СНТ

– Быстро у вас. Ты меня, если что, выпиши. Я там низшие формы жизни за харч бы изучал, без оклада. Я могу ещё публике про тайны воды рассказывать – но это уж когда совсем обнищаю. У меня это убедительно выйдет – биоэнергетические потоки и всё такое.

– А почему жучки летят на свет?

– На свет вообще никто не летит. У них просто нарушена навигация: насекомые пытаются держать один и тот же угол к свету, но это хорошо с солнцем, а вот когда источник света рядом, они летят вместо прямой по спирали, которая кончается в лампочке. Ты спроси меня ещё, как комары нас находят.

– И как?

– По теплу, углекислому газу и влажности.

* * *

Они пили виски, очень дорогой, Раевский бы сказал – «бессмысленно дорогой».

Но он сам привёз эти бутылки, потому что давно перестал экономить. Радиоприёмник откашлялся, замер, так что они подумали, что им скажут что-то важное, но эфир разродился рекламой антарктического туризма.

– Ну, что скажешь? – спросил Раевский хозяина, вышедшего из тьмы.

– Скажу вот что: я очень недоволен птицами, что воруют мою паклю из дырок между моими брёвнами, – ответил Гамулин. – Я её каждый год заколачиваю, а они не унимаются. Я оставлял паклю рядом, украшал ею стены, но они вытаскивают её из щелей. – Он обернулся к черноте леса и крикнул: – Птицы, вы свиньи!

Ему ответила какая-то ночная пернатая тварь – заухала, загоготала и стихла.

– Я бы бросил всё, – сказал Раевский, вполуха ловя новости из радиоприёмника. – Ушёл бы в язычники. Жил бы тут в лесу, прыгал бы через костры и искал цветущий папоротник на иванкупалу. Совокуплялся бы с кикиморами. И никаких воспоминаний.

– Прыгать – это хорошо, – согласился зоолог. – Тут главное – за куст не зацепиться. А то может выйти неловко. Зацепишься за куст в прыжке – а жизнь идёт мимо. Потухли костры, спит картошка в золе, будет долгая ночь на холодной земле. И природа глядит сиротливо. Месяцы идут за месяцами, облетает листва, выпадает снег, появляются проталины… Но глядь – кто-то снова подтащил на опушку сырые дрова и зажёг костер. Красота!

Раевский улыбнулся в темноте.

«Одиночество – вот главная кара, – подумал он. – Только эти остряки у меня в жизни и остались».

Гамулин задумчиво сказал:

– А я вот тут научился хлеб печь. Раньше не умел, а теперь – научился. Значит, окончательно я тут укоренился.

Раевский снова улыбнулся, не без некоторой, впрочем, зависти.

* * *

Он прилетел на антарктическую станцию, выкупленную корпорацией, рано утром. Аэродром был забит туристическими чартерами. Прямо отсюда этих стариков и старух везли к полюсу. Разноцветная толпа (преобладали красный и синий) гоготала, собравшись вокруг нескольких пингвинов. Туристы и сами были похожи на пингвинов – видимо, из-за того, что старики комично переваливались в своих супертёплых комбинезонах.

Пингвины сейчас им были важнее всего, а вот Раевский слышал совсем иной звук, тонкий свист гигантского резака, которым пилят лёд. Если так он слышен здесь, то что творится на рабочей площадке.

Но в этот момент за ним пришёл автобус, и Раевского повезли в гостиницу.

Утром он смотрел в сияющую синь моря, сидя на закрытом балконе.

Там, в грохоте трескающегося льда, рождался новый контур побережья.

Раевский щурился, силясь сквозь солнечные блики разглядеть происходящее. Прямо перед ним был результат работы резака – сколотый треугольный айсберг, уже обмотанный изолирующей плёнкой, готовый начать своё плаванье.

Его, как индусы слона, держали на двух тросах огромные буксиры.

Раевский был инвестиционным супервайзером и давно понял, что есть совсем немного приемов, чтобы поддерживать свою значимость у тех людей, к которым он приезжал с инспекцией.

Мир сжался до размера самолёта и офиса.

В прошлый раз он провёл полмесяца в Заполярье, улетев туда в тонком пальто. Он не пробыл ни минуты на открытом пространстве – войдя в тот мир через телескопический трап аэропорта и так же покинув его через две недели, которые он провёл в офисе, мало отличимом от таких же офисов в пустыне или тайге. Только северные сияния, заливавшие огромное стекло, напоминали о близости полюса.

Отказавшись от сомнительных развлечений в виде скачек на ездовых собаках, он отбыл обратно.

Прогресс сделал своё дело, вернее, деньги сделали своё дело – комфорт был повсюду.

Иногда Раевский думал: что кончится раньше – его век или его специальность? Можно было, конечно, понаставить всюду видеокамер (их, впрочем, и понаставили) и мониторить всё происходящее. Но это было не так надёжно, как супервайзер, оценивающий мелкие детали. По запаху в офисе можно было угадать, какой конфликт раздирает коллектив, по мелким деталям быта догадаться, не списываются ли деньги на неизвестные счета.

