Государство против революции

Система товарищеских судов просуществовала практически до последних дней Советской власти. Еще в 1970-е годы товарищеские суды активно вмешивались в конфликты жильцов коммунальных квартир, во внутрисемейные проблемы, в вопросы воспитания детей и т. д. и т. п., являя собой яркий пример вмешательства государства во все стороны жизни своих граждан.

Конституция СССР 1936 года в п. «х» ст. 14 отнесла к ведению Союза ССР судоустройственное и судопроизводственное законодательство. В самом Основном законе 1936 года были закреплены принципы судоустройства и судопроизводства в главе IX «Суд и прокуратура». Эти же принципы были воспроизведены в Конституции РСФСР 1937 года (глава Х). Далее эти положения получили закрепление и развитие в законе СССР от 16 августа 1938 года «О судоустройстве СССР, союзных и автономных республик»[333]. Следующим актом должен был стать ГПК СССР, однако проект, готовившийся во Всесоюзном институте юридических наук, насколько нам известно, не был даже опубликован – началась Великая Отечественная война. К работе вернулись только в конце 1940-х годов.

Гражданское судопроизводство, как и вся судебная система Советского Союза, представляло собой в первую очередь средство достижения властью своих целей, а затем уже механизм защиты прав и законных интересов граждан. Поэтому рассчитывать на то, что суд мог бы встать на защиту нэпманов или зажиточных крестьян, которых большевики беззастенчиво грабили в ходе удушения НЭПа и принудительной коллективизации, не приходилось. При этом сами правила гражданского судопроизводства были изложены понятно и недвусмысленно, но где было нужно – использовалось судейское усмотрение. Отдадим должное юридической технике текста кодекса: так же как и в ГК 1922 года, она была на высоком уровне, сказывалась квалификация авторов.

11 июня 1964 года были приняты новые ГК и ГПК РСФСР, вступившие в силу 1 октября 1964 года. Действие первого советского ГПК прекратилось.

Культурная революция

В первые месяцы после прихода к власти большевики были вынуждены в дополнение к предыдущей задаче своей партии – идеологии (религии) добавить вторую – управленческую (государственническую). Встал вопрос: какая из этих задач главная? Решение принималось посредством внутрипартийной борьбы, описанной в главе 2: командные высоты захватили управленцы (партократы). Вместе с тем это не означало, что партия идеологически и тем более физически разделилась на две части[334], а всего лишь – что право принятия суверенных решений полностью перешло к управленцам и развитие государства приобрело наивысший приоритет по сравнению с мировой революцией.

Тем не менее задачу построения социалистического общества никто не отменял. Наоборот, после объявления НЭПа проблема изменения массового сознания в соответствии с доктринами новой религии встала как никогда остро.

Существуют следующие каналы воздействия на сознание человека: рациональные, суггестивные и силовые (репрессии, запугивание, пытки, применение психотропных веществ и т. п.).

Утверждение о том, что массовые репрессии и Большой террор использовались в том числе для изменения массового сознания путем внушения людям страха перед ответственностью за инакомыслие, верно лишь отчасти. В реальности такому воздействию подверглись многие, но не абсолютное большинство населения, и потому считать репрессии основным средством воздействия на массовое сознание было бы сильным преувеличением. В основном они были направлены против «своих» – партийной и советской бюрократии, а также интеллигенции и, безусловно, произвели на людей сильное впечатление.

Поговорка «Половина населения страны сидит, а другая половина ее охраняет» пошла не от крестьян и работающих на фабриках и заводах, она касалась управленцев и ученых людей. Относительное большинство граждан и в нэповский, и в постпереломный (после 1929 года) период жило нормальной, а то и вполне счастливой жизнью.

Властям для реализации идей по созданию нового общества была необходима широкая поддержка населения, проистекающая из соответственно настроенных общественного мнения, морали, традиций и обычаев, норм жизни, верований и привычек, личных убеждений людей. Именно наличие благожелательной по отношению к властям поддержки населения обеспечивает инерционность развития истории, а значит, и устойчивость самой власти.

Комплекс мероприятий по достижению этого великолепия принято называть культурной революцией, потому как В. И. Ленин в 1923 году в статье «О кооперации» писал: «Культурная революция – это… целый переворот, целая полоса культурного развития всей народной массы»[335].

В соответствии с ленинскими установками сущность культурной революции, ее принципы и задачи заключались в следующем:

– искоренение буржуазной идеологии и религиозности, утверждение социалистической идеологии и морали;

– создание новой системы образования;

– формирование советской интеллигенции;

– развитие пролетарской культуры.

