В тени богов. Императоры в мировой истории

Тем не менее большинство современных историков полагает, что политика Ашоки опиралась на его личную буддистскую веру. Он вырос в мире ожесточенных религиозных споров и обязательств. Его дед отдавал предпочтение джайнизму, а сам Ашока имел и другие варианты, не считая буддизма. Анализируя множество дошедших до нас надписей на скалах и колоннах, созданных в оставшуюся часть его долгого правления, мы можем проследить, как постепенно углублялась его приверженность буддизму, которая начинала оказывать влияние на его политику. В своих эдиктах он давал понять, что его религиозное рвение отчасти объясняется надеждой на спасение в загробной жизни. Почти все монархи, с которыми мы познакомимся на страницах этой книги, гордились своими династиями и родословными, но Ашока не упоминает ни того, ни другого. Он словно “возродился в вере”, потерял интерес к прошлому и счел своим долгом распространение буддистской религии сострадания и ненасилия. Даже несколько тысячелетий спустя, опираясь на эдикты Ашоки, можно составить представление об этом человеке и его вере: “Тщательно продуманные надписи древнеиндийских царей обычно не позволяют судить об их характере. Ашока – исключение из правила. В своих… эдиктах он часто говорит от первого лица и использует характерные для себя оттенки речи, и это не оставляет сомнений в том, что надписи сочинял не вдохновенный литературный призрак, а сам император, и потому в них нашли отражения его идеи, желания и веления, периодически сопровождаемые… откровенностью и самокритикой”9.

Лейтмотивом в эдиктах Ашоки проходит его стремление распространить среди своих подданных истинное буддистское учение (дхарму): “Наперсник богов не считает, что честь или слава способствуют достижению великой цели, за исключением такой чести и славы, к которым он сам стремится: «Пусть ныне и присно народ мой внимает моему поучению о дхарме» и «Пусть подражает моему соблюдению дхармы»”. Ашока создал новую ветвь бюрократического аппарата, чтобы знакомить страну с новой религией и прививать уважение к ней. Он часто путешествовал по своей империи: совершал паломничества по буддистским местам, а также распределял пожертвования и распространял буддистскую веру. Император не сомневался, что он как приверженец истинной веры должен был вести своих подданных в том же направлении. Со временем он стал выполнять воспитательные и связанные с доктриной функции в сообществе и стал использовать их для защиты его единства от “ересей”:

В общине недопустим (раскол). (Если же) монах или монахиня будет раскалывать общину, то, заставив надеть белые одежды, надлежит поселить (такового) вне обители (монахов). Ведь такова моя воля, чтобы община была едина и долговечна.

Тем не менее в отличие от многих новообращенных, не говоря уже об императорах-новообращенных, Ашока был терпим к другим верам. Впоследствии это стало нормой для буддистских миссионеров. Стратегия буддизма всегда заключалась в том, чтобы поглощать другие веры, а не завоевывать их в духе иудейского монотеизма. В эдиктах Ашоки подчеркивалась важность взаимного уважения между религиями. Он отмечал, что не только буддизм, но и другие религии проповедовали духовное познание и этичную жизнь. Напористые миссионеры, которые порочили другие веры, причиняли один вред:

Наперсник богов, воздает хвалу всем вероучениям… Ведь когда кто бы то ни было хвалит собственное вероучение или порицает чужое вероучение с мыслью: “Придам блеск собственному вероучению”, поступающий так из приверженности собственному вероучению его-то именно и губит. Но доброе дело – сходиться вместе, дабы внимать дхарме друг от друга и (ей) повиноваться[13].

Ашока взывал к состраданию, вместо того чтобы проповедовать ограниченный догматический буддизм. Любой поиск высшего духовного просветления покоился на фундаменте этичного поведения в повседневной жизни, основным принципом которого было не вредить другим существам, способным чувствовать. Буддизм не столь разительно отличался от анимистических верований, как иудаизм, христианство и ислам. Буддисты полагали, что от животных и растений человека отличает рациональность, но любая жизнь драгоценна. Во многих эдиктах Ашоки запрещается убивать животных и вырубать леса без нужды. Это отличает буддизм от христианства, в котором считается, что Бог предоставил животный и растительный мир в распоряжение человеку. Эдикты Ашоки соответствуют современным экологическим воззрениям.

Христианство и буддизм, однако, сходились в том, что проповедовали среди людей определенную степень равенства, что противоречило иерархическим порядкам их эпохи. В открытую Ашока не порицал брахманов сильнее, чем Христос – римского императора и устройство еврейского общества. И все же заверения Ашоки в том, что истина и путь к спасению открыты людям из всех каст, были провокационными. В господствующем индуизме четырехкастовая общественная иерархия была создана богами, причем у каждой касты был свой свод правил поведения и свои верования. В так называемом X Большом наскальном эдикте Ашока написал, что истина труднопостижима для всякого,

… и для мелкого люда, и для высокого без крайнего старания и отрешения от всего. Такое и мелкому, и высокому трудно. Высокому еще труднее.

Последующие поколения буддистов хранили память об Ашоке главным образом во множестве легенд, которые изначально передавались из уст в уста, но затем были записаны. Важнейшей из них была “Ашокавадана”, которая была записана во II веке н. э., но начала оформляться еще при жизни императора. В этой легенде Ашока упрекает своего главного министра:

Вы, господин, смотрите на касту, вместо того чтобы судить монахов сообразно их достоинствам. Своими высокомерием, заблуждениями и одержимостью кастой вы вредите себе и другим… Ибо дхарма заключена в добродетелях, а добродетели с кастой не связаны[14]10.

Во всех священных монархиях существовал разрыв между реальностью политической жизни и высокими религиозными и этическими принципами, которые должен был воплощать и проповедовать священный монарх. Нагляднее всего это демонстрирует контраст между эдиктами Ашоки и “Арт-хашастрой”. Как и во всех религиях спасения, высочайший идеал буддизма состоит в том, чтобы возвыситься над мирским и отринуть его, но среди этих религий буддизм теоретически наименее политизирован и практичен. Тем не менее важно отметить, что в отличие от своего деда Ашока не отрекся от престола и не посвятил последние годы стремлению к духовному просветлению. Чандрагупта на закате жизни обратился к аскетизму в соответствии с идеалом джайнизма. Ашока не отрешился от мира и лично подавал пример буддистского сострадания, пользуясь влиянием, которое ему давали богатство и положение.

Анализ эдиктов и политики Ашоки показывает, что ради достижения своих целей монарху приходилось идти на компромисс. Император не мог ввести полный запрет на убийство животных, но мог защитить некоторые виды и подать хороший пример, став вегетарианцем. Нельзя было отказаться от высшей меры наказания, но можно было ограничить ее применение и установить за ней более строгий контроль. Ни один монарх не мог распустить свою армию и положить конец войнам. И все же Ашока искоренил бездумную агрессию, старался сдерживать насилие и подчеркивал, что самые устойчивые завоевания проистекают из торжества истинной религии. В буддистском фольклоре Ашока стал образцовым императором, или “царем, поворачивающим колесо” (чакравартином). Колесо в буддизме считается великим символом суверенности и висит над императорским дворцом – воображаемым центром мира. В золотой век чакравартин правил всей планетой силой одной дхармы, и его колесо было обито золотом. Ашока, напротив, хотя и был величайшим и несравненным императором, жил не в столь идеальные времена и вынужден был периодически применять силу, чтобы отстаивать дхарму. Его колесо было обито железом, и он правил лишь одной четвертой частью планеты, а именно Индийским субконтинентом. Такой была буддистская вариация на тему вселенской императорской монархии в идеальном и реальном воплощении11.

Колоссальный контраст между Ашокой и Александром Македонским во многих отношениях определил возникшие впоследствии различия между западной и буддистской монархиями, по крайней мере в их идеальных формах. С одной стороны стоял воин, с другой – духовный лидер, воплощающий в себе сострадание. Покойный король Таиланда Пхумипон (1950–2016) во многом продолжал традицию Ашоки словом и делом. На западную традицию военной монархии впоследствии повлияли христианские призывы к смирению и принятие принципа “справедливой войны”. И все же Людовик IX Святой (1226–1270), образцовый христианский монарх, был канонизирован во многом благодаря тому, что снаряжал крестовые походы против неверных. Александр Македонский и Ашока различались не только тем, что один был воином, а другой – человеком мира. Александра можно считать ярчайшим примером героического индивидуализма. Он стремился к триумфу и мечтал прославиться и войти в историю. Буддизм, в основе которого лежит стремление к нирване, напротив, движим желанием скинуть с себя оковы мирской суеты, чтобы более не заботиться о таких пустяках, как репутация и слава. Фундаментом для духовного просветления в буддизме становятся спокойствие и внутренняя гармония. Ашока разделил бы презрение Марка Аврелия к Александру Македонскому. Но буддизм был глубже стоицизма Марка и дарил успокоение куда более широкому кругу людей.

Наследие Ашоки за пределами Индии оказалось более внушительным, чем внутри нее. Династия Маурьев после его смерти просуществовала недолго. Сравнимая по масштабам и мощи империя появилась в Индии лишь в XVI веке, при Великих Моголах. Буддизм на Индийском субконтиненте процветал на протяжении многих столетий. Даже в XI веке монастырские комплексы в Бенгалии и Бихаре по-прежнему входили в число крупнейших буддистских центров в мире. Впоследствии, однако, эти центры были разрушены кочевниками, совершавшими набеги на северо-западную границу государства, и буддизм в Индии постепенно сошел на нет. Несколько веков спустя Джавахарлал Неру провозгласил гандийский принцип ненасилия и суперэтническую духовность частью индийской традиции, восходящей к Ашоке, разместил символы Ашоки на флаге независимой Индии и включил их в официальную геральдику. В эпоху Нарендры Моди призывы Ашоки к самоотречению, религиозной терпимости и отказу от насилия представляются не столь актуальными. Спустя более чем две тысячи лет со времен Ашоки кастовая система по-прежнему оказывает значительное влияние на индийское общество. С некоторыми оговорками Ашоку можно даже сравнить с древнеегипетским фараоном Эхнатоном, который предпринял попытку ввести в Египте монотеизм, но потерпел поражение, столкнувшись с противодействием жреческих элит, а также глубоко укорененными народными обычаями и верованиями12.

Это сравнение, конечно, теряет смысл, если выйти за пределы Индии и посмотреть, сколь огромное влияние буддизм оказал на Восточную и Юго-Восточную Азию. Ашока всячески поддерживал миссионерскую деятельность за пределами собственного царства. По буддистской легенде, именно его сыновья возглавили миссионерские экспедиции, которые обратили в буддизм Шри-Ланку и Мьянму, но миссии Ашоки этим не ограничивались. Впоследствии одна из двух основных ветвей буддизма, так называемая махаяна (“великая колесница”), появилась благодаря решению Ашоки остаться в миру и заниматься миссионерской работой. Со временем эта школа распространила буддизм в Центральной Азии, Китае, Корее и Японии. К XII веку буддизм также начал проникать в Европу и Северную Америку. Современная западная психиатрия и даже нейробиология отдают должное буддистским техникам медитации и стремлению к отстранению и спокойствию, которое лежит в их основе. Так называемый тантрический буддизм возник в Индии в VII веке и затем распространился по Китаю и Японии: в китайском варианте его стали называть чань, в японском – дзэн. Эта ветвь буддизма давала силы и спокойствие последнему поистине великому китайскому императору – Иньчжэню (1723–1735)13.

Глава VI

Истоки императорской власти в Китае

На английском языке правителей Римской и Китайской империй принято называть императорами. Если же взглянуть на слова из оригинальных языков – латинского и китайского, – различия в природе управления государством в двух этих традициях становятся гораздо более очевидными. Латинским словом imp erat or изначально называли “победоносного военачальника”. Китайское huangdi имело целый ряд сакральных и космологических ассоциаций, в связи с чем правитель Чжэн из династии Цинь взял этот титул, когда объединил Китай в 221 году до н. э. Однако не все римские императоры были военачальниками. Каждый из них играл роль жреца, приносящего жертву имперскому культу. Некоторые китайские правители (почти все основатели династий) вместе с тем были и полководцами. Но большинство монархов – не только представители династии Хань, которая правила с 202 года до н. э. до 220 года н. э., но и позднейшие китайские императоры – были в первую очередь сакральными правителями. Их главная задача заключалась в том, чтобы легитимизировать государственную власть, осуществляя ритуалы и жертвоприношения, которые связывали небеса с землей, а также современное поколение с предками. Знаменитый конфуцианский мыслитель XI века утверждал: “В обители Сына Неба превыше всего стоит ритуал”1.

Это утверждение в общем смысле верно, но есть нюансы. Конфуцианские философы и чиновники хотели, чтобы императоры сосредоточились на ритуалах и предоставили им управление государством. И римские, и китайские императоры теоретически были политическими лидерами. Вся государственная власть узаконивалась и осуществлялась от императорского имени. Но большинство императоров династии Хань играли в политике и правительстве менее активную роль, чем римские монархи. В некоторой степени это было неизбежным следствием того, что некоторые римские императоры наследовали престол именно потому, что их предшественник усыновлял их и назначал наследниками, отдавая должное их политическим и военным талантам. Многие другие захватывали власть в результате военных переворотов и мятежей. В китайской наследственной монархии не было надежды на появление последовательности столь же деятельных и компетентных правителей. В конфуцианской традиции политической философии было принято с подозрением относиться к излишне деспотичным монархам, которые не слушали мудрых советов министров, прошедших подготовку в рамках конфуцианского канона. В даосистской традиции отношение к имперскому активизму было еще более настороженным. Китайский император был намного менее заметен и доступен, чем римский. Так, он жил в Запретном городе, вход в который был закрыт для всех, за исключением небольшого числа избранных. Многие монархи из династии Хань восходили на трон детьми и часто не доживали до взрослого возраста. Некоторые взрослые императоры с готовностью отдавали руководство управлением в руки своих главных министров. Даже добросовестные взрослые императоры из династии Хань обычно выступали в роли арбитров при возникновении разногласий между советниками, а не в роли инициаторов политики. С другой стороны, последние десятилетия правления династии Хань показали, что в отсутствие взрослого императора, который либо правил сам, либо оказывал полную поддержку компетентному главному министру, эффективно управлять государством было практически невозможно2.

Империи, о которых говорилось в первых главах, можно в общих чертах вписать в одну генеалогию. Персы продолжали традицию, начатую Саргоном Аккадским. Александр Македонский считал себя наследником Ахеменидов, а сам оказал влияние на империю Маурьев в Индии и на римлян. Пока буддизм не заявил о себе в Китае после падения империи Хань, китайское общество и политика не испытывали на себе существенного влияния извне. В некоторых отношениях Китай был более всего похож на Египет в эпохи Древнего и Среднего царств, то есть на страну с древними и устоявшимися, но самобытными по сути политическими традициями. В Древнем Египте, как в Китае, исконные традиции сакральной местной монархии занимали центральное место в сознании правителей позднейших периодов. По китайским меркам, однако, Египет был маленькой и легкой в управлении страной. Почти все его население проживало на равнине в пределах 50 километров от Нила. Даже в эпоху Хань Китай был намного больше и делился на разные регионы горами, реками и лесами. Желтая река, Хуанхэ, была не менее значима для древнекитайского правительства и цивилизации, чем Нил для Египта, но она была куда коварнее, поэтому с ней было тяжелее совладать. Поразительно, что столь огромная страна на протяжении большей части из последних двух тысячелетий оставалась единой. Один современный историк по праву называет это “политическим чудом Китайской империи”. Многие ключевые элементы, без которых это чудо просто не могло бы произойти, уже существовали, по крайней мере в зачаточном состоянии, в эпоху Хань. В их число входили сакральная монархия, господствующая идеология, в соответствии с которой империя (“вся Поднебесная”) считалась единственным легитимным государственным образованием, а также растущая приверженность чиновников этой идеологии, ориентированной на сохранение имперского единства3.

Большинство китайских философов, живших как до, так и после объединения Китая в 221 году до н. э., было уверено в том, что легенды и древняя история хранят память о золотом веке. Этот век начался с правления мифического Желтого императора и продолжался, пока полумифические династии сменяли друг друга, и вот в XI веке до н. э. власть перешла от династии Шан к династии Чжоу. Многие принципы, на которых китайская политическая философия основывалась вплоть до XX века н. э., проистекали из легенд о золотом веке. Один из них – Небесный мандат, который даровал императору право на престол. Если монарх не справлялся со своими обязанностями, он мог и лишиться дарованного Небом. Эта идея покоилась на убеждении, что Земля, люди и Небо принадлежат к одной Вселенной, элементы которой должны существовать в гармонии друг с другом. Неподобающим поведением император нарушал небесный покой, из-за чего случались стихийные бедствия, наблюдались странные явления на небе и возникали другие знаки, предвещавшие грядущие неприятности. Прекрасной иллюстрацией к легенде о Небесном мандате служил рассказ о низвержении коварного последнего императора из династии Шан и воцарении добродетельного первого императора из династии Чжоу. Как в легенде, так и на самом деле это совпало с очень редким астрономическим явлением. В характерном китайском духе теория о Небесном мандате объединяла в себе космологию, реализм и политическую идеологию. Китайские философы прекрасно понимали, что правители не безгрешны и порой склонны к тирании, но очень боялись невежества народа и воцарения анархии, а потому не поддерживали право на бунт даже ради свержения тирана. Они нашли для себя приемлемый компромисс и утверждали, что со временем с тираном расправятся природа и Небо4.

В столетия, прошедшие с распада империи Чжоу в 771 году до н. э. до объединения Китая под властью правителей Цинь в 221 году н. э., между разными китайскими государствами существовали заметные различия в народной культуре и даже в письменности. Но класс интеллектуалов, сформировавшийся в этот период, – представители сословия ши, которых в английской традиции иногда называют учеными мужами или эрудитами, – остался по большей части верен идее единого Китая. Интеллектуалы отдавали предпочтение мудрой императорской монархии, которая восстановила бы и впредь поддерживала единство того, что им виделось неделимым китайским культурным пространством. Их приверженность идее единства отчасти объяснялась неприятием все более разрушительных войн, которые в IV и III веках до н. э. вели между собой соперничающие китайские державы5.

На протяжении столетий, предшествовавших объединению Китая, в среде интеллектуалов не прекращались дебаты и наблюдалось многообразие мнений. Между собой соперничало множество представлений о хорошей жизни, хорошем обществе и природе власти. Лишь после объединения в эпоху Хань философы оказались задним числом распределены по конкурирующим “школам”. И все же в этом было рациональное зерно, и наибольшее влияние на историю и философию Китая в долгосрочной перспективе оказали три основные школы: даосизм, легизм и конфуцианство. Если изложить их взгляды в предельно упрощенной форме, даосизм показывал людям “путь” в согласии с ритмами природы и космоса. В политическом отношении он осуждал чересчур деятельное и назойливое правительство. Представители легизма подчеркивали, что люди глупы, и искали лучшие методы управления бюрократическим аппаратом и мобилизации ресурсов населения для удовлетворения военных нужд государства. Конфуций жил в 551–479 годах до н. э, важно не путать его собственные представления с ортодоксальной конфуцианской идеологией, которую во II веке до н. э. приняла династия Хань, не говоря уже о неоконфуцианстве, вышедшем на первый план при династии Сун более чем тысячу лет спустя. Тем не менее некоторые идеи не потеряли своей фундаментальной значимости для конфуцианского мировоззрения действительно со времен Конфуция6.

Представления Конфуция о благополучном обществе и легитимном политическом устройстве основывались на идеализированном образе Древнего Китая как мира, состоящего из семейств. Семейная жизнь была иерархической: император руководил обществом, отец стоял во главе семьи, а муж управлял женой. Эти иерархические структуры требовали уважения к себе, которое проявлялось в надлежащем поведении и выполнении необходимых ритуалов. Они одни служили гарантом социальной стабильности и экономического процветания. Но иерархия предполагала обязательства для обеих сторон и держалась на взаимном расположении. По сути, конфуцианство представляло собой этическую систему, в которой почетом пользовалась государственная служба. Ученым мужам (эрудитам), которые были и образцами для подражания, и учителями, приходилось служить добродетельным правителям, стоя на страже общественного благосостояния. Из великих мировых религий – включая буддизм, христианство и ислам – конфуцианство легче всего адаптировалось к требованиям монархов и государственных аппаратов. Оно во многих отношениях напоминало стоицизм – и не в последнюю очередь тем, что не давало успокоения людям, которые страдали в жизни и боялись смерти. С другой стороны, конфуцианство было менее ревниво, чем христианский и исламский монотеизм. Со временем оно вобрало в себя некоторые элементы буддизма и даосизма. В Китае оно научилось сосуществовать с обеими этими религиями, хотя в любой монотеистической культуре такой modus vivendi был бы просто немыслим7.

Неудивительно, что в столетия, предшествующие объединению Китая, правители соперничающих государств отдавали предпочтение легистам и их ученикам. Когда в первые десятилетия VIII века до н. э. разрушилось старое царство Чжоу, ему на смену изначально пришло около 150 городов-государств. На финальном этапе ожесточенной межгосударственной борьбы (в так называемый период Сражающихся царств, 481–221 до н. э.) осталось лишь 12 независимых политических образований, из которых пять могли считаться серьезными претендентами на господство во всем регионе. Эпоха полномасштабного противостояния началась в 453 году до н. э. с распада царства Цзинь на три отдельных государства в результате конфликтов между тремя великими знатными родами. Прекрасно понимая, какую опасность представляет аристократия, правители царства Вэй, наиболее могущественного из трех образовавшихся царств, установили в нем бюрократический режим, созданный специально для того, чтобы дисциплинировать общество и пускать все доступные ресурсы на военные нужды. Дополнительной причиной для проведения такой политики служило то, что царство Вэй находилось в окружении потенциальных противников. Реформы Вэй и созданная в царстве политическая модель оказались чрезвычайно успешными. На протяжении последующих 50 лет Вэй было самым могущественным и воинственным государством в регионе. Одной из главных жертв его экспансии стало царство Цинь, которое соседствовало с Вэй на западе и потеряло большинство своих приграничных территорий в столкновениях с Вэй в конце V и начале IV веков до н. э.

Чтобы выжить, правители Цинь решили перестроить управление своим царством по модели Вэй. Этот процесс начал Сянь-гун (384–362 до н. э.), который, прежде чем взойти на трон, тридцать лет провел в изгнании при вэйском дворе. Но судьбоносные перемены произошли уже при его преемнике Сяо-гуне (361–338 до н. э.), и проводником реформ выступил его первый советник Шан Ян, который стал примером и героем для позднейших легистских философов и государственных деятелей. Его сочинения были собраны в книгу, получившую статус незаменимого учебника, если не библии. Шан Ян был ученым из царства Вэй и происходил из семьи, которая состояла в родстве с вэйской царской династией. Как и большинство ученых мужей, он был верен прежде всего единой китайской культуре, а не собственному царству. Под руководством Шана Яна циньская бюрократия проникла в самую глубь общества и полностью регламентировала его жизнь, чтобы довести до максимума военную мощь государства. На низшем уровне крестьяне были организованы в группы из нескольких семей, которые несли коллективную ответственность за выставление рекрутов и уплату налогов, но вознаграждались земельными наделами и общественными почестями, если хорошо служили в армии. Даже членам царской династии приходилось доблестно нести военную службу, если они хотели сохранить за собой свое царское положение.

На редкость радикальные реформы Цинь имели решающее значение для триумфа царства над соперниками, но свою роль сыграли и другие факторы. Изначально принадлежавшие Цинь земли были плодородны, окружены горами и легко оборонялись. Но главное, что у Цинь были преимущества, характерные для стран, находящихся на периферии системы государств. Отправляя свои закаленные в боях внутри системы войска на запад, они могли захватывать обычно более слабых соседей, территории которых не входили в число внутренних китайских земель. Слабые царства, соседствовавшие с Цинь, контролировали богатый и стратегически важный регион на месте современной провинции Сычуань. Его захват предоставил Цинь контроль не только над плодородными землями и богатыми месторождениями соли и железа, но и над верхним течением реки Янцзы. Это открыло путь к вторжению в грозное царство Чу, и военачальники Цинь воспользовались им в ходе блестяще спланированной и реализованной кампании 278 года до н. э. Географическое положение также давало Цинь преимущество над некоторыми соперниками. Например, могущественное царство Чжао, находившееся на северо-западной окраине системы китайских государств, соседствовало с грозными кочевниками Хуннской конфедерации, и потому значительную часть его армии приходилось держать на далеких северных границах, чтобы отражать их набеги. В первые десятилетия после того, как царство Цинь завоевало Чу, комбинация безжалостности, военной мощи и искусной дипломатии привели к поглощению других великих держав, которые не смогли тягаться с Цинь или объединиться против него. Исход последней кампании царя Чжэна, состоявшейся в 220-х годах до н. э. и приведшей к созданию единой империи и провозглашению его первым императором, был практически предрешен.

Первый император, бывший принц Ин Чжэн, родился в 259 году до н. э. и взошел на престол царства Цинь через 13 лет после смерти отца. Его мать была печально знаменита своими сексуальными похождениями, включая роман с первым министром своего мужа. Один историк отмечает, что “в силу странного характера его детства Ин Чжэн вырос жестоким, подозрительным, черствым и готовым идти на риск”. Один из главных военачальников первого императора утверждал, что у Чжэна было “сердце тигра или волка”. Бесчеловечность сочеталась в нем с невероятной энергией и целеустремленностью. На одиннадцатом году своего императорского правления Ин Чжэн совершил шесть длинных путешествий для инспекции своих огромных владений. Он внедрил во всей империи новые стандартизированные административные институты, а также единую систему мер и весов. Он также существенно расширил сеть дорог, увеличил протяженность оборонительных стен и организовал масштабные военные походы на северных и южных границах империи. Поскольку Великая китайская стена, как принято считать, служила исключительно оборонительным целям, стоит отметить, что масштабное расширение укреплений на севере по приказу первого императора обеспечивало защиту бескрайних пастбищ, которые он захватил у хуннских кочевников8.

По мнению ряда историков, важнейшее решение первый император принял, когда переломил тенденцию к формированию региональных особенностей и различий в китайской письменности, которая наметилась в период Сражающихся царств. Если бы он не восстановил единую стандартизированную письменность, “вполне возможно, что закрепилось бы несколько региональных вариантов правописания. В таком случае немыслимо, чтобы китайское политическое единство сохранилось надолго”. Ин Чжэн считал себя уникальной исторической личностью, воплощающей исконную китайскую мечту об обладающем сверхчеловеческой мудростью монархе, который объединил бы китайское культурное пространство и таким образом восстановил бы древний идеал имперского мира и стабильности. Он возвещал о своих достижениях на каменных скрижалях, которые устанавливались на высочайших горах в империи. Он воплощал свой идеал несокрушимой, всеобъемлющей и грандиозной империи во множестве огромных дворцов, которые строились в период его правления, но главным образом – в своем мавзолее, который стал, пожалуй, крупнейшим в мире погребальным комплексом, когда-либо сооружавшимся для одного правителя9.

Его надменность не осталась без возмездия. Первый император провозгласил, что его династия переживет бесчисленное множество веков. Но в итоге она пала всего через два года после его смерти в 210 году до н. э. Причины краха очевидны. Представители других династий и элит не просто лишились независимости и статуса, но и были после 221 года до н. э. тысячами депортированы на территории, всегда принадлежавшие Цинь. Большинство интеллектуалов не принимало всерьез претензии сурового и деспотичного первого императора на звание мудрого и добродетельного объединителя китайских земель, о пришествии которого давно мечтали философы. Его печально знаменитая кампания по сожжению книг имела целью уничтожение частных библиотек, прекращение публичных дискуссий об истории и внедрение единой системы идеологических принципов, устанавливаемых государством. Это упрочило его непопулярность среди интеллектуалов – и особенно среди ученых (включая и тех, кто принадлежал к конфуцианской традиции), мнение которых он обесценивал. Его войны и колоссальные стройки тяжким бременем ложились на население. По одной оценке, после 221 года до н. э. 15 процентов населения Китая было задействовано в строительстве дорог, укреплений и дворцов для династии Цинь. Один только погребальный комплекс императора раскинулся на 65 квадратных километров и возводился силами 700 тысяч рабочих, многие из которых были высококвалифицированными мастерами.

Один современный историк отмечает, что “ни один настолько бессердечный режим не выживает долго”, но проблема заключалась не только в жестокости и эксплуатации. В некоторой степени судьба Цинь напоминает коллапс Новоассирийского царства и правившей там династии. Чрезмерная централизация и концентрация власти в руках императора и его двора принесла краткосрочные выгоды ценой долгосрочной уязвимости. Поскольку династия Цинь стремилась к всестороннему контролю над обществом, издержки на содержание бюрократического аппарата были высоки даже до объединения империи. Попытка внедрить этот принцип на территории всей империи в то время была обречена на провал. Чтобы выжить, династия Цинь должна была быстро адаптироваться к реалиям управления империей, и прежде всего это предполагало создание стабильного союза между монархией и региональными элитами. Вероятно, быстрая адаптация оказалась невозможной в силу традиций Цинь, но всех шансов на выживание династия лишилась из-за борьбы за престолонаследие, которая вспыхнула после смерти первого императора. Пока режим пытался справиться с внутренними конфликтами, ничто не сдерживало мятежные настроения10.

Несмотря на быструю гибель его династии, первый император, несомненно, был одним из самых влиятельных правителей в мировой истории. Вплоть до наступления Нового времени империя оставалась господствующей и единственной легитимной формой государственного устройства в Китае, и это оказало колоссальное воздействие на формирование миропорядка XXI века. В ключевых отношениях последующие императоры и династии продолжали дело Ин Чжэна и опирались в своей политике на созданные им прецеденты. Но тирания так омрачила его репутацию, что признать ценность его наследия было невозможно. Легитимность династии Хань отчасти проистекала из публичного отказа от принципов Цинь. Интеллектуалы-конфуцианцы, которые со временем заняли господствующее положение в идеологическом аппарате Хань, имели все основания очернять память первого императора. Поскольку различные вариации конфуцианства определяли китайскую государственную идеологию до XX века – и даже в некоторой степени до настоящего момента, – отец-основатель Китайской империи оказался заклеймен в величайшей в мире имперской традиции.

Окончательную победу в гражданской войне, вспыхнувшей после смерти первого императора, одержал Лю Бан. Он основал династию Хань, которая правила Китаем на протяжении последующих четырех веков, не считая короткого 16-летнего перерыва. Лю Бан, который после восшествия на императорский престол взял себе имя Гао-цзу (Основатель), происходил из крестьянской семьи и при династии Цинь служил мелким чиновником. Он оказался втянут в мятеж, поскольку боялся быть казненным за мельчайший проступок, и политические таланты, отвага, грамотное руководство и удача привели его к триумфу. В последние годы гражданской войны основным соперником Лю Бана был Сян Юй, представитель высшего класса, который, вероятно, командовал более грозными армиями и по праву считался выдающимся полководцем. Через много лет Лю Бан обсудил со своими ближайшими советниками, почему он победил противника, который, казалось бы, имел огромное преимущество. Император признавал, что Сян Юй был во многих отношениях более уверенным и вдохновляющим лидером, чем он сам, но добавлял, что – в отличие от него – Сян Юй не смог создать и организовать команду высококлассных военных и административных советников и министров. Отчасти это объяснялось тем, что в силу своего характера Сян Юй не умел отдавать должное советникам и делить с ними победные лавры. Гао-цзу отмечал также, что он, лишенный этой слабости, привлек и удержал возле себя немало помощников, которые в чем-то превосходили его самого, и под руководством императора они прекрасно работали вместе, занимая дипломатические, военные и административные посты. Так вполне могли бы сказать многие успешные директора и правители в истории. Но, пожалуй, человек, который возвысился лишь благодаря самому себе, скорее, чем наследный принц, воспитанный на подступах к трону, окажется достаточно скромен, чтобы задуматься об этом и сказать о себе такое. Такой человек, по крайней мере, понимал, что должен создать команду. Неосмотрительный император, возможно, прогадал бы, сделав ставку на свое право требовать от подданных покорности11.

Лю Бану пришлось смирять повсеместное недовольство централизацией власти при Цинь. Подобно тому как Август учился на ошибках Юлия Цезаря и скрывал свою власть за республиканским фасадом, Лю Бан сохранил некоторые элементы циньской системы управления, но тщательно замаскировал их и открыто осуждал циньскую тиранию. Однако основателю династии Хань пришлось уступить больше реальной власти, чем Августу. Политические реалии и стратегия, которая принесла Лю Бану победу в гражданской войне, вынудили его раздать более половины территорий империи в качестве автономных наделов главным сторонникам. Возможно, свою роль сыграл и характерный для него стиль управления, в котором не было места деспотизму. Трое его преемников сделали своей первостепенной задачей восстановление контроля над этими наделами, которые, обладая огромной автономией и ресурсами, серьезно угрожали выживанию династии и империи Хань. По настоянию министров двое сыновей и внук Гао-цзу добились этого к моменту восшествия на престол в 141 году до н. э. У-ди, седьмого правителя из династии Хань12.

Вэнь-ди, пятый монарх из династии Хань, успешно правил империй со 180 по 157 год до н. э. До нас дошла записанная беседа императора с его первым министром Чэнь Пином. Император спросил у министра, какова, по его мнению, важнейшая задача монарха. Чэнь Пин ответил, что главная обязанность императора – выступать в роли верховного хранителя традиций и приносить жертвы на грандиозных государственных церемониях. Что касается управления страной, главная обязанность правителя состоит в том, чтобы назначить первого министра, который будет руководить в соответствии с вселенскими и этическими принципами гармонии и обеспечит слаженную работу министров для эффективного и гладкого управления государством. Это определение роли монарха было расширено многими знаменитыми конфуцианскими (и не только) мыслителями в период Сражающихся царств. Такой концепции императорской власти конфуцианские министры придерживались на протяжении всей истории императорского Китая. Как отмечает один специалист по политическим институтам императорского Китая, “когда этот политический механизм работал хорошо, это напоминало современную конституционную монархию”13.

Проблема состояла в том, что система работала хорошо лишь при наличии достаточно информированного и мудрого монарха, который был способен назначить надежного первого министра. Хотя Чэнь Пин тактично не упомянул об этом, именно монарх, очевидно, должен был решать, когда первому министру пора отойти от дел. С этой ролью, которая требовала огромной политической информированности и чувствительности, пожалуй, не справился бы ни один другой институт и ни один другой человек в китайском государстве. Тем не менее ожидалось, что правитель, который достаточно сведущ для принятия таких решений, вверит управление страной первому министру, а сам займется ритуалами и жертвоприношениями. Можно предположить, что он должен был оставаться глух к критическим, завистливым и клеветническим речам, которые неизбежно лились в адрес первого министра и проводимой им политики. С другой стороны, по крайней мере одно ухо императору следовало держать востро, иначе первый министр мог дослужиться до потери разума и привести империю и династию к катастрофе. Найти правителя, готового и способного следовать этим несколько противоречивым рекомендациям, было непросто. И все же император, – поскольку был в теории абсолютным монархом, которого не сдерживали никакие правовые нормы, – и являлся единственными источником легитимной власти: он сам определял, в какой степени ему участвовать в управлении собственной империей.

Современным западным читателям может показаться, что бюрократический аппарат и министры управляют государством эффективнее, чем наследственный монарх. Но многое в китайской (и не только) истории говорит об обратном. Предоставленные самим себе, бюрократические группировки легко могли парализовать и разрушить работу правительства. Некоторые принципы конфуцианских чиновников и ученых – например, приверженность идее о сведении налогов к минимуму – могли подорвать эффективность управления страной14.

У-ди, внук Вэнь-ди, правил 54 года и обычно считается самым энергичным из монархов династии Хань. О характере У-ди нам известно совсем мало. Лучшим источником по истории династии Цинь и ранней династии Хань служат “Исторические записки” (“Ши-цзи”), написанные Сыма Цянем, но глава о правлении У-ди оказалась утрачена. Возможно, не случайно. Великий историк не одобрял склонности У-ди к деспотизму. Когда военачальник, которого Сыма Цянь рекомендовал назначить командующим в войне с кочевниками, потерпел поражение, рассерженный У-ди приказал кастрировать своего придворного историка. Очевидно, служба при дворе У-ди была весьма нервным занятием. В период правления император казнил шесть своих первых министров. Когда в 113 году до н. э. он отправился во внеплановую инспекционную поездку по провинциям, два губернатора и несколько чиновников более низкого ранга либо наложили на себя руки, либо были приговорены к казни – и это лишь один из множества примеров. Как часто делают энергичные монархи, У-ди раздул значимость своего личного секретариата в ущерб министрам и институтам управления. Его цель заключалась в том, чтобы сосредоточить власть в так называемом Внутреннем дворце, где главным образом работали евнухи. В тех же целях он назначал некровных родственников на высшие позиции, особенно в армии. Считалось (не всегда верно), что родственники монарха действовали за пределами бюрократических сетей и были лично преданы правителю.