Раевский был профессионал. И теперь выписанному из тепла профессионалу предстояло курировать ледяных людей и водяных людей. Или питьевых людей.

* * *

– Скажите, Карлсон, а по вашим ощущениям, от чего тут гибнут люди? Нет, статистику я знаю, я не об этом. Я про ощущения, ваши личные ощущения.

Карлсон посмотрел на него внимательно, взвешивая: не проверяет ли инспектор его психическую устойчивость?

– Людей всегда губит страх. Даже если они падают вместе с вездеходами с полки, то есть с ледника над берегом, то их губит страх. И когда они уходят в пустоту – их тоже губит страх.

– Уходят?

– Ну да. У нас было несколько случаев – мы выходили на лёд для снятия показаний. И вот человек вдруг вставал и уходил в черноту. Знаете, ночь полгода, только звёзды, иногда всполохи сияния, и человек уходит в сторону океана. Красиво со стороны, конечно.

– А зачем?

– Кто знает. Наверное, домой. Мы потом стали ходить втроём, чтобы успеть задержать беглеца. Но некоторым это не помогает. Помните Стаховского, вы ведь наверняка читали в отчёте про Стаховского?

– Это который застрелился?

– Он не застрелился. Я знал Стаховского, он был добродушным человеком, обожал кошек, домашний уют и жену. Среди своих считался застенчивым и предельно честным. Но, как часто случается с подобными людьми, был ужасно воинственным. Когда он стал первым начальником буровой, над ним подшучивали и его побаивались, но никто не мог предположить, чем закончится его поездка в Антарктиду.

Говорили, будто он сошел с ума – вдруг забрался в хранилище образцов и объявил оттуда по селекторной связи войну неполноценному человечеству. Это тоже списали на переутомление и модную тогда теорию озонового дождя. Стаховский бушевал двое суток, отбивался от ему одному видимых воинов с копьями, а потом сунул голову под буровое долото. Какие там озоновые дожди, всё это ерунда, он умер от страха.

Некоторое время оба молчали. Наконец Карлсон сделал неопределённый жест рукой – дескать, не слушайте меня, я понимаю, что это всё глупости, но вы просили пересказать глупости, и вы их получили.

– Вы едете к дальним станциям? Давайте я с вами? – спросил Раевский.

– Да зачем вам это? Вы слетайте лучше к Мак-Мердо, там будет экскурсия на Кровавый водопад. Знаете про Кровавый водопад? Кровавый водопад все любят.

* * *

Они всё-таки поехали к дальним станциям вместе.

Ехали они долго, но с комфортом – и Раевский снова подумал, что корпорации главнее государств. Богаче – это уж точно.

– Всё, что касается льда, – не к добру, – вдруг хмуро сказал Карлсон. – Не стоило его трогать, чует моё сердце. Но не мы первые, не мы последние.

– Странно это слышать от гляциолога, – пожал плечами Раевский.

Они заехали на две автоматические станции, что контролировали состояние ледника, Карлсон осмотрел их, сменил какие-то блоки, и спутники повернули назад.

* * *

– Видите бугорок? – надевая красные очки, поинтересовался вдруг Карлсон. – Там живёт Сумасшедший Немец.

– На карте ничего нет… – Раевский оживился. – Подъедем, а?

– Сумасшедший Немец не любит чужих. А впрочем, давайте.

То, что они увидели, язык не поворачивался назвать станцией. Это было скорее жилищем. Наружу торчала покатая ледяная крыша, смахивающая на северные домики малых народов, называемые иглу. Раевский видел такие и даже однажды ночевал в иглу, правда по туристической программе.

Но это было, конечно, не иглу.

Это была старая станция. Закрывать такие было невыгодно – рекультивация стоила дорого.

Поэтому станции сдавали в аренду малым странам, а теперь и просто частным лицам, со всем мусором, что там накопился.

Карлсон, готовясь выйти на мороз, бормотал:

– Много лет назад здесь тоже жили немцы. Я слышал, что тут часто находили следы их прежних поселений, не этого, нет, совсем старые домики, крохотные – один или два. Рядом с буровой, в вынутых кернах, ледяных цилиндрах, будто мушки в янтаре, находились значки, обломки досок с надписями, что сделаны странным шрифтом, и клочки древних газет. Немцы искали чудесного и были одержимы фантастическими идеями.

Так Карлсон и сказал, «фантастическими идеями», – ах, ну да, Раевский вспомнил: Тайны Ледяных Богов, все слова нужно писать с прописных букв, так текст получается гораздо внушительнее.

А уж немцы писали все свои слова с больших букв, это кто бы сомневался.

Сумасшедший Немец жил как раз на месте немецкой станции, и Карлсон сказал, что у них есть подарок для отшельника.

Раевского что-то неприятно кольнуло.

Значит, визит этот не вполне случаен, и крутились они вокруг этой точки, будто насекомые вокруг лампы.

* * *

Раевский увидел на флагштоке изодранное полотнище и не сразу понял, что это.