Однако словосочетание «культурная революция» представляется парадоксом, поскольку скачкообразные изменения культуры в истории человечества наблюдались только в пропаганде. Известно, что внедрение новых культурных норм в социальную практику – дело небыстрое, очень трудное и даже опасное. К тому же слово «культура» имеет такое огромное количество значений, что его употребление скорее затемняет, чем проясняет смысл.

В 20-е годы прошлого века канал рационального воздействия на массовое сознание был сильно заужен вследствие необразованности подавляющей части населения. К 1927 году грамотными в СССР были всего лишь чуть более 10 миллионов человек. Прослойка грамотных в городах составляла 79 %, в деревне – 4,3 %. В 1927 году наша страна по уровню грамотности находилась на 19-м месте в Европе. Неграмотными в возрасте 12 лет и старше оставались 54 млн граждан Советской России. Около 90 тысяч членов сельских советов были неграмотны, как и 4 % принятых в партию в 1926 году[336].

Задача обязательного начального, а затем и среднего образования была весьма актуальной. Согласно декрету Совета Народных Комиссаров РСФСР «О ликвидации безграмотности среди населения РСФСР»[337] от 26 декабря 1919 года, все неграмотные в возрасте от 8 до 50 лет были обязаны обучаться грамоте. При этом для взрослых, обучающихся грамоте, рабочий день сокращался на 2 ч, а в Рабоче-Крестьянской Красной Армии занятия по обучению грамоте приравнивались к строевой подготовке.

В учрежденном еще в 1917 году Народном комиссариате просвещения (Наркомпросе) в 1921 году были созданы подразделения, которые курировали различные направления, в том числе Главсоцвос (Управление воспитания и политехнического образования детей до 15 лет), Главпрофобр (Управление профессионально-технического и высшего образования), Госиздат (Государственное издательство), Совнацмен (Совет по просвещению национальных меньшинств), Главполитпросвет для осуществления просветительской и агитационно-пропагандистской работы вне учебных заведений. В 1920 году при Наркомпросе была образована Всероссийская чрезвычайная комиссия по ликвидации безграмотности (ВЧК ликбез) во главе с А. Луначарским, организована сеть внешкольного образования: школы ликбеза (ликвидации безграмотности), избы-читальни.

Во всех населенных пунктах, где число неграмотных было свыше 15 человек, создавались школы грамоты. В первую очередь обучались красноармейцы и призывники, члены профсоюзов, комсомольцы, члены сельских коллективных объединений. В 1923 году было организовано добровольное общество «Долой неграмотность!». В 1920–1924 годах были напечатаны два издания первого советского массового букваря для взрослых. В те же годы появились «Рабоче-крестьянский букварь для взрослых» и «Букварь для рабочих». Все они несли ощутимую идеологическую нагрузку.

Уже в декабре 1923 года декретом СНК РСФСР был принят Устав единой трудовой школы, согласно которому обучаться могли дети в возрасте с 8 до 17 лет. Единая трудовая школа предполагала наличие двух ступеней: первая – четыре года обучения для детей в возрасте 8–12 лет; вторая – пять лет для подростков 12–17 лет. Те, кто закончил девятилетний курс обучения, могли поступать в высшее учебное заведение. В школе не допускались физические наказания. Учебный план выстраивался в тесной связи с местным производством, поэтому труд занимал ключевое место в процессе школьного обучения. В школах создавалось ученическое самоуправление и поощрялись политическая активность, коллективный труд. Кроме трудовой направленности работа школы должна была способствовать выработке пролетарского классового сознания, воспитанию нового советского человека.

Всего во время второй и третьей пятилеток (1933–1940 годы) в городах было построено более 5,1 тысячи школ, в которых могло обучаться до 3 миллионов детей. Всеобщее начальное образование было осуществлено в СССР в 1930 году. По данным переписи 1939 года, доля грамотных в СССР в возрасте от 9 лет и выше достигла 89,7 %[338].

Происходили сдвиги и в высшем образовании. Перед революцией в 91 вузе страны обучалось 112 тысяч студентов, а в 1927–1928 годах в 148 вузах – 169 тысяч. До 1917 года все учреждения высшей школы находились на территории России и Украины и лишь одно – в Грузии. Теперь же вузов не было лишь в Туркмении, Киргизии и Таджикистане. Почти половина студентов были выходцами из рабочих и крестьян[339]. Их принимали через рабфаки, организованные при вузах. В 1936 году был учрежден Всесоюзный комитет по делам высшего образования.

Согласно Положению о высших учебных заведениях[340], принятому в 1922 году, одной из основных целей вузов было распространение научных знаний среди «пролетарских и крестьянских масс». Прием в вузы велся на основе социального происхождения: дети рабочих и крестьян принимались в первую очередь, несмотря на отсутствие у них необходимых знаний и образования. Никакой автономии у вузов не было: положение закрепляло партийно-государственное руководство образовательными учреждениями в лице одного из подразделений Наркомпроса – Главпрофобра. Проводилась жесткая политика по контролю над учебным процессом и деятельностью преподавателей.

Принципиальный упор во время подготовки специалистов в высшей школе был сделан на знание марксистской теории. Из учебных планов вузов были исключены многие гуманитарные дисциплины, а вместо них введены общие научные минимумы, обязательные для преподавания: исторический материализм, политический строй РСФСР, план электрификации.

Для подготовки идеологических работников и новых советских преподавателей вузов в 1921 году в Москве и Петрограде были созданы институты красной профессуры, главным предназначением которых было вытеснение якобы буржуазных ученых из вузов, да и из науки вообще. Обратить их в свою веру коммунисты не рассчитывали.

Вооруженные дубиной марксизма-ленинизма служители новой религии основательно проредили не только старорежимных профессоров, но и ученых.

В 1934 году Академия наук СССР перестала быть автономной: ее подчинили Совнаркому и переместили из Ленинграда в Москву. Вмешательство власти в науку руками скороспелок-карьеристов привело к тому, что многие перспективные направления (например, генетика, кибернетика) по идеологическим основаниям и некомпетентности были на долгие годы заморожены. В обстановке всеобщего доносительства и репрессий академические споры часто кончались расправой, когда одного из оппонентов, обвиненного в политической неблагонадежности или даже во вредительстве, снимали с работы, а нередко уничтожали физически. Так была заложена традиция хронического торможения научно-технического прогресса в стране.

Еще одним каналом воздействия на рациональную часть сознания граждан можно было бы считать систему политической учебы, особенно распространенную в Красной Армии и в комсомоле[341]. Для пропаганды марксистской философии и борьбы с философским идеализмом в 1924 году было создано Общество воинствующих материалистов. Однако для молодых неокрепших умов, не способных критически воспринимать получаемую информацию, вся эта учеба выглядела как приобщение к изотерическим, тайным знаниям, которые нельзя обсуждать, а можно только принимать к сведению и буквальному заучиванию. Так что политучеба была в большей степени суггестивным воздействием, заметно обеднявшим инструментарий мыследеятельности ее объектов.

Безусловно, важнейшим средством корректировки рационального поведения людей могло бы стать правовое просвещение. Однако в те поры об этом не могло быть и речи в силу практического отсутствия образованных юристов. Так, в целом по СССР на 1 января 1935 года количество судебно-прокурорских работников с высшим юридическим образованием составляло: в центральных и областных аппаратах – 9 %, в районных – 4 %. Свыше 50 % всех работников органов юстиции не имели никакого юридического образования[342].

Впрочем, главным достижением культурной революции в деле освобождения разума людей от мифов и мистицизма советские историки считали разгром православной церкви, о чем мы подробно рассказывали в предыдущих очерках[343]. Однако религия и мистика – часто вещи неразлучные, и внедрять новую религию без суггестии партия никак не могла. Для этого использовались все возможные средства эмоционального и психического воздействия на массовое сознание. Среди них как традиционные – литература и искусство, так и средства массовой информации – печать и радио, а также новый вид искусства – кинематограф.

Была сформирована централизованная система управления пропагандой. Для общего партийного руководства и контроля за распространением коммунистической идеологии при ЦК РКП (б) был создан Агитпроп (Отдел агитации и пропаганды). Именно он определял цели и направления идеологической работы, руководил деятельностью различных агитационных учреждений и контролировал их.

Большое внимание большевики уделяли замене старых праздников новыми, революционными, посвященными воспоминаниям об исторических и общественных событиях: 22 января – расстрел рабочих в 1905 году (позднее еще и день памяти В. И. Ленина), 12 марта – низвержение самодержавия, 18 марта – день Парижской коммуны; 1 мая – день I Интернационала; 7 ноября – день Пролетарской революции. Эти дни, как и 1 января – Новый год, согласно Кодексу законов о труде РСФСР 1922 года, объявлялись нерабочими.

Центральное место в советской пропаганде занимали средства массовой информации – печать и радио. Существовали различные виды печати: партийные, военные, молодежные, женские, детские издания. Сложилась система многотиражной печати. Тиражи советских газет и журналов постоянно росли. Все они были инструментами суггестивного воздействия на сознание и поведение людей.