Если отметить ключевые сдвиги в политике, произошедшие в период правления У-ди, можно предположить, что к ним привела лишь сильная поддержка со стороны императора. Например, возродив государственную монополию на железо и соль, режим У-ди взял курс на гораздо более агрессивную экономическую политику. Главной внешнеполитической проблемой при У-ди были отношения с кочевниками хунну. После того как император Гао-цзу в 202 году до н. э. потерпел поражение в битве с хунну, правители из династии Хань в основном задабривали кочевников, откупаясь от них. К моменту восшествия У-ди на престол в правящих кругах уже велись споры о выгодах такой политики с учетом ее цены: она была затратной и унизительной, но при этом не защищала страну даже от почти постоянных мелких набегов, совершаемых группами кочевников, не говоря уже о периодических крупных вторжениях. Поскольку казна была полна, а проблема автономных княжеств оказалась решенной, многие чиновники призывали к более агрессивной военной политике, но война с хунну была сопряжена с ужасающими потенциальными рисками и затратами. В императорских монархиях такие важные решения о войне и мире считались хрестоматийной прерогативой монарха. Одним из первых следствий решения перейти к агрессивной военной стратегии стало введение налога на собственность в размере 1,2 процента – масштабного сбора для финансирования чрезвычайно затратных наступлений на территорию хунну.

Эти наступления, однако, окупались сполна. Часто они были прекрасно спланированы и мастерски реализованы. Так, в ходе важнейшей кампании 119 года до н. э. глубоко на территорию хунну было отправлено 250 тысяч человек, которые преодолели 1400 км по пустыне Гоби. В сочетании военные навыки, политические хитрости и блестящая логистика со временем уничтожили Хуннскую державу, благодаря чему на северных границах на многие десятки лет установилась стабильность. Среди прочего эта победа привела к расширению китайской территории далеко на северо-запад и распространению китайского влияния вглубь Центральной Азии. Без этого не был бы проложен так называемый Шелковый путь, который протянулся до самого Рима. Но в силу специфики китайской и евразийской геополитики постоянно торжествовать над кочевниками было невозможно. Со временем появились новые кочевые империи и северная часть Китая вновь оказалась в опасности. С момента шокирующего поражения императора Гао-цзу в 202 году до н. э. до окончательного разгрома кочевников в середине XVIII века силами династии Цин оборона северных границ от кочевников оставалась самой серьезной геополитической проблемой, стоявшей перед китайскими правителями15.

В долгосрочной перспективе важнейший вклад в политику правительства У-ди внес в идеологической сфере. Именно в период его правления конфуцианство фактически получило статус государственной религии. Во многом это объяснялось тем, что любимые с детских лет наставники У-ди были строгими последователями конфуцианства. Возможность влиять на образование наследника и привлекать его на свою сторону всегда была одним из ключевых элементов имперской политики. Придя к власти, У-ди сразу продемонстрировал свою приверженность конфуцианству, назначив известных проповедников конфуцианского учения на основные посты. В период его правления был основан имперский университет, где предполагалось изучать и редактировать конфуцианскую классику и передавать конфуцианскую мудрость тысячам кандидатов в чиновники, которые поступали в университет ежегодно. Посты в центральном правительстве все чаще отдавались мужчинам, достаточно хорошо знающим конфуцианские принципы и священные тексты. Император играл принципиальную роль во введении и совершенствовании целого ряда ключевых ритуалов и жертвоприношений, которые сохраняли огромное значение вплоть до XX века. Но важнее всего, вероятно, тот факт, что он был щедрым покровителем ученых, которые развивали и обобщали конфуцианские идеи в период его правления. Самым влиятельным из них, пожалуй, был Дун Чжуншу. У-ди на протяжении десятков лет обращался к нему за советом и поддерживал его научные изыскания. Дун в большей степени, чем кто-либо еще, повлиял на объединение конфуцианской этики, натурфилософии, политических идей, ритуалов и космологии в единое связное руководство по поведению и вере16.

Здесь возникает очевидный парадокс. У-ди был самым деспотичным из императоров династии Хань. Конфуцианцы, напротив, подчеркивали ритуальную роль монарха и выступали – по крайней мере тихо и неявно – за передачу государственного управления в руки чиновников. Логично предположить, что конфуцианским мыслителям и чиновникам при дворе У-ди приходилось держать свои сокровенные мысли при себе. Союз императорской монархии и конфуцианского чиновничества был краеугольным камнем Китайской империи. Без трений, однако, не обходилось с самого начала. У нас просто недостаточно источников, чтобы разобраться, как именно они проявлялись при У-ди.

Сыновья женщин, которых У-ди возвел в статус императриц, умерли рано, поэтому, когда император скончался в 87 году до н. э., наследником стал маленький сын одной из его наложниц. Такая практика вошла в норму и сохранялась до конца эпохи Хань. Поскольку трон переходил к сыновьям наложниц, конкуренция за внимание правителя в гареме стала одним из важнейших аспектов политической жизни. Мальчики наследовали престол еще детьми, и это наделяло огромными возможностями их матерей (а порой и бабушек), так как по китайской традиции именно они становились опекунами при своих малолетних сыновьях и внуках. Учитывая силу родственных связей в Китае, эти женщины неизбежно во многом полагались на собственных родственников мужского пола, которые и помогали им управлять государством. В итоге родня императора со стороны жены получала немалую власть, что оставалось одной из ключевых тем в китайской политике в эпоху Западной Хань, а также после восстановления на троне младшей императорской линии после 16-летнего перерыва в 9-25 годах н. э., когда один из некровных родственников императора Ван Ман захватил трон и попытался основать собственную династию.

Ван происходил из семьи землевладельцев и чиновников средней руки, которая возвысилась, когда Ван Чжэнцзюнь вошла в гарем наследника престола принца Юаня, сменившего своего отца в 49 году до н. э. В 51 году до н. э. Чжэнцзюнь родила будущего императора Чэн-ди и через три года была провозглашена императрицей. После смерти Юань-ди в зз году до н. э. принц Чэн унаследовал престол в возрасте почти 18 лет. Реальная власть, однако, была сосредоточена в руках семейства Ван: фактическим регентом при императоре стал один из его дядьев, на смену которому затем пришел другой, и так продолжалось до 8 года до н. э., пока старшее поколение семьи Ван не вымерло и власть не перешла к самому способному из мужчин младшего поколения, Ван Ману, племяннику вдовствующей императрицы Чжэнцзюнь. Самого императора такой расклад полностью устраивал: “Чэн… оказался обаятельным человеком, который любил удовольствия и легко попадал под влияние женщин. Не горя желанием управлять государством, он с готовностью передал это право своим дядьям”. В итоге правила страной династия Хань, но управляла семья Ван, и когда в 7 году до н. э. Ван Ман выдал свою дочь замуж за малолетнего императора Пин-ди, стало казаться, что статус-кво уже не изменится. Лишь смерть Пин-ди и вероятность перехода власти к далекому родственнику из династии Хань заставила Ван Мана узурпировать престол17.

Сначала этот шаг обрел широкую поддержку. Ван Ман был весьма компетентным политическим лидером и администратором. Династия Хань уже несколько поколений не давала грамотных правителей, и это, вероятно, могло восприниматься как указание на переход Небесного мандата в другие руки. Но погубило Ван Мана противодействие части элит его попытке провести земельную реформу, а также грандиозное стихийное бедствие, когда в 3-11 годах н. э. Хуанхэ вышла из берегов и навсегда изменила русло, лишив жизни и крова миллионы людей. Это привело к анархии и обнищанию нескольких густонаселенных провинций, а враги Ван Мана провозгласили катастрофу знаком того, что Небо недовольно тем, что он захватил власть. Тем не менее, хотя на троне и восстановили младшую ветвь династии Хань, это говорило не столько о глубокой династической верности, сколько о том, что восстановление Хань стало компромиссным решением – лучшим из худших вариантов для множества групп, противостоящих Ван Ману18.

Во второй половине эпохи Хань (называемой Восточной Хань) о себе вновь заявили многие из ранних элементов политической напряженности. В придворной политике часто проявлялись трения между родственниками и сторонниками царствующих и вдовствующих императриц. Повзрослев, монархи порой пытались укрепить личную власть, назначая на ключевые посты евнухов из Внутреннего дворца. Престиж и легитимность династии снижались – в том числе и среди чиновников конфуцианского толка. Негативное влияние на режим оказывали и глубокие структурные проблемы. До объединения Китая государство Цинь защищало крестьянство от давления сельских элит, поскольку именно крестьянство составляло основу государственной армии и налоговой системы. После объединения потребность в многочисленной пехоте из призванных на службу крестьян исчезла. Главной проблемой в сфере безопасности отныне стала оборона далеких северных границ от набегов и вторжений кочевников. Как и в Римской империи, военная мощь Хань отныне покоилась на вспомогательных кавалерийских войсках, в которых служили потомственные военные, и на закаленных в боях ветеранах. Эти солдаты были преданы в первую очередь своим командирам и военачальникам, а не далекому императору из династии Хань, особенно с учетом того, что этот император не всегда мог регулярно платить им жалованье. Эта проблема возникла ко II веку до н. э., поскольку крупные землевладельцы вытеснили большинство свободных крестьян с берегов Хуанхэ в сердце Ханьского Китая. Попытки Ван Мана изменить это провалились, а восстановленная династия Хань не имела ни средств, ни желания противостоять растущей власти землевладельческих элит. Ее неспособность убедить или склонить эти элиты платить достаточные налоги подорвала стабильность армии и государственной администрации, что стало одним из важнейших факторов падения империи Хань19.

Хотя последние десятилетия Хань оказались печальны, эта династия все же внесла большой долгосрочный вклад в триумф империи в Восточной Азии. До 221 года до н. э. интеллектуалы мечтали об объединении Китая, и 400 лет правления Хань воплотили их мечту в жизнь и сформировали модель, которой пользовались все последующие китайские правители. На протяжении большей части из этих четырех веков режим Хань поддерживал имперский мир в тех землях, где прежде не прекращались опустошительные войны. В мирное время повысилось благосостояние населения и расцвела великолепная высокая культура. Китай гораздо глубже проник в Центральную Азию, в процессе связав два конца Евразии Шелковым путем и открывшись влиянию извне. Появление стройной конфуцианской государственной идеологии и бюрократии, все более верной ее ценностям, имело важнейшее значение для выживания китайского имперского государства в долгосрочной перспективе, а также для поддержания системообразующего союза империи с социальными и интеллектуальными элитами Китая. Китайская имперская модель, однако, не успела полностью сформироваться к моменту гибели династии Хань в 220 году н. э. Это произошло лишь после эволюции системы экзаменов на государственную службу, появления неоконфуцианского учения, а также экономического и культурного развития в эпоху Сун (Х-XIII века). И все же эпоха Хань стала огромным шагом в этом направлении.

Глава VII

Кочевники

С самого начала первого тысячелетия до нашей эры воинственные кочевники держали под контролем пастбища Северной Евразии. Так продолжалось на протяжении 2500 лет. Эти пастбища простирались широким коридором длиной более 4 800 км от Венгрии на западе до Монголии на востоке. Власть кочевников, однако, не ограничивалась их пределами. В обозначенную эпоху ключевым вопросом евразийской геополитики был вопрос о том, находится ли оседлое общество в досягаемости у кочевников. Прежде всего это определялось расстоянием, но также климатом, топографией и растительностью – кочевникам особенно хорошо жилось на плоских пастбищных землях, где они могли кормить своих лошадей и эффективнее всего применять в бою кавалерию. В предыдущих главах уже говорилось о влиянии кочевников на древний Ближний Восток, а также на Римскую и Ханьскую империи. В остальной части книги эта тема будет выражена еще ярче. Османы и Моголы были потомками тюркских кочевников из Внутренней Азии. Династия Цин (маньчжурская) зародилась в лесах и на пастбищах Маньчжурии. В последующих главах мы рассмотрим, как правители из этих династий совмещали ценности своих предков, конных воинов, с культурой и политическим наследием оседлых народов, которыми они правили. В этой главе, однако, я сосредоточусь на Внутренней Азии и империях, созданных воинами-кочевниками в этом регионе.

Главную проблему здесь представляют источники. Письменных источников по истории кочевников намного меньше, чем по истории оседлых народов. В подавляющем большинстве случаев они написаны чужаками, которые не жили в степях, а потому были плохо информированы об укладе кочевников и враждебно настроены к ним. Греки и римляне, персы и китайцы считали себя цивилизованными народами, а кочевников – варварами. Их презрение к этим варварам усугублялось страхом перед ними. Ветхий Завет приводит слова пророка Иеремии: “От шума всадников и стрелков разбегутся все города… Колчан его – как открытый гроб… Вот, идет народ от страны северной… [они] держат в руках лук и копье; они жестоки и немилосерды, голос их шумит, как море, и несутся на конях”[15]1.