Сперва ему показалось, что это какая-то масонская эмблема, но память услужливо подсказала ему – этот флаг с циркулем родом из ГДР.

Он не видел его много десятков лет, и вот теперь старинный флаг трепетал на металлической мачте посреди антарктического льда.

В доме, похожем издали на сугроб, оказалась мощная шлюзовая дверь и внимательный глаз видеофона над входом. Интересно, сколько людей видел этот глаз за последние лет тридцать.

Карлсон приложил ладонь в рукавице к панели, и они услышали недовольный голос. Как бы хозяин ни относился к этому визиту, неожиданностью он явно не стал, – видимо, вездеход засекли камеры наружного наблюдения. Дверь шлюза приоткрылась, и человек внутри сухо кивнул.

Так кивал фельдмаршал Паулюс среди русских солдат – будто птица с высохшей шеей клевала что-то невидимое.

– Я родился в Восточной Германии. Моя фамилия Маркс. Вы знаете, что значит прожить столько лет с фамилией Маркс?

– Представляю, – согласился Раевский. – И я помню, что такое Deutsche Demokratische Republik.

Он действительно это помнил хорошо – не только герб с циркулем.

Немец поглядел на него, и на его лице не отразилось ни удивления, ни беспокойства. Раевский смотрел на него с любопытством, Карлсон, казалось, скучал, а Сумасшедшему Немцу было всё равно.

– Инженеры… А я – старый любитель льда, – спокойно отозвался хозяин и пригласил войти в дом.

Они спускались вниз по лестнице и понимали – дом не ограничивается сугробом, что торчал сверху. Дом был похож на айсберг: внизу вырыто довольно большое помещение, а может, много помещений. Старинная пластиковая отделка изнутри напоминала о великих дизайнерах прошлого – того самого, в котором была DDR и смешные автомобили, как их – «вагант»? «Бант»? «Трабант».

– Чай, – скорее утвердительно, чем вопросительно, произнёс хозяин.

Они заметили, что оторвали его от обеда. На столе стояла плошка с супом, в котором, как медузы, плавали чёрные грибы. Пока он заваривал чай, они осмотрелись. Коробки с сушёными грибами, вермишелью, яркие пакетики, разноцветные брикеты, баночки стояли на полках в гостиной, служившей одновременно кухней, – видно было, что старик поддерживает устойчивую связь с цивилизацией.

На столе стояли архаические приборы, похожие на стадо заблудившихся роботов из старинного фильма. В углу мерцала индикатором дверь огромного промышленного холодильника.

* * *

Карлсон открыл сумку и достал оттуда буханку русского хлеба. Раевский видел этот пахучий хлеб у них в столовой – но разрезанный на маленькие кусочки.

Немец оживился:

– Я это спрячу. Для меня это экзотика, а для вас – просто часть меню. Знаете, я отношусь к тому поколению, которое голода не застало. Тем не менее у нас в семье был культ хлеба.

– Я сам вздрагиваю, если вижу брошенный хлеб, – согласился Раевский. – Но у нас в этом ещё больше истории. Войны, голод. Хлеб у нас был пайком, иногда единственной составляющей пайка. К тому же наши вожди писали о хлебе книги.

Раевский чуть покривил душой – человека, что писал о хлебе, никто не звал вождём. Его звали длинно и одновременно посмеивались над этим длинным званием. Хотя сам Раевский в обязательном порядке изучал в школе книгу, которая начиналась со слов «Есть хлеб, будет и песня!».

– Ну, в общем, да, – подытожил он. – Мы последнее поколение, которое воспринимает хлеб в библейском смысле. Его нельзя выкинуть.

– Именно так, – согласился Маркс. – Его нельзя выкинуть, можно лишь отдать птицам. В библейском смысле, точно… Вы ведь недавно здесь? Здесь вообще много библейского. А будет ещё больше.

Раевский с Карлсоном переглянулись.

Они пили резко и пряно пахнувший чай, кажется – натуральный.

– Я здесь живу, у меня тут библиотека, исследования, – вдруг сказал хозяин. – Я тоже, можно сказать, геолог. Только занимаюсь льдом, одним словом, гляциолог. Малоинтересные публике задачи, правда… Здесь хорошие условия, вот только связь неустойчива, приходилось приглашать специалиста с научной базы, это стоит дорого, и я перестал пользоваться Сетью.

«Малоинтересные… – чуть не засмеялся Раевский. – Скоро местный лёд поплывёт на север, здесь ведь во всякую сторону по морю будет север, и превратится там в питьевую воду и живые деньги. Всё будет очень шумно и интересно».

Он только открыл рот, чтобы спросить, на чьё правительство тот работает, но, наткнувшись на хмурый взгляд Карлсона, прикусил язык.

– Я рад, что мы с вами встретились, – вновь заговорил Маркс. – Смысл льда сейчас никто не понимает. Эти идиоты собираются даже им торговать.

Раевский сам удивился интуиции Карлсона, хотя опять казалось, что он участвует в спектакле и все реплики расписаны.

– А что у вас за дела тут? – вдруг насторожился хозяин.