Для контроля над всей печатной продукцией в 1922 году было создано Главное управление по делам литературы и издательств. Главлит осуществлял предварительную цензуру всех печатных изданий: газет, журналов, книг, плакатов, этикеток. Он также контролировал ввоз книг и периодических изданий из-за границы, деятельность всех библиотек и книжных магазинов, типографий, включая частные. Основные принципы, которыми руководствовался Главлит, были: запрет агитации против Советской власти и неразглашение военных тайн Республики. В 1923 году был создан Главный репертуарный комитет – Главрепертком. Он подвергал предварительной цензуре киносценарии, тексты драматических, музыкальных, цирковых и эстрадных выступлений.

С 1924 года начались регулярные радиопередачи: выступления партийных лидеров, трансляции парадов на Красной площади, просветительские и литературно-музыкальные передачи. Для работы среди неграмотного населения также создавались граммофонные записи; был создан специальный отдел граммофонной пропаганды – «Советская пластинка». Повсеместно создавались заводские и сельские клубы. Основными мероприятиями, которые организовывались в клубах, были лекции и диспуты, политические «суды» и политические театрализованные представления, вечера вопросов и ответов и устные газеты на актуальные темы.

Тем не менее в первые годы НЭПа определенная свобода слова и творчества еще существовала. Например, действовали частные и кооперативные издательства. Они выпускали философские, правовые и экономические журналы, литературные альманахи, сборники стихов, книги для детей и учебную литературу. Была денационализирована часть зрелищных предприятий. Кооперативам и частным лицам передали около 30 % общего числа действующих кинотеатров, театров и художественных школ.

В искусстве новая власть видела способ идеологической борьбы и формирования новых социальных отношений.

«Еще в 18-м году Владимир Ильич позвал меня и заявил мне, что надо двинуть вперед искусство как агитационное средство, – писал А. В. Луначарский, – при этом он изложил два проекта. Во-первых, по его мнению, надо было украсить здания, заборы и т. п. места, где обыкновенно бывают афиши, большими революционными надписями. <…> Второй проект относился к постановке памятников великим революционерам в чрезвычайно широком масштабе… как в Петербурге, так и в Москве. Владимир Ильич называл это „монументальной пропагандой”»[344].

В итоге 12 апреля 1918 года был издан Декрет о памятниках Республики[345], с которого началась война с памятниками: имперские монументы, «не представляющие интереса ни с исторической, ни с художественной стороны, подлежат снятию с площадей и улиц», а вместо них должны быть установлены памятники революционерам всех времен и народов, начиная со Спартака.

Столь странное с точки зрения современного пиара начинание можно было бы объяснить следующим образом. В то время коммунистическая религия была еще вполне языческой: не было еще единого бога (Ленина) и его мессии (Сталина), поэтому архетипическое снисхождение к языческим идолам было вполне оправдано. Неправильных идолов заменяли правильными. До сих пор города и веси нашей страны наводнены каменными истуканами, перед которыми в советское время проходили разные активности: демонстрации, митинги и пр.

Что касается искусства, то поначалу власти диктовали только то, о чем надо писать, что изображать, петь и танцевать, а каким образом это делать – оставляли на произвол творцов. Поэтому литература и искусство в 1920-х годах отличались творческим разнообразием и большим количеством художественных направлений и стилей[346].

Многие литераторы, даже далекие от революционных идей, сочли возможным остаться на родине и даже сотрудничать с большевиками. Продолжали работать А. А. Ахматова, О. Э. Мандельштам, Б. Л. Пастернак и др.

В то же время страну накрыла волна массового графоманства: рукописи заполнили до отказа редакции журналов – никто не знал, что с ними делать в силу беспомощности этих «творений» в художественном отношении. В 1925 году была образована Российская ассоциация пролетарских писателей (РАПП). Затем появилась всесоюзная (Всесоюзное объединение Ассоциаций пролетарских писателей, ВОАПП). Главной целью участники этой организации считали борьбу с так называемыми попутчиками – теми литераторами, которые активно не высказывались против Советской власти, но и не проявляли революционного рвения. К ним относились А. Н. Толстой, А. П. Платонов, М. А. Булгаков и др.

Важнейшим достоинством любого литературного произведения рапповцы призывали считать не его художественную ценность, а социальное происхождение автора. Они добивались от власти признания их линии единственно правильной и передачи им права руководить остальными литераторами. Очевидно, что, кроме прочего, они боролись за свой статус, тиражи и гонорары от своих книг.

Схожие процессы происходили и в музыкальной сфере, и в среде художников. Были созданы подобные РАППу организации – Российская ассоциация пролетарских музыкантов (РАПМ) и Ассоциация художников революционной России (АХРР). Эти организации нетерпимо относились ко всем направлениям в искусстве, которые считали непролетарскими, буржуазными, и подвергали их жесткой критике.

Наблюдалось разнообразие и в творчестве советских музыкантов: классика, эстрада и даже джаз. Особой популярностью в годы НЭПа пользовались ресторанные кабаре, в которых новоявленные хозяева жизни – нэпманы – оставляли свои впервые заработанные «тыщи». Их прельщали незатейливые, порой полублатные песенки – некоторые из них дожили до настоящего времени.

Для архитектуры 1920-х годов был характерен стиль конструктивизма, который отличался простотой форм и утилитарностью, то есть практической полезностью. Архитекторы-конструктивисты, работавшие во время первых пятилеток, создали тип удобного и светлого промышленного здания.

В середине 1920-х годов начало возрождаться театральное искусство. Большую роль в этом сыграл МХАТ во главе с К. С. Станиславским и В. И. Немировичем-Данченко. На сцене наравне с произведениями классиков ставились и новые советские пьесы. Однако некоторые из них запрещались – например, пьесы А. Аверченко, З. Гиппиус, М. Булгакова.

С особым вниманием Советская власть относилась к кинематографу, так как он обладал большими пропагандистскими возможностями. В 1922 году был создан Государственный комитет по кинематографии (Госкино), который руководил производством фильмов в СССР и осуществлял цензуру над ними. В 1923 году в каждой союзной республике создали свою национальную киностудию. До сих пор популярностью пользуется фильм братьев (в действительности же только однофамильцев) Г. Н. и С. Д. Васильевых – «Чапаев» (1934).

С начала 1930-х годов вся эта нэповская творческая вольница получала все более жесткий укорот. Властям уже мало было контроля над содержанием произведений искусства – они стали диктовать правильные, с их точки зрения, методы и приемы, которыми должны пользоваться творцы.

В середине 1920-х годов усилиями АХРР в изобразительном искусстве начал складываться художественный стиль, получивший название «социалистический реализм», для которого характерна героизация советской действительности до степени полного отрыва от реальности. Впоследствии этот метод был признан единственно правильным для всего социалистического искусства.

Социалистический реализм как метод был ограничен идеологическими рамками и по сути своей являлся тормозом, а не локомотивом для советского искусства. В 1930-е годы он превратился в откровенную агитку, стал иллюстрацией к политическим лозунгам, к сталинскому заявлению «жить стало лучше, жить стало веселей». Идеализация совсем неидеальной реальности не могла быть реализмом, равно как и сталинский режим трудно назвать социализмом.

Повсеместное применение этого самого метода превратило разноцветье нэповского искусства в серую пустыню, выделится на фоне которой хотя бы интонационно было опасно для здоровья и жизни. Не соответствовавшим методу социалистического реализма произведениям писателей, поэтов и художников было отказано в праве на существование. Многие такие произведения если и увидели свет в 1920-е, то были запрещены в 1930-е годы. Абсолютное большинство из них нашли своего читателя только после начала Перестройки.

Но и этого было мало.

23 апреля 1932 года Политбюро ЦК ВКП (б) приняло постановление «О перестройке литературно-художественных организаций»[347]. В нем говорилось: «В настоящее время, когда успели уже вырасти кадры пролетарской литературы и искусства, выдвинулись новые писатели и художники с заводов, фабрик, колхозов, рамки существующих пролетарских литературно-художественных организаций (ВОАПП, РАПП, РАМП и др.) становятся уже узкими и тормозят серьезный размах художественного творчества. <…> Исходя из этого, ЦК ВКП (б) постановляет:

1) ликвидировать ассоциацию пролетарских писателей (ВОАПП, РАПП);

2) объединить всех писателей, поддерживающих платформу Советской власти и стремящихся участвовать в социалистическом строительстве, в единый союз советских писателей с коммунистической фракцией в нем;

3) провести аналогичное изменение по линии других видов искусства…»

В течение 1932 года в Советском Союзе были ликвидированы все творческие объединения, в том числе и приближенные к власти. Вместо них были созданы творческие союзы: Союз художников СССР (1931), Союз советских архитекторов и Союз композиторов СССР (1932), Союз писателей СССР (1934).

Создание Союза писателей СССР длилось целых два года, поскольку сопровождалось многочисленными скандалами в стане «инженеров человеческих душ». Руководителем был назначен М. Горький, которого удалось выманить из эмиграции. Писатели продолжали выяснять отношения и жаловаться Сталину на Горького и друг на друга. Горький несколько раз пытался уйти в отставку, но его не отпустили.

Искусству, находившемуся в период НЭПа на окраинах большой политики, теперь было придано общегосударственное значение: прославляя историко-революционные свершения прошлого и трудовой энтузиазм настоящего, оно должно было деятельно поддерживать этот энтузиазм, обеспечивая «лучшее самочувствие» населения. Его следовало наполнить триумфальным содержанием, последовательно изгнав все двусмысленное, пессимистическое, «декадентское», не допускалось упоминать какие-либо недостатки советского общества, а только показывать борьбу хорошего с лучшим.

За это члены творческих союзов поощрялись госдачами, доступом к спецраспределителям и элитарному медицинскому обслуживанию. Собственно, это были либо чиновники от искусства, либо подрядившиеся на выполнение госзаказа вроде как вольные трубадуры.

Образ Сталина стал одним из центральных в советском искусстве и литературе. Ему посвящали повести и стихи, песни и фильмы, картины и скульптуры.

В канун празднования пятидесятилетия вождя в Ленинграде был установлен первый памятник в его честь, а город Дюшамбе стал Сталинабадом.

По мере возвышения Вождя на недосягаемую высоту все ярче проявлялись признаки синдрома имперского величия. В этом можно было воочию убедиться, просто взглянув на изменившийся облик столиц и крупных городов. На смену конструктивизму пришла неоклассика. В моду вошли богатая лепнина, большие колонны с псевдоклассическими капителями, царили мегаломания и стремление к нарочитой роскоши убранства. Стиль этот называется «сталинский ампир». Он должен был выражать силу и мощь Советского государства.

Объединения и студии конструктивистов были закрыты. Некоторые архитекторы смогли эмигрировать, другие оказались в лагерях.

Сталин нередко лично выступал в качестве цензора кинокартин, а в отношении некоторых писателей осуществлял персональную цензуру. Следствием этого стало появление такого явления, как письмо вождю от литератора.

Понятно, что такое подконтрольное творчество по определению было бесплодным и сгубило многих талантливых писателей, музыкантов, художников.

В письме А. Фадеева, в прошлом активного рапповца, а в 1946–1954 годах – генерального секретаря и председателя правления Союза писателей СССР, написанном в 1956 году в ночь самоубийства, говорилось: «С каким чувством свободы и открытости мира входило мое поколение в литературу при Ленине, какие силы необъятные были в душе и какие прекрасные произведения мы создавали и еще могли бы создать! Нас после смерти Ленина низвели до положения мальчишек, уничтожили, идеологически пугали и называли это —„партийностью”»[348].

Революционную риторику сменила государственническая, если не сказать – имперская. Были публично реабилитированы некоторые цари (Иван Грозный и Петр Первый), прославлялись легендарные царские полководцы (Александр Невский, Суворов, Кутузов, герои войны 1812 года, адмирал Нахимов и герои Крымской войны). Про них снимали кинофильмы, писали книги. Шло явное заигрывание с архетипическими народными представлениями о «сильной власти».

Под лозунгом «кроме царя, им ничего не надо» в отношении подавляющего большинства населения начали культивироваться заскорузлые привычки чинопочитания, пресмыкания перед начальством, которое опять стали путать с Родиной, и в результате – отчуждение большинства населения от политической жизни.

Собственно, давно укорененный страх перед «лихим человеком» и послужил спусковым крючком массовых репрессий и Большого террора. Ведь не Сталин, как утверждала пропаганда, а его политические оппоненты реально осуществили Октябрьский переворот и победили в Гражданской войне. А значит, могли повторить…

Понятно, что управление идеологической накачкой населения осуществлялось в рамках Права катастроф. Никаких законодательных актов, регулирующих пропаганду, не существовало. Творцы были абсолютно беззащитны и беспомощны перед малокультурными чиновниками, зачастую разбиравшимися в искусстве по принципу «ваша музыка нам не ндравится». Описанная система полоскания мозгов и агрессивной суггестии просуществовала до самой кончины советской страны.

Глава 6

Сталинская Конституция

Что это было

Из нашего исторического далека текст Конституции СССР 1936 года выглядит весьма странно, поскольку слабо соответствует управленческой и политической практике как до, так и после принятия этого документа

Отказ от риторики классовой борьбы и идеи мировой революции, введение почти что буржуазного парламентаризма и всеобщего равного избирательного права, разделение властей и обеспечение приоритета позитивного права над Правом катастроф силами сугубо законодательного органа, открытый судебный процесс, право обвиняемых на защиту и, наконец, Песнь о правах, которой заслушивались даже либералы всего земного шара. А вдогонку этой «самой демократичной в мире конституции» – массовые репрессии и Большой террор. Нелогично как-то. Зачем обманывать всех таким неслыханным образом?

Существует несколько версий этого загадочного события.

