных его частей. Контекст определяет всё.
Часть II
Одна планета, много миров
По мере того как орудия расширяли возможности людей, росли и их миры. Колеса, повозки, дороги, письменность и тому подобные изобретения позволяли все большему числу людей взаимодействовать в пределах все больших расстояний. Расширяясь, коммуникационные сети накладывались друг на друга, переплетались и иногда соединялись в более крупные системы людей, историй, смыслов и идей. В конце концов политический контроль вытеснил географию как определяющий фактор в формировании человеческих обществ. Появились империи с едиными на всей территории платежными средствами (деньгами) и военными силами, обеспечивающими соблюдение порядка. Локальные нарративы слились в общие ключевые нарративы, теперь они связывали бессчетное число людей как членов огромных социальных общностей, которые выходили за рамки любых географических факторов и были более устойчивыми, чем племена, королевства и даже империи. В конечном итоге возникли цивилизации мирового масштаба – обширные сети людей, видевших себя в центре человеческой истории. Эти разные миры знали друг о друге и были связаны бесчисленными нитями, но каждый из них считал остальных второстепенными фигурами во вселенской драме. Там, где миры пересекались, конфликтующие нарративы со временем иногда смешивались и давали начало новым нарративам, включая одни элементы из более ранних историй и исключая другие, чтобы соответствовать потребностям новых человеческих общностей.
6.
Деньги, математика, коммуникация, управление и военная мощь
Цивилизации – это облака идей, не имеющие центра и границ; они слишком велики и слишком расплывчаты, чтобы ставить себе конкретные задачи и слаженно их реализовывать. В то же время объединения людей по признаку родства – роды, кланы и т. п. – слишком малы, чтобы воплощать в жизнь такие масштабные проекты, как ирригационные системы в долине Нила или Хуанхэ. Для решения задач такого масштаба требовались промежуточные формы общественных объединений, в которых были бы определенные роли и правила. Чтобы заполнить пробел, возникли государства.
Государства усилили эффект узких групп, превратив прежде бесформенное общество во что-то вроде социальных клеток. Подобно биологической клетке, у которой есть ядро и мембрана, у государства есть правительство и граница – идущая по периметру линия, иногда нечеткая, отделяющая внутренний мир от внешнего. Государства нуждаются в определенных механизмах для поддержания своей эффективности, например, чтобы выполнять функцию обмена сообщениями – коммуникацию. Под коммуникацией я подразумеваю все то, что делают люди, чтобы передать друг другу некую информацию: свои мысли, желания, намерения и т. п. То есть влияние и размер государства были ограничены скоростью и эффективностью, с которыми его члены могли обмениваться такими сообщениями.
Во времена, когда человеческие общности были представлены небольшими группами охотников и собирателей, люди взаимодействовали лично. Днем они расходились по делам, но на ночь все собирались вместе. Если кому-то нужно было сообщить что-то важное конкретному человеку или всей группе, он мог это сделать самое позднее ближайшим вечером.
Но постепенно группы росли и со временем стали слишком большими, чтобы каждый знал каждого. Ни один человек в долине Нила не мог лично знать всех остальных ее обитателей и напрямую контактировать с ними. Коммуникация, которая связывала государство в единое целое, отныне нуждалась в цепочке передачи: один человек сообщал информацию другому, тот третьему и т. д.
Чтобы создать что-то наподобие нильской ирригационной системы и поддерживать ее в рабочем состоянии, требовался скоординированный труд многих тысяч людей. Каждый из них должен был внести свой крошечный вклад в реализацию общего крупномасштабного плана. Если б эти отдельные действия не соответствовали друг другу, общие усилия ни к чему бы не привели. Нужен был единый центр принятия решений, из которого бы поступали приказы этим тысячам людей, обеспечивая их слаженную работу – и, по сути, превращая их в конечности единого организма, управляемые одним мозгом. Кроме того, такой масштаб делал невозможной простую передачу сообщений по цепочке: один человек должен был передавать сообщение множеству других людей, которым надлежало передать его еще большему числу людей и т. д. Только этим способом сообщения, исходящие из центрального источника – от фараона, царя, вождя, верховного священнослужителя, совета старейшин или кого угодно другого, – могли достичь каждого из тысяч участников общего предприятия. Ничего удивительного, что многие ранние цивилизации были так привержены строительству пирамид: египтяне воздвигали их как мавзолеи для знати; месопотамцы – как храмы для богов; майя – как площадки для религиозных ритуалов. Осмелюсь предположить, что людям нравилась форма пирамиды отчасти из-за ее метафорической силы: она символизировала нечто основательное, присущее цивилизованному существованию.
Когда появилась центральная власть, которой приходилось управлять рассредоточенными на обширном пространстве массами людей, ключевую роль стала играть скорость коммуникации. Если на доставку сообщения уходило два дня и еще два дня на доставку ответа, задержка получалась равной четырем дням. За это время многое могло случиться. Когда прибывал очередной приказ правителя, вполне вероятно, он уже не соответствовал текущей ситуации. Следовательно, от скорости передачи сообщений во многом зависело, какого размера территорией могла управлять центральная власть.
Конечно, в 2000 г. до н. э. события развивались не так стремительно, как сейчас. Приказ вполне мог оставаться актуальным и спустя несколько дней. Но даже в этом медленно меняющемся мире существовал некий временной предел, после превышения которого решения из центра безнадежно устаревали и больше не могли соответствовать реальным обстоятельствам. Что это был за предел? Три дня? Четыре?
Чисто теоретически давайте предположим, что он составлял семь дней: люди, живущие за пределами семидневной зоны передачи сообщений, находились вне контроля центральной власти. Если на этой территории возникала чрезвычайная ситуация, ждать приказов из центра было смерти подобно: управление брал на себя кто-то из тех, кто находился ближе к месту действия.
Поделиться книгой: