СНТ

– Нефть, материковые породы, следовые остатки жизни… Это буквально в часе езды отсюда.

– Я стараюсь не появляться снаружи, – поскучнел хозяин. – И никуда не езжу. А вы, значит, не инженер, а Kaufmann.

Он мрачнел на глазах.

– …и пресная вода, – всё же не сдержался Раевский.

– Ох, они всё-таки решились, – дёрнул головой хозяин.

Он стал беспокойно ходить по комнате, разговор не клеился. Раевский с Карлсоном смотрели на висящий на стене экран, как в окно. Экран транслировал происходящее над домиком. Погода явно портилась. Нечего было и думать о возвращении прямо сейчас.

«Зачем-то этот швед привёз меня сюда, – с раздражением думал Раевский. – Неужели чтобы показать этого фрика? Но фриков я видел достаточно».

Карлсон связался с базой, чтобы за ними прислали вертолёт. Но база ответила, что вертолёт будет ждать утра и лётной погоды.

– Я прошу простить нас… – начал Карлсон, но немец быстро закивал и взмахнул рукой, показывая, что они могут устраиваться.

Немец Маркс извинился и ушёл к себе, ступая странно, словно богомол. Карлсон уже прилёг на широкий диван, а Раевский разглядывал непривычные бумажные карты на стенах и приколотые рядом репродукции. Там же висела и фотография с какими-то ряжеными воинами в снегу.

Он хмыкнул:

– Странное оружие было у древних. Здесь говорится, что во время одной битвы арабские воины накололи листки священной книги на копья и остановили сражение. Листки – это обрывки бумажных газет, как у немцев? Зачем?

Раевский обернулся за ответом и вздрогнул. Карлсон уставился на него, как будто проигрывая что-то в памяти.

– Стаховский перед… незадолго до смерти рассказывал мне об этом. За ним шли какие-то солдаты с копьями. Он говорил, что тогда хотелось ринуться в бой и одновременно – бежать. Он и убежал тогда, мы смеялись, а он был уверен в том, что видел. И через две недели случилось то, о чём я рассказывал. Это всё лёд, этот лёд.

Они не успели ничего сказать, потому что в этот момент хозяин завыл.

Переглянувшись, оба осторожно двинулись на звук. Дверь в комнату хозяина была распахнута, и там тоже стояли стеллажи, а сам он плясал голый и выл, как шаман, которых Раевский видел в туристическом кластере.

– Они решили растопить лёд! – зло крикнул Сумасшедший Немец Маркс замершим на пороге и бессильно сел на пол.

Они молчали. Тишина прерывалась только шумным дыханием.

Вдруг Маркс поднял голову и взглянул на них ясным взглядом.

– Придётся вам кое-что объяснить. – Он встал и мгновенно пришёл в себя. К нему вернулся прежний голос. – Вы сказали: разработки. У меня здесь особые занятия, уже много лет. Я начинал ещё в Москве, когда был молодым химиком, вернее, то был другой человек, я забыл его имя… Память воды – как скажешь эти слова, тебя сразу запишут в шарлатаны. Но память льда – вот что открылось мне. С каждым годом, с каждым днём мне всё страшнее, оттого что я знаю – тут, внутри ледяной решётки, записано всё. Сначала я записывал видения, а потом устал. Тот, кто читает книги, вовсе не должен делать заметки на полях.

Сумасшедший Немец открыл холодильник (они обратили внимание, что контейнеров с образцами было множество – они тянулись по полкам слева направо и сверху вниз, от пола до потолка) и достал несколько пластинок льда в деревянных рамках.

Первая пластинка отправилась в аппарат, стоящий на столе, и слышно было, как она потрескивает, тая.

Гости ощутили что-то тяжёлое, что было сильнее их, что звало их в битву, бить, бить чем-то тяжёлым по головам врагов…

– Одна из первых, – заявил хозяин, имея в виду какую-то штуку, лежащую сейчас в сканере, они никак не могли её разглядеть. – Когда я занимался этим, жажда власти, как талая вода, заполнила комнату. Хотелось завоевать весь мир. Даже пингвины это чувствовали. Они вообще многое предчувствуют.

Он говорил и говорил. Выходило так, что лёд был привязан к какому-то дню прошлого. Небо смотрело на него сверху, небо запоминало, слои воздуха текли по кругу – север – юго-запад – Атлантика, Чили, Аргентина, Антарктида… Неподвижный лёд отражал и впитывал образы неба.

Маркс подошёл к стеллажам и аккуратно снял другой контейнер – внутри оказалось несколько рамок.

– Это всё с разных буровых, керны с разной глубины, но принцип один и тот же – можно легко посчитать, даже какой это год, будто по кольцам древесного спила.

Пока Раевскому было очевидно только то, что кто-то нашинковал, как колбасу, стандартные керны, вынутые из скважины.