Имеющиеся у нас источники позволяют нам неплохо разобраться в социальной структуре и материальной культуре степного мира. Так, восхитительные предметы роскоши, обнаруженные археологами в погребениях царей и знати, доказывают, что в степи, как и у оседлых народов, царили иерархия и неравенство. Изучить убеждения кочевников сложнее, а познакомиться с характерами и внутренним миром правителей степных империй и вовсе невозможно. С этим нам придется повременить до более поздней эпохи, когда появится достаточно источников со сведениями об османских, могольских и цинских монархах. Надеюсь, не одни лишь предрассудки склоняют меня к мысли, что наследственные правители, которые жили позднее и воплотили в себе хитросплетение черт степных воителей и оседлых культур, были более интересными людьми, чем их простые и суровые воинственные предки.

Уследить за всеми племенами и народами Внутренней Азии очень сложно. Степь напоминала скоростное шоссе. Кочевые племена могли в мгновение ока перемещаться по нему на огромные расстояния. Эти племена, как правило, были аморфными и нестабильными формированиями, которые часто распадались в плохие времена и принимали чужаков в хорошие. В частности, крупные племена редко были моноэтническими или моноязычными. Если агрессивные соседи вытесняли племя с его пастбищ, ему (или отдельным его частям) порой приходилось проскакать не одну тысячу километров, чтобы найти новое пристанище, по пути громя встретившиеся им племена и запуская цепную реакцию миграций на колоссальной территории. Еще сильнее осложняет ситуацию то, что племя не всегда называлось одинаково его членами и его кочевыми соседями и оседлыми обществами, с которыми оно вступало в контакт. По сей день среди историков, археологов и философов не утихают споры о том, как степная империя хунну, противостоявшая императорскому Китаю с III века до н. э. по II век н. э., связана с кочевниками-гуннами, которые сыграли важную роль в уничтожении Западной Римской империи более чем три столетия спустя (и есть ли вообще между ними какая-либо связь)2.

Одним из множества примеров того, как сбивают с толку названия племен, служат татары. В узком смысле (который среди прочего использовали монголы) татарами называли представителей крупного племени, которое жило чуть восточнее монголов в центре современной Монголии. Хотя изначально татары говорили на монгольском языке, в XI веке н. э. было отмечено, что они говорят и на тюркском наречии. Монголы непримиримо враждовали со своими более богатыми соседями – татарами. Именно татары коварно отравили отца Чингисхана. В степном мире процветала вендетта: обиды не забывались, месть была сладка. Разгромив татар при строительстве своей империи, Чингисхан уничтожил их племенную элиту, а всех прочих растворил среди других племен. Можно предположить, что после этого термин “татары” должен был навсегда исчезнуть из учебников истории, но случилось совсем иное. Восточные соседи татар, кидани, испокон веков называли татарами более крупную и разнородную группу монгольских племен. В китайских и исламских источниках тем временем понятие “татары” “служило… удобным обозначением всех народов восточных степей, особенно тех из них, кто не относился к тюркам”. Монгольские армии, которые завоевали Русь в 1230-1240-х годах, были главным образом тюркоязычными. Со временем даже изначально монгольские лидеры так называемой Золотой Орды, которая безраздельно господствовала на русских землях на протяжении двух столетий, стали тюрками по языку и традициям. В российскую память этот период вошел как татаро-монгольское иго, а тюрко-монгольских правителей, под властью которых пребывала страна, в России называют татарами. В латиноязычной Европе была принята схожая терминология: Тартарией называлась вся Монгольская империя. Татары существуют по сей день, и крупнейшие их общности – поволжская и крымская. Незадачливому наблюдателю, который помнит о давних связях татар и монголов, вероятно, покажется странным, что внешне современные татары напоминают скорее итальянцев, чем китайцев3.

Сквозь этот туман проглядывают основные мысли. Кочевые общества нуждались в колесном транспорте для перевозки юрт и других предметов первой необходимости. Невероятно длинный степной коридор обеспечивал пищей огромное число лошадей, коров и овец. Во времена Чингисхана в евразийских степях была сосредоточена, пожалуй, добрая половина мирового поголовья лошадей. Степные лошади были чрезвычайно сильны и выносливы. Зимой они паслись свободно и неподкованными копытами выкапывали из-подо льда траву и коренья. В силу особенностей степного климата и растительности им приходилось постоянно перемещаться с места на место, чтобы выжить. Как минимум у табунов были летние и зимние пастбища. Уже к концу I тысячелетия до н. э. в Евразии не осталось незанятых пастбищ, поэтому жизнь в степи предполагала постоянную борьбу за защиту своих пастбищ от соседних кочевых племен. Конные пастухи управлялись с намного более многочисленными табунами, чем пешие. Со временем для облегчения задачи наездника появились сбруя, удила и стремена. Из искусных наездников и погонщиков без труда формировалась грозная кавалерия. Мужчины, привыкшие конкурировать со своими кочевыми соседями за пастбища, легко превращались в настоящих хищников, которые разоряли города и деревни у себя на пути, грабили население и требовали откуп. Особенно свирепы были кочевники с восточной оконечности степи, и именно там сформировались величайшие степные империи – прежде всего, империи хунну, тюрков и монголов. В европейских и западносибирских степях пастбища были более обильны, а климат – менее суров и менее капризен, чем в Монголии. В совокупности экологические, политические и военные факторы приводили к тому, что миграция в степи шла преимущественно в западном направлении4.

Основу кочевого общества составляли отдельные домохозяйства-юрты, которые на стоянках объединялись в небольшие группы, чтобы пасти скот. Из них формировались кланы, племена и многоплеменные конфедерации, которые представляли собой последнюю ступень перед возникновением государственности и империи. Хотя в мифологии племенная солидарность основывалась на родстве, на самом деле обычно только племенная элита объединялась сильной семейственностью и общим происхождением. Многие рядовые члены племени вливались в него после успешных войн, а некоторые и вовсе были рабами. Кланами и племенами управляли наследные вожди, и еще ярче этот принцип проявлялся в кочевых империях. Правителями становились лишь мужчины из царского рода. Кочевые элиты придавали огромное значение жертвоприношениям предкам, а также генеалогиям и родословным. Царскую родословную, как правило, хотя бы частично прослеживали до мира духов и сверхъестественных сил, которые вмешивались в человеческую жизнь. В этом отношении кочевое общество можно назвать династическим и аристократическим, но с последним термином следует быть осторожным. В современном представлении аристократия неразрывно связана с укорененностью и постоянством, однако степное общество было прежде всего текучим и мобильным. Племенные элиты далеко не всегда выживали в ситуациях, когда их завоевывали и поглощали воинственные соседи5.

Кроме того, аристократию даже в рамках племенных и имперских элит ослабляли и противодействующие течения. Главным институтом воинов-кочевников было войско, которое подчинялось своему предводителю и было безусловно предано ему до самой смерти. Это войско состояло из воинов, которые вступали в него добровольно, не считаясь с племенными, языковыми и социальными барьерами. В некоторой степени воины-кочевники напоминали рыцарей и наемников при дворе европейских феодальных королей, но еще больше походили на солдат-рабов, которыми полнились армии множества исламских правителей. В степных империях войска порой разрастались до огромных размеров – самым крупным было войско Чингисхана, которое насчитывало ю тысяч человек. Именно оно составляло ядро его армии, и из него он выбрал себе телохранителя и многих помощников, которым доверил руководство империей. Чтобы войско оставалось лояльным своему предводителю, он должен был вместе с рядовыми солдатами подвергаться опасности во время войны и щедро распределять добычу после победы. Иными словами, предводитель войска должен был обладать харизмой, проявлять товарищеский дух и достигать успеха. Легитимность наследственной монархии и аристократии была основана на совершенно иных принципах. Впрочем, если предводителю сопутствовала удача и он создавал империю, ключевые члены его войска порой основывали династии, из которых формировалась наследственная аристократия этой империи. Так случилось, в частности, с командующими войском Чингисхана6.

Оседлые общества и их правители больше всего боялись агрессии и военной мощи кочевников. В связи с этим в источниках в основном содержатся сведения о войнах. Отношения кочевых и оседлых обществ этим не ограничивались и вовсе не всегда вообще бывали враждебными. Как правило, стабильные кочевые режимы охраняли и контролировали торговлю на дальние расстояния, поскольку они прекрасно понимали, какую выгоду им принесет взимание податей с нее. Торговые пути между Средиземноморьем, Ближним Востоком, а также Внутренней, Южной и Восточной Азией, которые часто объединяют под собирательным названием Шелковый путь, установились к концу I тысячелетия до н. э. Самым знаменитым товаром в этой торговле был китайский шелк, спрос на который среди римских элит был огромен, но фигурировали в ней и многие другие предметы роскоши. Кроме того, предметами торговли часто становились рабы и лошади, которые обладали огромной привлекательностью для купцов, поскольку для их перемещения не нужен был транспорт. В описываемую эпоху, как и позже, международная торговля процветала под защитой кочевых империй. Во времена Римской и Ханьской империй наиболее влиятельной из них было Кушанское царство, которое в период расцвета контролировало территорию современных Пакистана, Афганистана и значительной части Северной Индии и Внутренней Азии. Кочевники также напрямую торговали с соседними оседлыми обществами, порой получая от них товары первой необходимости, например зерно, но также – что важнее – добывая предметы роскоши, которые предводитель войска распределял между своими приближенными, оказывая им щедрое покровительство, что обеспечивало их лояльность и его легитимность.

Тем не менее не стоит недооценивать роль войны в отношениях между кочевым и оседлым мирами. Оседлые общества были лакомой добычей для кочевых степных хищников. Богатый и развитый Китай, граничащий со степями, всегда был лучшей из возможных целей, но Иран и Северная Индия не сильно отставали от него. Даже кочевники, ориентированные на торговлю с оседлыми обществами, прекрасно знали, что торговля станет значительно выгоднее, если от них будет исходить военная угроза. И племенные вожди, и будущие императоры – все правители кочевых государственных образований понимали, что выжить они смогут, только если будут выкачивать богатства из соседних оседлых обществ, добывать трофеи и предметы роскоши, которых жаждали их последователи. Политическая экономия степного мира немыслима без вымогательства и грабежа. Баланс сил между оседлыми и степными империями менялся. В обоих случаях зарождение императорской власти и все ее взлеты и падения объяснялись мощными внутренними силами. Если посмотреть на весь 2500-летний период взаимодействия кочевников и оседлых народов, все равно можно сказать, что кочевые империи, как правило, обладали большей военной мощью, но в политическом отношении оседлые империи были в большинстве своем более жизнеспособны.

Кочевники сохраняли военное превосходство, хотя оседлые общества были гораздо более многочисленны. У хуннского императора (ша-ньюя) было более миллиона подданных, в то время как у ханьского императора – более 54 миллионов, и все-таки на протяжении 80 лет именно хунну диктовали условия китайцам. Все здоровые взрослые мужчины в кочевом мире были наездниками: с раннего детства их учили скакать на коне и стрелять из лука, брали с собой на охоту, которая заменяла военную подготовку. Составной лук, распространенный в кочевой коннице, до изобретения огнестрельного оружия был самым опасным оружием, созданным человеком. Всадники кочевых армий, вооруженные луками, были страшными противниками, которые годами совершенствовали навыки держаться в седле и стрелять. При необходимости правитель кочевников мог призвать в войско четверть населения, оставив стада и табуны на попечение женщин. Конное войско со множеством запасных лошадей отличалось маневренностью, гибкостью и выносливостью, и армиям оседлых обществ тягаться с ним было очень сложно7.

Крестьяне, которые составляли подавляющее большинство оседлых обществ, были подготовлены хуже и не могли бросать свои наделы для участия в длительных военных походах. В отличие от охоты и скотоводства, сельское хозяйство позволяло им приобрести лишь некоторые базовые навыки ведения боя. Даже многолетние тренировки не могли превратить крестьян в кавалерийское подразделение, способное противостоять воинам-кочевникам. Для защиты от кочевников оседлым обществам оставалось полагаться лишь на профессиональную армию, в которую обычно входила многочисленная туземная конница. Содержание крупных профессиональных армий обходилось катастрофически дорого. Оседлое общество редко могло отправить на войну более одного процента своего населения, но в чрезвычайной ситуации гораздо больше людей можно было мобилизовать для обороны за стенами города. Кроме того, такие армии сложно поддавались контролю и представляли опасность для своих же правителей.

Даже профессиональные армии, как правило, оказывались в невыгодном положении при столкновении с кочевниками. Крупные вторжения обычно случались не слишком часто, порой успевало смениться целое поклонение, пока большая часть профессиональной армии оседлой империи спокойно сидела в казармах. На содержание этого войска расходовались огромные деньги, но также возникали немалые сложности с поддержанием дисциплины, военных навыков и боевого духа. В наступательных операциях предводитель кочевников, которые были в высшей степени мобильны, обычно выбирал наиболее удачную из потенциальных целей для атаки. Оседлому обществу приходилось оборонять свои поля и многочисленные города. Со временем кочевники неплохо изучили своих оседлых соседей. Купцы без труда шпионили за ними и сообщали ханам, какой город или регион наиболее уязвим. Хотя сначала кочевники не владели осадным вооружением, вскоре беженцы и пленники из оседлого мира обучили их этому мастерству. Вместе с тем описанные Геродотом проблемы, с которыми в VI веке до н. э. столкнулся персидский царь Дарий, когда преследовал скифов по степям и никак не мог вызвать кочевников на битву, стали одним из первых примеров того, как сложно победить кочевое войско. В любом крупном продвижении по степи в противостоянии с кочевниками логистика играла даже более важную роль, чем военная подготовка. Тем не менее преувеличивать не стоит: одержать победу над кочевниками было сложно, однако вовсе не невозможно. В 121 и 119 годах до н. э. прекрасно подготовленная ханьская армия пересекла пустыню Гоби в рамках блестяще спланированных и реализованных операций. Проникнув глубоко на территорию хунну, она частично уничтожила, а частично захватила миллионы голов скота и истребила юо тысяч воинов-кочевников. Получив сильнейший удар, который подорвал их богатство и существенно сократил количество людских ресурсов для ведения войн, хунну так и не смогли от него оправиться8.

Простейшей и важнейшей причиной политической слабости кочевников были кризисы престолонаследия. Одни кочевые империи справлялись с передачей престола лучше, чем другие. На протяжении 80 лет во II веке до н. э. хунну передавали власть от поколения к поколению царского рода, не допуская ни политического кризиса, ни гражданской войны. Для кочевников это было великим и необычайным достижением. Два брата, основавших Тюркский каганат в VI веке и. э., прекрасно ладили друг с другом и мирно передали власть следующему поколению. Но, как правило, в наследственных монархиях такие неформальные структуры иногда держались между братьями, но почти всегда распадались при жизни следующего поколения, в результате чего двоюродные братья начинали бороться за престол друг с другом. В кочевом мире иначе и не бывало. Главная проблема была связана с тем, что кочевники считали самодержавную власть прерогативой всего царского рода. Теоретически все принцы имели право на престол. Усомниться в этом значило бросить вызов фундаментальным представлениям кочевников о справедливости и равенстве. Ни в одном крупном кочевом государстве не появилось упорядоченной и общепризнанной системы престолонаследия, которая на много поколений исключила бы вероятность гражданской войны между представителями царского рода. Именно такие войны чаще всего приводили к краху кочевых государственных образований, включая и кочевые империи.

Политическая слабость кочевников объяснялась и другими причинами. Кочевые государства были наиболее стабильны, когда участвовали в успешных походах и завоеваниях. В некоторой степени это иллюстрирует расхожее мнение, что успех приводит к сплочению любой группы и легитимизирует власть ее лидера. До наступления Нового времени во всех обществах, которые верили в то, что боги на небесах руководят происходящим на земле, успех считался признаком небесного благословения. Убеждение монголов в том, что их верховный бог Тенгри повелел им править всем миром, было куда более примитивным, чем исламский призыв к джихаду, но оказывало примерно такое же влияние на людей, обеспечивая сверхъестественную поддержку свойственному людям стремлению к грабежам и завоеваниям.

Когда завоевания прекращались, правителям необходимо было искать новые способы удовлетворять и контролировать в высшей степени мобильных воинов-кочевников, вооруженных до зубов и рассредоточенных на огромной территории. Без грабежей рядовой воин влачил жалкое существование. Но главное – правителям нужно было задабривать племенную элиту и военачальников, которые командовали собственными небольшими армиями (включая и собственные войска) и легко могли взбунтоваться или перейти на сторону правителя соседнего государства. Теперь местным элитам приходилось платить из налогов и дани, которую собирали с завоеванных оседлых народов. Создать эффективные фискальные и административные институты для этих целей бывало непросто. Если правитель хотел, чтобы его режим выстоял, он должен был обеспечивать благополучие завоеванных оседлых народов и легитимизировать свою власть в их глазах. В своих попытках добиться этого монарх рисковал оттолкнуть от себя воинов-кочевников, от лояльности которых зависела его власть.

Даже если правитель и находил баланс, его проблемы порой на этом не заканчивались. Североафриканский философ XIV века Ибн Хальдун посвятил часть своей жизни изучению динамики кочевой политики. Он полагал, что после завоевания оседлых обществ кочевники, которым теперь приходилось ими управлять, теряли свою военную мощь. Они не только становились мягче, но и лишались наступательного порыва и чувства солидарности, которые подпитывали их военные триумфы. Ибн Хальдун рассматривал примеры из Северной Африки, но кочевники Магриба и Сахары были близкими родственниками кочевников степей. Великий иранский визирь государства Сельджукидов Низам аль-Мульк, живший в XI веке в Анатолии, настоятельно советовал сельджукскому султану подталкивать своих подданных-кочевников к постоянной войне с Византией, чтобы они не растеряли боевой дух. Этот разумный совет мог иметь опасные последствия. Именно неспособность или нежелание хуннского правителя положить конец набегам его подданных на империю Хань и привели к губительным китайским кампаниям, которые разорили хунну в 121 и 119 годах до н. э. Кроме того, как бы хорошо кочевой правитель ни управлял своими подданными, угроза могла прийти извне. Столкновения между другими кочевыми образованиями были способны запустить цепную миграцию по степи. Кроме того, порой к миграции приводили даже незначительные погодные колебания в Монголии и восточной степи, где пастбища пересыхали, климат свирепствовал, а кочевники в такой экологической обстановке постоянно жили на лезвии ножа9.

Тремя самыми значимыми степными империями были Хуннская держава, Тюркский каганат и Монгольская империя. Хунну правили Монголией с 209 года до н. э. по 91 год н. э. и господствовали на Таримской равнине, а также в некоторых регионах Северного Китая на протяжении первой половины этого периода. Они стали моделью для будущих степных империй. Их империя появилась главным образом вследствие того, что в 210-х годах до н. э. кочевникам пришлось отражать атаки войска первого императора Китая Ин Чжэна (или Цинь Шихуанди, который, в частности, захватил лучшие пастбищные земли кочевников в Ордосской области чуть южнее реки Хуанхэ. Первым настоящим хуннским императором (ша-ньюем) стал отважный и харизматичный Модэ, который в 209 году до н. э. сместил с престола своего отца, воспользовался гражданской войной, разразившейся в Китае после падения Цинь, и вернул Ордос. Впоследствии он одержал победу над армиями Хань, что привело к заключению мирного договора, выгодного для хунну. Он предусматривал уплату дани, без которой шаньюй не смог бы удержать лояльность своей огромной личной дружины и племенных элит.

Хотя государство хунну никогда не было таким институционализированным, как позднейшие тюрко-монгольские империи, его нельзя считать и просто племенной конфедерацией. Монарх обычно имел решающее слово в военной и дипломатической политике. Он был не просто предводителем войска, но и исполнял религиозные ритуалы и жертвоприношения. Он организовал империю по образу и подобию армии, создав иерархию из теоретически неплеменных десятичных единиц, от групп из десяти до объединений из 20 тысяч домохозяйств. Эти единицы служили военным и административным функциям. Тем не менее, учитывая размеры его владений и отсутствие эффективной бюрократии за пределами царского двора, император неизбежно оставался в высокой степени зависимым от местных вождей, которые на практике оставались наследственными. В конце концов Хуннская держава распалась под натиском китайской армии, когда в государстве разразилась борьба за престолонаследие, а значительная часть хуннской элиты оказалась подкуплена династией Хань10.

Первым шагом к созданию Хуннской державы стал разгром хуннами их основных конкурентов-кочевников юэчжи. Когда хунны вытеснили их с северо-западных окраин Китая, юэчжи по старинной кочевой традиции преодолели более 1200 км в западном направлении в поиске новых пастбищ. Когда Парфянское царство заблокировало им дальнейший путь на запад в Иране, юэчжи повернули на юг, где сопротивление было не таким сильным. Со временем они образовали собственную огромную империю, которая простиралась от Самарканда во Внутренней Азии до восточных границ Индо-Гангской равнины и включала старую столицу Ашоки Паталипутру (Патну). Эта империя вошла в историю как Кушанское царство и просуществовала примерно с 80 года до н. э. до второй половины III века н. э., когда оно пало жертвой агрессии со стороны грозного иранского государства Сасанидов. Более двух веков Кушанское царство играло важнейшую роль в прокладывании и защите длинных азиатских торговых путей. Благодаря кушанам огромное количество китайского шелка перевозилось по территории их царства в порты Индийского океана, откуда затем переправлялось в Аравийский залив, Египет и Средиземноморье. Сохранив элементы своей степной культурной идентичности и оставшись терпимыми в вопросах веры, кушане перестали быть кочевниками на пике развития собственного царства во II веке н. э. Они по-прежнему прекрасно охраняли торговые сообщества в своем государстве. Покровительство кушан буддийским купцам и монахам сыграло важнейшую роль в распространении буддизма из Индии в Китай11.

После падения хунну следующим племенем, создавшим империю в степи, стали тюрки. Первый Тюркский каганат просуществовал с 552 по 630 год н. э. Его восточная половина, которую контролировала китайская династия Тан, в конце 670-х годов взбунтовалась и основала новую (хотя и меньшую) империю, которая просуществовала до 745 года. Значимый и сам по себе, Тюркский каганат также примечателен тем, что зафиксировал первое достоверное появление тюркоязычных народов во Внутренней Азии. Происходящие из Монголии тюрки мигрировали на запад по большей части Северной Евразии, поглощая огромное число других кочевых народов, которые встречались им на пути. Из множества кочевых племен Северной Евразии лишь монголы и венгры сумели противостоять тюркизации и дожили до современности как крупные отдельные народы. Со своей внутриазиатской базы тюрки также распространились по значительной части оседлой Азии. Начиная с XI века тюркские династии на сотни лет установили свою власть над многими землями от Средиземноморья до Северной Индии. Первыми тюрками на Ближнем Востоке стали воины-рабы, которые в IX веке входили в военную свиту аббасидских халифов. Впоследствии тюркские воины-рабы важным образом изменили степную традицию формирования войска. С X века тюрки стали массово переходить в ислам. В последующие столетия союз тюркского военного номадизма и исламской веры оказал колоссальное воздействие на историю Евразии. Основателем Сельджукской династии стал предводитель обитавшего на территории современного Казахстана небольшого войска, который в 985 году перешел в ислам. Его последователей “всюду называли замызганными бедолагами, которых вели вперед отчаяние и неуемная жажда завоеваний”. Впоследствии его потомки создали великую империю в Иране и Анатолии. На смену им пришло столь же незначительное османское войско, которое в начале XIII века бежало от монгольского наступления во Внутренней Азии и основало величайшую и самую долговечную из всех тюрко-исламских империй на берегах Босфора12.

Разумеется, о Сельджукской, Османской и других позднейших тюркских династиях нам известно гораздо больше, чем о первых тюркских империях в степи. Изначально тюрками называли лишь царский род Ашина, но впоследствии так стали называть и его подданных. Язык, на котором они говорили, лег в основу современного турецкого, но в степи существовали и многие другие тюркские наречия. В самом известном мифе о происхождении царского рода Ашина говорилось, что они восходили к хунну и спаслись лишь благодаря чудесному вмешательству волчицы, которая пожалела и спасла единственного выжившего в резне, устроенной воинственно настроенным племенем, а впоследствии родила ему десять сыновей. Самый мудрый и смелый из них – разумеется, Ашина – стал наследственным правителем рода. В различных вариациях подобные легенды, в которых часто фигурировали волки, объясняли происхождение многих других степных династий. Как правило, в них история династии связывалась как с животным миром, так и со сверхъестественными силами.

Тюркские религиозные верования и ритуалы отличались сложностью. Рядовые тюрки проводили ритуалы (например жертвоприношения предкам) прямо дома, не обращаясь к шаманам. Последних вызывали только в чрезвычайных ситуациях – таких как эпидемии, поражавшие людей и животных, когда возникала необходимость в способности шамана воззвать к миру духов и умилостивить его. Правители Ашина (каганы) обращались к шаманам чаще – прежде всего потому, что верили в их способность предсказывать будущее, а следовательно, советовались с ними по военным и политическим вопросам. Но каганы Ашина и шаманы также в некоторой степени конкурировали за религиозное лидерство. Каганы называли себя земными представителями бога неба Тенгри или богини плодородия Умай. Когда правитель как верховный жрец имперского культа приносил ежегодные жертвы Тенгри на священной горе Отюкен в Монголии, шаманы (а также женщины и дети) в церемонии не участвовали. Буддизм проложил дорогу ко многим подданным Ашины, но нажил себе врагов среди элиты из-за пацифистских принципов и поддержки монашества. Если рассматривать долгий период, тюркских воинов-кочевников всегда в большей степени привлекал ислам, который призывал к Священной войне и проповедовал уважение к исламским воинам (гази), исполнявшим свой религиозный долг распространять по свету истинную веру13.

В политической истории Тюркского каганата прослеживаются мотивы, характерные для всего степного мира. Огромная империя возникла практически в одночасье. Недолгое время тюрки господствовали во всей Северной Евразии, от Крыма до Маньчжурии. Например, в 626–630 годах их вмешательство в персидско-византийскую войну сыграло ключевую роль в победе императора Ираклия. Как и их предшественники кушане, тюрки заключали союзы с местными (в основном согдийскими) торговыми сообществами и делали все возможное для стимулирования торговли на дальние расстояния. Но из-за огромного размера государства и низкой плотности воинственного населения удержать эту империю оказалось весьма непросто. В отсутствие унаследованной государственной бюрократической системы принцы из рода Ашина играли роль наместников в отдельных регионах. Это неизбежно приводило к формированию независимых наследственных княжеств. С самого своего возникновения империя была разделена между двумя братьями (Бумыном и Истеми) на Восточный и Западный каганаты. Хотя восточный каган изначально считался старшим из правителей и возглавлял царский род, такая структура просуществовала не более двух поколений. Как всегда, главной причиной нестабильности стала борьба за престолонаследие в Восточном и Западном каганатах. Правил передачи власти так и не сформировалось – главным образом потому, что империя считалась общим имением всего царского рода. В ту эпоху в том регионе никто не имел представления о государстве как совокупности органов публичной власти и институтов, которая могла существовать отдельно от правящей династии. Когда династия гибла из-за постоянной борьбы за престолонаследие, вместе с ней гибла и империя.

Расцвет и упадок степных империй обычно был связан с укреплением и ослаблением власти в Китае. Когда в середине VI века возник Тюркский каганат, Китай был раздроблен. Каганы Ашина собирали огромную дань с враждующих царств на севере Китая. После объединения Китая под властью династии Суй, а затем династии Тан власть тюрков ослабела. Восточный Тюркский каганат был уничтожен в 629–630 годах, когда состоялось прекрасно спланированное вторжение императора Тай-цзуна из династии Тан, стада кочевников не пережили нетипично снежную зиму, а кочевые элиты разозлились из-за того, что каган считался с интересами его согдийских подданных. В 630–679 годах тюрки фактически пребывали под властью режима Тан. Эта власть основывалась на военной мощи, но ее эффективность усиливалась симпатией части тюркской элиты к китайской высокой культуре и китайскому образу жизни. В 670-х годах, когда с запада Тан угрожали тибетцы, тюрки воспользовались возможностью вернуть себе независимость, которую сохраняли до 745 года. Каганы и их советники в так называемом Втором тюркском каганате часто предостерегали население от соблазнов китайской оседлой культуры. Утверждалось, что, лишившись мобильности и воинских навыков своих кочевых предков, тюрки не могли и надеяться выстоять в столкновении с гораздо более многочисленными китайцами. Обосновавшись в городах и закрепившись в храмах, тюрки оказались бы беззащитными перед китайскими захватчиками, “кроме того, учения буддийских и даосских храмов лишь делают людей мягкими и покорными”14. Ибн Хальдун согласился бы с этими предостережениями. Но в конце концов притяжение китайской культуры оказалось слишком сильно, к тому же Второй тюркский каганат вскоре погряз в борьбе за престолонаследие, которая подорвала его мощь и единство.

Самую большую и знаменитую из степных империй создали монголы. Племя ее основателя Чингисхана обитало на северо-востоке Монголии в самом дальнем и суровом восточном уголке евразийской степи. Чингисхан, вероятно, родился в 1162 году и умер в 1227-м. Главным образом благодаря “Сокровенному сказанию монголов” – первой книге, написанной на монгольском языке, – мы знаем о нем больше, чем о любом из предшествующих степных монархов. Однако, хотя “Сокровенное сказание” было написано вскоре после его смерти и порой на удивление открыто повествует о темных страницах истории его прихода к власти, нам все-таки известно о Чингисхане гораздо меньше, чем о многих правителях оседлых обществ, не говоря уже о небольшой группе монархов, которые сами написали книги, позволяющие заглянуть им в душу.

Из “Сокровенного сказания” (и нескольких других монгольских источников) мы узнаем, что “сила его в выносливости, решимости и прозорливости. Он снова и снова показывает, что знает, как совершать набег, когда идти в атаку, когда заключать мир и как управлять союзниками с выгодой для себя”15. По степным меркам Чингисхан был аристократом: он происходил из рода Борджигин, который правил племенем монголов. С другой стороны, своим успехом он был обязан в первую очередь личным качествам и заслугам. После смерти отца, когда Чингисхану было девять лет, ему пришлось отчаянно бороться за жизнь, не говоря уже о том, чтобы в конце концов вернуть себе власть над монголами. Он был, несомненно, харизматичной личностью, способной притягивать людей, которые служили ему верой и правдой. Разумеется, в своем стремлении к власти он также не гнушался жестокости и вероломства. Как и все степные правители, он создал войско из верных последователей разного происхождения. Он разделял с ними все тяготы, пока шел к власти, а затем щедро вознаградил их и назначил на ключевые посты в правительстве и армии. Умело выбирая хороших советников, он прислушивался к их словам. Среди них были те, кто консультировал его по вопросам ведения войн и управления оседлым миром – в этом он был несведущ.

Монгольская военная машина стала самой грозной, какую на тот момент знала история. В ее основе были известные преимущества кочевых армий: многочисленность и выносливость степных лошадей и закалка и мастерство кочевых конных лучников. За тысячу лет, прошедшую с падения хунну, некоторые аспекты вооружения и амуниции кочевников значительно усовершенствовались: появились железные стремена, деревянные седла и еще более сложные составные луки, которые изготавливались из дерева, рога и жил с применением клея и точно поражали цель с 325 метров. В степи паслось огромное количество лошадей, и армия Чингисхана шла в поход, имея по пять коней на человека. Такое преимущество перед вражеской кавалерией позволяло изматывать ее. Благодаря превосходству кавалерии, монгольское войско также получало более качественные разведданные о расстановке сил противника, одновременно лишая вражеских военачальников возможности разузнать, насколько сильно монгольское войско и как именно оно движется.

Под командованием Чингисхана монгольские армии приобрели дополнительные кадры и навыки, необходимые для ведения войн за пределами степи – в первую очередь организация осад. Еще важнее, что Чингисхан установил в армии жесткую дисциплину и координацию на тактическом, оперативном и стратегическом уровнях. В бой монголы шли рассыпным строем, который позволял шеренгам конных лучников выпускать стрелы, отступать назад, снова готовить лук и возвращаться вперед для нового выстрела, что требовало выучки и подготовки, невиданных в Европе до XVII века. Победы поднимали боевой дух, богатая добыча подкрепляла мотивацию, но дисциплина не давала победоносным солдатам мародерствовать в лагере разбитого противника, пока враг не будет окончательно повержен и не обратится в бегство. Мародерство каралось смертью. На более высоком тактическом уровне обманные отступления, которые часто растягивались на многие дни и заманивали измотанные армии преследователей в ловушку, требовали не только дисциплины, но и впечатляющей слаженности маневров различных подразделений. Как в бою, так и при планировании и реализации своих кампаний монгольские военачальники превосходили военачальников всех противников, с которыми сталкивались. Армии передвигались рассеянными частями, которые запутывали врага, заходили во фланги и брали в кольцо, но затем сливались в единое войско на поле боя. Это предвосхищало наполеоновскую установку двигаться по отдельности, но сражаться вместе. Это также предвосхищало принципы блицкрига, в соответствии с которыми скорость передвижения армий, фактор внезапности и масштаб операций парализовали вражеских военачальников. Кроме того, как и при блицкриге, монголы активно применяли тактику устрашения, чтобы предотвратить сопротивление в будущем. Один историк отмечает, что такой резни, какую иногда устраивали армии Чингисхана, свет не видывал со времен Новоассирийского царства16.

Современным историкам, стремящимся “по справедливости” оценивать мир кочевников, не стоит закрывать глаза на жестокость монгольских захватчиков, которые везде сеяли разорение. Но даже это, впрочем, не лишает Чингисхана неоспоримого права считаться одним из величайших императоров-воинов в истории. Хотя все компоненты военной мощи достались ему по наследству, он сплавил их воедино в одной из самых грозных армий всех времен. На протяжении десятилетий он сам водил это войско в бой. После его смерти созданная Чингисханом армия под управлением взращенных им военачальников за период, равный жизни трех поколений, завоевала значительную часть оседлой Евразии. Военные инновации Чингисхана сопровождались политическими мерами, которые подвели монгольское кочевое государство ближе к статусу империи, чем любое другое из государственных образований, ранее существовавших в степи. Если же Чингисхан и прибегал к устоявшимся методам, то развивал их. В частности, стоит отметить размер его войска (кэшика) и спектр его применения, а также реорганизацию армии, которую он разбил на десятичные неплеменные единицы. Хунну уже прибегали к этому на тысячу лет ранее, но Чингисхан пошел еще дальше и превратил в неплеменные даже единицы, состоящие из его монгольских соплеменников. Он также создал подробный свод имперских законов (так называемую Синюю книгу, или “Хухэ дэбтэр”) и руководство по управлению империей для своих преемников. Что касается идеологических основ империи, поразительные триумфы Чингисхана убедили монгольскую элиту, что их великий бог неба Тенгри обязал их завоевать во славу него весь мир17.

Гражданские институты управления достигли наивысшей точки развития в период правления Мункэ (1251–1259) – внука Чингисхана. Чингисхан разделил свою империю на улусы для своих четырех сыновей (Джучи, Чагатая, Угэдэя и Толуя), но назначил Угэдэя своим преемником – великим ханом и верховным правителем. Богатейшие оседлые территории, завоеванные монголами (прежде всего Северный Китай и Иран) не вошли в состав улусов и остались главным образом под центральным управлением. Построив столицу в Каракоруме, Угэдэй разместил там постоянные институты центральной власти. Он также приказал отладить почтовую систему, чтобы обеспечить быструю коммуникацию на всей территории империи. Мункэ продолжил начатое и создал регулярную административную систему, чтобы контролировать улусы, защищать оседлое население от грабежей и взимать одинаковые и умеренные налоги. Один историк отмечает, что если бы политика Мункэ получила продолжение, в Монгольской империи сформировались бы “разветвленный бюрократический аппарат и централизованная власть”18, к чему в XVII веке пришли Османская и Могольская империи.

Учитывая беспрецедентные размеры Монгольской империи, остается лишь гадать, могла ли какая-либо система управления, существовавшая до наступления Нового времени, удержать ее единство достаточно долго. Не возникает, однако, сомнений, что империя не могла выжить, не преодолев типичную для кочевых государств неспособность создать стабильную систему престолонаследия. Чингисхан целиком передал империю Угэдэю, получив согласие остальных своих сыновей, но основатель империи и завоеватель мира обладал властью, которую вряд ли мог получить хоть кто-то из его преемников. После смерти Угэдэя его жена Дорегене стала регентом до признания нового великого хана. Это показывает, какую важную и видимую роль женщины из царской семьи играли в Монгольской империи. Отчасти благодаря ей, а отчасти – собственной репутации, ее сын Гуюк сменил на троне отца, но когда всего два года спустя, в 1248 году, он умер, упорядоченная система престолонаследия рухнула.