Первая: Конституция СССР 1936 года была сугубо экспортным продуктом. В середине 1930-х годов Советский Союз был еще слаб в экономическом и военном отношении и потому вел миротворческую, оборонительную политику, которая находила выражение в предложениях о всеобщем разоружении и создании системы коллективной безопасности, вступлении Советского Союза в 1934 году в Лигу Наций, когда становившаяся все более агрессивной Германия из нее, наоборот, вышла. Чтобы продемонстрировать отказ от продвижения мировой социалистической революции, была практически прекращена работа Коминтерна – главного агента влияния СССР в капиталистических странах. Для того «чтобы на Западе с нами разговаривали, нужно было изменить имидж нашей страны, придать ему демократический характер»[349] путем принятия такой вот Конституции.

Но зачем надо было почти сразу же вдребезги разносить этот имидж нашумевшими показательными и явно сфальсифицированными процессами, весьма негативно воспринятыми мировой демократической общественностью? Видать, идеологические и внутриполитические цели играли более значимую роль в принятии сталинской Конституции.

Вторая: Сталин хотел повысить эффективность управления на местах. Он надеялся использовать демократические процедуры для мотивации, оживления и очищения вялой и коррумпированной местной элиты. Качество партийно-хозяйственного аппарата на всех уровнях было крайне низким. Сталин это понимал, видел он и колоссальное общественное недовольство.

Чувствуя свое бессилие осуществлять контроль над бюрократией в ручном режиме, он решил задействовать контроль снизу. «Всеобщие, равные, прямые и тайные выборы в СССР будут хлыстом в руках населения против плохо работающих органов власти», – заявил Иосиф Виссарионович в интервью 1 марта 1936 года одному из руководителей американского газетного объединения «Скриппс-Говард ньюспейперс» Рою Уилсону Говарду. Это было напечатано 5 марта 1936 года во всех газетах, начиная с «Правды»[350].

«Слова Сталина в докладе на XVII съезде партии о возможности использовать парламентаризм и буржуазную демократию оказались далеко не случайными и имели отношение не только к европейским странам. Именно от даты произнесения их, скорее всего, следует вести отсчет медленно назревавшей идеи конституционной реформы в СССР»[351]. Все это хорошо, но реформа избирательной системы – лишь один из элементов конституционной реформы. А как объяснить другие чудесные откровения сталинской Конституции?

Третья версия носит конспирологический характер: Сталин с присущим ему коварством подкинул утопическую Конституцию, дабы выявить своих скрытых политических врагов, и, сделав это, обрушил на них всю мощь политических репрессий в привычном большевистском стиле. Действительно, многие советские люди, особенно из числа «бывших», поверили в Конституцию, а их оживление вызвало настоящую панику в местных органах власти. Например, некоторые при аресте требовали от сотрудников НКВД предъявить им санкцию прокурора – разумеется, безуспешно. Это требование Конституции было приостановлено летом 1937 года самим прокурором СССР.

Полагаем, каждая из трех версий имеет право на существование, и, как мы увидим далее, они взаимосвязаны и одна другую не исключает.

Возможно, часть окружения вождя пала жертвой собственной пропаганды и уверовала, что им удалось преодолеть все расколы в обществе, в том числе и классовый, прекратить латентную гражданскую войну и построить социализм. Партийные лидеры выражали уверенность, что к 1936 году все классы (крестьяне и рабочие) стали социалистическими и лояльными, и правительство теперь могло предоставить право голоса бывшим врагам, расширить социальные льготы и даже помочь коллективизированным крестьянам в борьбе с голодом 1936 года[352]. Это можно проследить в личной переписке и рабочих записях тогдашних руководителей страны. Вот для того, чтобы законодательно оформить эту иллюзию, называемую «завоеваниями социализма»[353], плюс узаконить победу государства в лице партократов над революцией, которую представляла разгромленная левая оппозиция, и было решено принять эту чудесную Конституцию.

Сталин критически относился к системе управления страной, четко понимал разницу между заслугами в революции и Гражданской войне, с одной стороны, и каждодневной административной деятельностью – с другой. Ему нужен был хороший повод почистить ряды партократов, управляющих страной. Конституция – отличный повод перезагрузить государство и общество.

В это время общество было шокировано лишениями, связанными с насильственной коллективизацией, осуществленной вне всяких правовых рамок, провальными попытками выполнения первого пятилетнего плана и ужасающим голодом 1932–1933 годов. Существенно снизились производительность труда и темпы экономического развития, резко увеличилась уголовная преступность, усилилась социальная напряженность. Существовала угроза дальнейшего усиления социальной напряженности, которая могла повлечь за собой социальный взрыв.

Поэтому идея некоторой либерализации режима не могла не вызвать положительного отклика в обществе. Политбюро утвердило решение о снятии судимостей с колхозников, осужденных за мелкие хищения по так называемому закону о трех колосках. В результате в год принятия Конституции и накануне предполагаемых выборов в Верховный Совет из мест заключения вернулось около миллиона человек. Отменялось распоряжение о высылке тысяч людей из Ленинграда, принятое после убийства Кирова. Большинство из них смогли вернуться в Ленинград, с них сняли судимости и обвинения, восстановили в избирательных правах. Были пересмотрены дела специалистов угольной промышленности, осужденных по «Шахтинскому делу», и реабилитированы все, кто проходил по делу о «Промпартии». Многим вернули ордена, звания и, само собой, право избирать и быть избранным.

Все это укладывалось в общую кампанию, которая была направлена на вовлечение отверженных в общественную жизнь Советского государства. Это были те, кто, с одной стороны, возможно, стали бы непримиримыми врагами Советской власти, а с другой – оставались глубоко инфицированы вирусом страха, и за их лояльность государство могло особо не волноваться.

Как мы уже не раз отмечали, в советской правовой «матрешке» доминирующую роль играло Право катастроф, причем в постпереломный период эта тенденция неуклонно усиливалась. Конституция СССР 1924 года не была популярна среди населения, как и законодательство времен НЭПа, тексты этих документов трудно было найти в магазинах. Не была Конституция и настольной книгой И. В. Сталина, иначе с чего бы он затребовал ее текст в особом секторе ЦК ВКП (б) в августе 1934 года[354]. Видимо, уже тогда его мысль работала в направлении конституционной реформы.

В записке членам и кандидатам в члены Политбюро от 25 января 1935 года он разъяснял свой замысел: «…Изменения в конституции надо провести в двух направлениях: а) в направлении улучшения ее избирательной системы; б) в направлении уточнения ее социально-экономической основы. Предлагаю: собрать через день-два после открытия VII съезда Советов пленум ЦК ВКП (б) и принять решение о необходимых изменениях в конституции Союза ССР. <…>…Поручить ЦИК Союза ССР создать конституционную комиссию для выработки соответствующих поправок к конституции с тем, чтобы одна из сессий Союза ССР утвердила исправленный текст конституции, а будущие выборы органов власти проводились на основе новой избирательной системы»[355]. 30 января 1935 года постановление Политбюро ЦК ВКП (б) «О Конституции Союза ССР и Пленуме ЦК» одобрило решение об изменении Конституции СССР с поручением создать комиссию для подготовки поправок, в том числе изменение избирательной системы[356].

Вообще говоря, действовавшая Конституция СССР 1924 года прямо не предусматривала возможности ее пересмотра, но поначалу речь шла именно о внесении изменений в действовавшую Конституцию СССР, однако решение о создании Конституционной комиссии ЦИК СССР говорило о начале совершенно иного, более масштабного процесса.

VII Всесоюзный съезд Советов принял 6 февраля 1935 года постановление «О внесении некоторых изменений в Конституцию Союза ССР», а 7 февраля 1935 года ЦИК СССР создал Конституционную комиссию под председательством И. В. Сталина и 12 подкомиссий по подготовке поправок в Конституцию. И. В. Сталин возглавил две комиссии – по общим вопросам и редакционную, В. М. Молотов – экономическую, В. Я. Чубарь – финансовую, Н. И. Бухарин – правовую, К. Б. Радек – по избирательной системе, А. Я. Вышинский – по судебным органам, И. А. Акулов – по центральным и местным органам власти, А. А. Жданов – по народному образованию, Л. М. Каганович – по труду, К. Е. Ворошилов – по обороне и М. М. Литвинов – по внешним делам.

Из описанных событий видно, что первоначально (с середины 1934 до середины 1935 годов) Сталин собирался изменить избирательную систему и государственное устройство с помощью поправок в Конституцию 1924 года. Однако в дальнейшем речь пошла о новом Основном законе, а это меняет дело не только с правовой, но и с пропагандистской точки зрения. При этом комиссии и подкомиссии уже созданы, работа кипит, надо активнее подключать общественность.

26 сентября 1935 года Сталин в письме Молотову предложил структуру нового Основного закона: «У меня такой предварительный план. Конституция должна состоять из (приблизительно) семи разделов: 1) Общественное устройство (о советах, о социалистической собственности, о социалист[ическом] хозяйстве и т. п.); 2) Государственное устройство (о союзных и авто[номных] республиках, о союзе республик, о равенстве наций, рас и т. п.); 3) Органы высшей власти (ЦИК или заменяющий его орган, две палаты, их права, президиум, его права, СНК СССР и т. п.); 4) Органы управления (наркоматы и т. п.); 5) Органы суда; 6) Права и обязанности граждан (гражданские свободы, свобода союзов и обществ, церковь и т. п.); 7) Избирательная система.

В конституции принципы не должны быть отделены от других статей, а должны войти в нее, как первые статьи в начале конституции.