Привычным движением Маркс поставил ледяную нарезку на подставку, но вдруг вынул обратно.

– Впрочем, нет… Это сейчас нельзя. – И он взял другую, что медленно таяла у него в руках. Он смотрел на неё с любовью и обожанием и даже протянул вторую руку, пытаясь погладить ускользающую поверхность.

В воздухе сгустилось что-то лёгкое, будто запах весеннего луга, и тут же пропало.

Когда вода потекла по пальцам и от пластинки в приборе не осталось почти ничего, немец повернулся к Раевскому:

– Можете посмотреть другую.

Тот осторожно запустил руку в контейнер и выбрал верхнюю ледышку. Карлсон встал рядом, с любопытством ожидая, что будет.

Удивление, перемешанное с обожанием, завладело обоими. Им показалось, что перед ними была красивая женщина – нет, её не было, она не присутствовала, но все чувствовали, что она есть где-то рядом, детали ускользали, что-то милое было в ней, родное и одновременно божественное…

Вдруг всё пропало.

Пластинка растаяла.

Они в растерянности смотрели на гляциолога.

– Этой много в моих записях. Я узнал, кто она – актриса, ей поклонялись два поколения.

Он вздохнул, словно набирая воздуха, и заговорил снова:

– Дело не в ней. Лёд хранит память обо всех сильных эмоциях человечества – здесь у полюсов оседает всё то, что растворилось, перемешалось и исчезло в небе над людьми. Это только кажется, что сильные эмоции могут пропасть без следа – они остаются, и чем сильнее человеческое чувство, тем лучше хранит его лёд. В моей гляциотеке тысячи пластинок, я читаю их, будто пью старинный чай – по капле, долго-долго.

В верхних слоях живут голоногие кумиры прошлого века, женщины, сделанные из лучших синтетических материалов, и кривоногие диктаторы.

Нижние слои льда состоят из святых, принявших мученическую смерть, – туда я стараюсь не заглядывать.

Как-то я случайно растопил один из самых древних образцов и не ощутил ничего, кроме ужаса. До сих пор не знаю, что это было. Лучше я покажу не этот ужас, а простой человеческий страх.

Он резко шагнул ко второму контейнеру, порывшись, вынул пластинку откуда-то снизу и молча протянул Раевскому.

Не успел тот ничего сказать, как видение буквально выпрыгнуло на него из тающего льда – монстр со средневековым мечом в руках извивался и бесновался в тесной комнате. Раевский отпрянул, пластинка выскользнула из рук и разбилась. Кусочки льда таяли на полу.

Немец сидел в кресле, обхватив руками голову.

– Мы поедем… – хмуро сказал Карлсон, глянув на просветлевшее небо, что показывал экран.

Немец больше не обращал на них внимания.

Они вышли и перевели дух. Вездеход почти не замело, дверца радостно чмокнула, впуская хозяев, и оба быстро, не разговаривая, забрались внутрь.

Раевский думал, зачем Карлсон привёз его сюда. Всё было сделано специально – разыграть инспектора, приехавшего из тепла? Не верил же Карлсон во всё это?

Но откуда было это чувство ненависти и сменившее его пьянящее детское чувство восторга?

Они ведь были – но как с этим связаны обычные ледышки? Или сумасшедший гляциолог показал им забавные фокусы, а они испугались, как дети, лишь от одного его загадочного вида…

Нет, Карлсон всё знал, но всё равно ему явно было не по себе.

Сейчас казалось, что он был просто наркоманом, одиноким печальным наркоманом, который где-то достал ароматических палочек, вызывающих видения, – Раевский где-то читал об этих палочках, которые были только похожи на ароматические.

* * *

Но оставались ещё покойный Стаховский, странное взбудораженное состояние людей на станции и собственные сомнения. Время текло, настроение портилось.

Через несколько дней они собрались снова заехать в немецкий скит, и Карлсон даже сходил в столовую за хлебом.

Но тут к ним в офис заглянул один из операторов ледового резака.

Он рассказал, что Сумасшедшего Немца нашли замёрзшим около дома. Приятель оператора, вертолётчик, нашедший труп, подивился предсмертной записи на диктофоне. Оператор, смеясь, как над анекдотом, передал, что учёный обещал смерть всему человечеству – но странным образом.

– «За вами придут все, кого вы любили» – вот что записал старикан перед смертью. Так это ж хорошо, – недоумевал оператор. – Те, кого мы любили… Нет, вы что-нибудь понимаете?

«Кажется, понимаю. Нет, вдруг всё взаправду?» – подумал Раевский и представил, как раз за разом будет высвобождаться память льда. Вдруг хмурый Карлсон просто решил поделиться своим страхом, чтобы не нести его за пазухой?

* * *

В этот день осколок ледяного купола отправлялся в плавание к австралийскому берегу.

Пора было и Раевскому лететь отсюда.

Перед отлётом он пошёл на берег и принялся смотреть на гигантский айсберг, что сполз в океан и был облеплен вертолётами, как мухами.

Вот сейчас он дрогнет и начнёт движение на север. Впрочем, здесь действительно везде север.

– Ни грамма не пропадёт, – вдруг хлопнул его по плечу кто-то из инженеров в оранжевых касках. – Ни грамма! – И тут же убежал куда-то, скрылся за спинами точно таких же людей в оранжевых комбинезонах.

Что будет потом, он постарался не думать.

Немец со смешной фамилией Маркс так испугался этого, перелистывая свою ледяную библиотеку, что ушёл из жизни. Он давно всё понял.

А вот Раевский начал бояться только сейчас.

Впрочем, любопытство убило страх перед будущим.

Интересно посмотреть на этот мир, а там будь что будет.

Раевский представлял, как начинает таять гигантский айсберг, приближаясь к тёплым странам.

Осталось совсем немного.

Как он будет наполнять мир всем тем, во что верили миллионы людей, – сначала это будут кумиры в платьях с блёстками, потом святые, а потом…

Как он будет высвобождать образ за образом, видение за видением.

А потом и весь континент понемногу стает, вернув людям прошлое.

(повесть о пляшущем зайце)

Ангел – Дух благочестия. Да около того четыре ветра, а около того всего вода, а над водою твердь, а на ней Солнце, к Земле спускающееся; да ангел – Дух благоумия, держит Солнце. Под ним от Полудня гонится Ночь за Днём; а под тем Добродетель да ангел; а подписано: Рачение, да Ревность, да Ад, да Заяц.

А. С. Уваров. Русская символика

Он смотрел на воздушного змея, что запускал за окном мальчик.

Мальчика этого он хорошо знал, они все друг друга знали – посёлок, бывший когда-то пристанищем учёных, теперь был наполнен друзьями. Теперь места под застройку продавались только им.

Но воздушный змей вызывал в нём страх – ему казалось, что он сам висит в небе и его мотает под резкими порывами ветра.

Разглядывая мальчика и яркую конструкцию из капрона и каких-то палок, он чувствовал, как его самого болтает в воздухе точно так же, как два года назад, когда он парил на дельтаплане и ветер вдруг швырнул его на скалы.

Друзья не верили, что он выживет, и всё же, рискуя собой, они забрались на скалы и прицепили безжизненное тело к тросу санитарного вертолёта. Затем произошло много того, что он не видел и что узнал только спустя месяц.

Лечили его долго-долго, и вот теперь он стоял у окна своего дома и с четвёртого этажа наблюдал, как мальчишка-сосед играет со змеем. Вернее, он заставлял себя наблюдать за такими вещами – врачи советовали не бежать от своих страхов, а бросаться навстречу им.

Врачей он перепробовал много, но голова всё равно болела.

Этих медиков разных сортов он видел много и устал от них.

Надо было в конце концов смириться с головной болью, но смириться не получалось. По ночам он плыл в скучном сером пространстве без сна, будто заблудившийся змей. Со змеем он бился давно, не победил, но боль осталась, кажется, навечно.

Он возвращался в то серое помещение, в котором провёл тот выпавший из жизни месяц.

За время его отсутствия некоторые из друзей стали раздирать на части финансовую империю. Сперва себе рвали куски те, кто посмелее, потом уже те, кто поосторожнее. Но он вышел из серой комнаты и наказал всех. Иногда без финансовой выгоды, но ради самого наказания – примерного и жестокого.

В том не было радости, скорее, он печалился о бывших друзьях, что вот они – были, он по-прежнему пьёт чай из подаренной чашки и ощущает, что того, с кем он прожил лет двадцать, ему не хватает.

Но спокойного сна он не получил: день за днём он возвращался в серое пространство – без кресел и стульев, без окон и кровати – и слонялся по нему всю ночь. В сером пространстве смутно угадывалась дверь, и иногда ему казалось, что за ней кто-то скребётся.

Однажды дверь отворилась, и в его сон ввалился огромный заяц.

Наутро он вызвал заместителя и хмуро спросил, к чему снятся зайцы.

Тот посмотрел на него чуть дольше обычного. Было видно, что он взвешивает ответ, чтобы не вызвать сомнения в своей преданности. Заместитель отвечал, что не знает, но через два часа найдёт специалиста.

Специалист был толст и сверкал очками. На нём был настоящий свитер в катышках. Ему чудился подвох, и он долго не верил, что речь идёт именно о зайцах. В этих стенах говорили только о деньгах.

Заместитель сидел в стороне и смотрел на город, открывающийся в панорамном окне.

Специалист ещё раз сверкнул очками и сказал:

– Евреи не едят зайцев.