В конце концов вместо одного из сыновей Гуюка власть перешла к Мункэ, старшему сыну Толуя, брата Угэдэя. Мункэ одержал победу отчасти благодаря своему несомненному превосходству, но главным образом в силу того, что Толуиды оказались гораздо более искусными в политических вопросах, чем потомки Угэдэя и их сторонники. Кризис престолонаследия разрешился без гражданской войны, однако без заговоров, смещений и казней членов императорской семьи и их приближенных дело не обошлось. Когда в 1259 году умер Мункэ, его братья Хубилай и Ариг-Буга четыре года сражались за престол друг с другом. Во время этой гражданской войны улусы, которыми управляли потомки Джучи, Чагатая и Угэдэя, отказались служить великому хану. Одержав победу в войне, Хубилай сосредоточился на завоевании Китая, даже не пытаясь восстановить единство империи Чингисхана. Хулагу, брат Хубилая, завоевавший Иран, признавал, что тот стоит выше него как великий хан, но фактически китайская и иранская ветви Толуидов управляли независимыми, хотя и союзными государствами. Во многом из-за кровавых конфликтов внутри династии иранская ветвь Чингизидов пресеклась в 1335 году. В 1368 году потомков Хубилая вытеснили из Китая, где их сменила местная китайская династия Мин. В этом случае, однако, монгольскую власть скорее подорвали чума и другие природные катастрофы, не поддающиеся контролю, чем проблемы самой династии.

Истинным наследником Чингисхана стал Тамерлан (Тимур), которого его биограф вполне точно называет “последним из великих кочевников-завоевателей”. Тамерлан, вероятно, родился в 1336 году, то есть спустя более века со смерти Чингисхана. Он происходил из уже мусульманского, но еще кочевого монгольского рода, который обитал в районе Самарканда и имел тесные связи с иранским по большей части оседлым населением города и его окрестностей. Эта область ранее входила в улус сына Чингисхана Чагатая, но к моменту появления Тамерлана на свет Чагататаиды (то есть потомки Чагатая) лишились большинства территорий и всей власти. Тем не менее принадлежность к роду Чингизидов по-прежнему ценилась очень высоко, и потомки великого хана повсеместно признавались единственными, кто имел законное право на престол. Тамерлан завоевал огромную часть Евразии. Он одержал победу над османскими и мамлюкскими армиями в Анатолии и Леванте, разграбил Дели и проник глубоко на территорию Европейской России, где потеснил армию Золотой Орды, которая представляла собой самый западный регион бывшей империи Чингисхана и управлялась потомками его старшего сына Джучи. Незадолго до своей смерти (в 1405 году) Тамерлан планировал завоевание Китая. Тем не менее, чтобы обеспечить себе легитимность, он женился на женщине из рода Чингизидов и почти до самого конца своего царствования называл себя лишь главным слугой своего господина, чагатайского хана19.

В основе целей, методов и идеологических установок Тамерлана лежали пример Чингисхана и монгольское наследие. Не зная грамоты, он отличался острым и быстрым умом, окружал себя учеными и имел огромный интерес к истории. Он также приказал построить целый ряд зданий, которые стали лучшими образцами исламской архитектуры. В нем “личность, намеренно перекликавшаяся с Чингисханом, сочеталась с покровительством религии и культуры, основанным главным образом на персо-исламских нормах”. Ибн Хальдун, который в 1400 году провел с ним 35 дней, вспоминал в своих мемуарах, что “Тимур – один из самых великих и могущественных царей… он очень умен и очень проницателен, он обожает спорить и дискутировать о том, что знает и чего не знает”. За сто лет после смерти Тамерлана его потомки растеряли почти все территории его огромной империи, не в последнюю очередь из-за бесконечных войн за престолонаследие. С другой стороны, они способствовали развитию великолепной литературной и художественной культуры, в которой уникальным образом сочетались тюркские, персидские и исламские элементы. Основатель индийской династии Великих Моголов Бабур гордился своим родством с Тамерланом и Чингисханом и был воспитан в этой тюрко-персо-исламской высокой культуре20.

Глава VIII

Имперская цивилизация и китайская традиция:

династии Тан и Сун

С момента отречения от престола последнего императора из династии Хань в 220 году н. э. до воцарения первого императора из династии Суй в 581 году н. э. Китай был раздроблен на несколько династических царств. Главная линия раздела проходила между Севером и Югом. Под Севером понимался зерновой регион по берегам реки Хуанхэ, а также к северу от нее. Под Югом – регион произрастания риса по берегам реки Янцзы, а также к югу от нее. На протяжении этих трех с половиной веков многие кочевые народы тюркского и монгольского происхождения оседали в северном регионе, и династии, которые создавали государства на севере, были в большинстве своем хотя бы в некоторой степени связаны с тюрками и монголами. Как правило, они сочетали аристократические и военные традиции своих предков с глубоким уважением к высокой культуре Китая. Тем не менее в глазах южных элит эти северные династии оставались полуварварскими, в то время как сердцем китайской культуры и цивилизации они считали свой регион.

Поскольку население северных областей было более многочисленным и более военизированным, стремление к восстановлению единства Китая неизменно зарождалось именно там. В 557–581 годах династия Северная Чжоу сделала ряд шагов к достижению этой цели, но пала после безвременной смерти компетентного молодого монарха, чей наследник был на тот момент еще совсем мал. Как нередко случалось на протяжении предыдущих трех столетий, власть захватил “премьер-министр” Ян Цзянь, который основал династию Суй. В отличие от устоявшихся династий, молодая наследственная монархия не выстояла при столкновении с проблемой, о которой предостерегал Макиавелли, утверждавший, что, назначая премьер-министра, монарх фактически приглашает его узурпировать престол1.

Последующее объединение Севера и Юга силами Ян Цзяня оказалось под угрозой из-за катастрофического провала попыток его сына Ян Гуана завоевать Корею. Здесь можно провести параллели с поражением Наполеона в России в 1812 году. Действуя далеко за пределами своих земель на незнакомых территориях в непривычном климате, армия Суй была разбита противником, который хорошо знал театр военных действий и использовал любые его преимущества при планировании и реализации своих маневров. Колоссальные затраты на эти походы, состоявшиеся в 612–617 годах, и подорванная после поражения репутация императора Ян Гуана пошатнули династию Суй. Повсеместные бунты переросли в гражданскую войну, победителем из которой вышел высокопоставленный чиновник и военачальник Ли Юань. Вошедший в историю как император Гао-цзу, он основал династию Тан, которая правила Китаем в 618–907 годах и часто считается величайшей династией в императорской истории Китая. На пике своего развития в середине VIII века династия Тан управляла огромной империей, которая простиралась далеко на территорию Центральной Азии. Ни одна китайская династия на протяжении последующей тысячи лет не могла сравниться с ней, пока император Хунли из династии Цин (маньчжурской) не покорил регион, который сегодня называется Синьцзян. Но в эпоху Тан также активно шло экономическое развитие и процветала китайская литературная и художественная высокая культура.

Династия Тан, которую основал род Ли, имела смешанное китайско-тюркское происхождение. Ее представители утверждали, что состоят в родстве с великими военачальниками эпохи Хань и основателем даосизма Лао-цзы. В VI веке н. э. семейство Ли/Тан входило в число ведущих аристократических родов на северо-западе Китая, однако не занимало лидирующие позиции в их иерархии. Первая императрица династии Тан происходила из еще более благородного семейства Доу, представители которого на протяжении многих десятилетий вступали в браки с выходцами из разных правящих династий северного региона. Вторым императором эпохи Тан стал ее сын Тай-цзун, который вобрал в себя смешанные китайские и тюркские традиции родов Ли и Доу.

Блестящий каллиграф и поэт, Тай-цзун прекрасно разбирался в китайской классической литературе и истории. Кроме того, он искусно стрелял из лука и мастерски держался в седле. Тай-цзун сознательно, но вместе с тем естественно воплощал в себе целый ряд идентичностей. В его стихах, служивших важным источником легитимности в глазах китайской элиты, которая ценила поэзию выше любых других литературных и художественных форм, моральная серьезность северного конфуцианства сочеталась с южным поэтическим стилем и частыми аллюзиями к южным красотам и пейзажам. Тай-цзун владел китайским и серби (диалектом монгольского), а также, возможно, разговорным турецким. Он обменивался изящными поэтическими посланиями со своими китайскими советниками и клялся в кровном братстве тюркским военным предводителям. Он стал императором Китая в 626 году и после завоевания Тюркского каганата в 630 году был провозглашен Небесным каганом степных земель и народов на великолепно срежиссированном племенном собрании. Китайские и тюрко-монгольские представления о монархе как ставленнике небес имели много общего, но Тай-цзун также вжился в роль императора, власть которого простиралась на весь известный человеку мир: “Он держался как истинный император и при дворе был грандиозен и великолепен. Чрезвычайно эмоциональный и вспыльчивый, он багровел от ярости и вселял страх во всех приближенных. Своим успехом в отношениях с тюрками он обязан во многом собственной напористости и героическому ореолу”. В мире степных кочевников личная харизма и личная верность обычно ценились выше, чем верность институтам и идеологиям. Тай-цзун и внешне, и внутренне отвечал критериям кочевого императора-воина.

Во время гражданской войны, которая предшествовала окончательному закреплению Тан на троне, император Гао-цзу признавал своего старшего сына, рожденного императрицей, своим наследником. Он сделал это в соответствии с конфуцианскими представлениями о старшинстве и престолонаследии. Но после окончания войны Гао-цзу словно бы вернулся к степной и тюркской традиции позволять своим сыновьям бороться за престол. Он никак не поддержал притязания старшего сына на власть. Он лишь удостоверился, что противостояние не выйдет за пределы столицы и дворца, не позволив ни одному из сыновей заручиться поддержкой в империи. Поскольку любые столкновения, выходившие за стены дворца, могли перерасти в гражданскую войну и погубить династию, это было весьма разумно. Когда Гао-цзу взбунтовался против Суй в 616 году, ему исполнился 51 год, поэтому вопрос о престолонаследии не терпел отлагательства. Новая династия Тан не обладала достаточной легитимностью, и ей было не выжить без компетентного наследника на троне. В 626 году конфликт разрешился: принц Ли Шиминь, будущий император Тай-цзун, заманил в ловушку и убил двух своих старших братьев у дворцовых ворот. Возможно, Гао-цзу поверил Ли Шиминю, который заявил, что братья пытались его отравить (и поверил, вероятно, не зря), но, как бы то ни было, он, очевидно, смирился с гибелью сыновей и своей отставкой. Ему был 61 год, и можно предположить, что он даже обрадовался возможности с честью уйти на покой, которую ему предоставил Тай-цзун. Безусловно, он возликовал, что опасный вопрос о престолонаследии разрешился и будущее его династии оказалось в надежных руках2.

Тай-цзун был несомненно одним из величайших императоров в истории. Грозные китайские монархи более поздних эпох, например Хубилай из династии Юань (монгольской), Хунли из династии Цин (маньчжурской) и Юнлэ из династии Мин, во многом ориентировались на него. Ведущий западный эксперт по китайской военной истории называет его “гением” и “одним из самых титулованных военачальников во всей китайской истории”, но Тай-цзун также был чрезвычайно эффективным администратором и политическим лидером. Он “явно имел вкус к драматическим и ярким жестам” и был главным пропагандистом режима. В 628 году многие провинции пострадали от нашествия саранчи. Оплакивая несчастья своих подданных-крестьян, император в присутствии множества людей съел саранчу, сказав при этом насекомым: “Люди нуждаются в зерне, как в самой жизни, а вы пожираете его. Ешьте лучше мои кишки и легкие”. Эта и другие истории о Тай-цзуне предавались широкой огласке, глубоко проникали в фольклор и укрепляли легитимность императора, который постепенно обретал все большую славу3.

Тай-цзун завоевал репутацию как блестящий полководец во время гражданской войны, когда его военный гений сыграл решающую роль в победе Тан. Он с 19 лет командовал армиями. Возникший из-за гражданской войны хаос существенно ослабил Китай и открыл его для вторжения тюрков, войска которых едва не заняли столицу Чанъань в 620 и 626 годах. Во втором случае китайцы дорого откупились от тюркского кагана, что Тай-цзун счел глубоко унизительным. Используя борьбу за престолонаследие в Тюркском каганате и влияние засухи на лошадей кочевников, Тай-цзун быстро повернул ситуацию в свою пользу. За четыре года его контрнаступление уничтожило Тюркский каганат и обеспечило Тан господство на северных приграничных территориях. Единственное поражение Тай-цзун как военачальник потерпел в своей первой кампании в Корее в 645 году, когда столкнулся с той же неблагоприятной комбинацией расстояния, климата и логистики, которая погубила последнего императора из династии Суй. Тай-цзун умер в 648 году, готовя новое масштабное наступление, чтобы поставить Корею на колени. Хотя существовали и веские стратегические причины подчинить Корею власти Тан, важнее в этом случае были соображения личного престижа и легитимности династии.