В тени богов. Императоры в мировой истории

В сравнении с северной степной границей, Корея имела меньшую значимость, поэтому крупные вторжения, организованные династиями Суй и Тан, привели к необоснованному расходованию ресурсов. Победы Тай-цзуна на северном фронте, напротив, открыли дорогу к серьезной китайской экспансии далеко на северо-запад. Одним из следствий этого было восстановление евразийского Шелкового пути. Впрочем, стратегические последствия китайской экспансии были важнее увеличения объемов внешней торговли. Обосновавшись на границах Внутренней Азии, китайцы получили возможность собирать информацию о своих ближних и дальних соседях, а также проводить искусную, но малозатратную дипломатическую политику по принципу “разделяй и властвуй”, чтобы гарантировать безопасность имперских границ. Экспансия обеспечила Тан контроль над горными перевалами и плодородными коридорами, которые вели из степи прямо в сердце Китая. Господство над этими двумя ключевыми стратегическими пунктами означало, что отныне безопасность обходилась дешевле. Контроль над просторными пастбищами к северу от Хуанхэ позволил династии создать сеть “фермерских хозяйств”, где сосредоточивались, разводились и тренировались лошади, верблюды и мулы. В 725 году в этих хозяйствах содержалось около 430 тысяч лошадей и 336 тысяч других животных. Поскольку лошади имели первостепенное значение при ведении войн на северном степном фронте, а верблюды и мулы использовались на войне для перевозки грузов, обладание этими северными пастбищами имело колоссальное стратегическое значение для династии Тан.

В своих кампаниях Тай-цзун всегда пытался заставить противника перейти в наступление, чтобы получить отсрочку и измотать вражеское войско благодаря умелому использованию оборонительных сооружений и разрушению коммуникаций силами легкой кавалерии. Терпение, осторожность и хитрость дополнялись тщательным планированием военных операций, поставок и логистики. К лучшим качествам Тай-цзуна относились его способность к стратегическому планированию кампаний, а также умение выбирать себе в помощники первоклассных военачальников. Тай-цзун тонко чувствовал момент, прекрасно разбирался в психологии и инстинктивно нащупывал у противника слабые места. Наступательная и оборонительная тактики в его представлении были равноправны, и, чтобы победить, необходимо было правильно их сочетать. Когда наступал момент для контратаки, осторожность превращалась в опасную и уверенную агрессию. Тай-цзун в атаке был беспощаден и затем применял свою быструю кавалерию, чтобы обратить разбитого противника в бегство. Тай-цзун был отважным воином и подавал пример другим на поле боя, но при этом не был склонен к безрассудству на манер Александра Македонского. Он был воспитан в китайской традиции холодного и реалистического военного планирования, которая восходила к Сунь-цзы и еще дальше вглубь веков. Он понимал, что война – это не игра в кости и тем более не арена для борьбы мужских эго. Ее нужно анализировать, рассчитывать и планировать. Но главное – она всегда должна служить реалистичным политическим целям. В отличие от Александра, Тай-цзун остро чувствовал ответственность за судьбу своей династии и сообщества, которым управлял он сам и другие ее представители4.

В эпоху Тан подавляющее большинство государственных чиновников назначалось по рекомендации министров и провинциальных элит. Существовала и система экзаменов, которая открывала путь в чиновничество небольшой доле “чужаков”, способных дослужиться до высоких постов. Тай-цзун беседовал с каждым кандидатом на сдачу ежегодного столичного экзамена, самого ответственного из всех. Благодаря этому он узнавал и впоследствии назначал на должности некоторых из лучших молодых чиновников империи. Он также старался лично оценивать подготовку кандидатов на должности губернаторов провинций и выбирать среди них самых достойных. Но главное – он демонстрировал великолепное чутье при выборе министров, формируя стабильный ближний круг надежных и мудрых советников, которые верой и правдой служили ему на протяжении его 22-летнего правления. В эту группу входили люди, которые прежде служили его отцу и братьям, а также те, кому он сам давно оказывал покровительство.

Тай-цзун был предан своей императрице-консорту Вэнь-ди (урожденной Чжан сунь), которая не играла очевидной политической роли, но помогала ему контролировать эмоции. Ее брат, Чжансунь У-цзи, был давним и ближайшим другом императора и, вероятно, его самым влиятельным советником. Умный и прагматичный Фан Сюаньлинь, опытный чиновник, который в течение жизни занимал различные высокие посты в центральной и провинциальной администрации и был мастером составления официальных документов, оставался верен Тай-цзуну весь период его правления. Не менее важна для императора была и поддержка полководца Ли Чжи, который в эпоху Суй был чиновником средней руки и происходил из скромной семьи, но перешел на сторону Тан и зарекомендовал себя как блестящий военачальник, безгранично преданный Тай-цзуну и его династии. В 626–641 годах Ли Чжи начальствовал в важнейшей Тайюаньской области, которая и защищала столицу (Чанъань) от набегов кочевников с севера, так и контролировал самые грозные военные силы в непосредственной близости от Чанъаня. Однажды Тай-цзун отметил, что Ли Чжи гораздо лучше Великой стены справляется со сдерживанием тюрков, но контроль этого верного полководца над всеми вооруженными силами в столице и рядом с ней также обретал огромную значимость в моменты политической нестабильности и слабости. Отслужив 15 лет в Тайюане, Ли Чжи перебрался в Чанъань, где занял пост военного министра и главного императорского военного советника. За отдыхом два величайших солдата империи любили обсудить прошедшие кампании и факторы военного успеха. Что касается побед в сражениях, они сходились во мнении, что главное – сдержать противника и заставить его принять бой в такое время и на такой местности, чтобы с выгодой использовать свои преимущества и его слабости.

Отдельную группу формировали более консервативные конфуцианские ученые-чиновники, которые занимали высшие посты в цензорате и личном секретариате императора – так называемой Коллегии литературных наук. Цензорат как ветвь китайского правительства был унаследован у династии Хань и пережил все последующие династические перемены до падения китайской императорской монархии в 1911 году. Он частично выполнял функции прокуратуры и надзирал за тем, чтобы не только чиновники, но и монарх соблюдали конфуцианские этические нормы, а также бюрократические правила и установки. В некотором смысле цензоры играли при императоре такую же роль, какую при дворе европейских королей исполняли шуты, имеющие право говорить монарху правду, но китайские цензоры подходили к своей работе со всей серьезностью и строгостью. В политическом порядке без общественного контроля и автономной правовой системы цензоры в определенной мере представляли мнение конфуцианской элиты. Сообщать императору суровую правду порой бывало опасно, но монарх, который оставался глух к цензорам или преследовал их, терял легитимность, в связи с чем возникали слухи, что правящая династия может лишиться Небесного мандата.

Должность старшего цензора на протяжении большей части правления Тай-цзуна занимал Вэй Чжэн. В первые годы после прихода к власти Тай-цзун показывал себя с наилучшей стороны, стараясь загладить свои прегрешения в глазах конфуцианцев, которые полагали, что, убив братьев и сменив на престоле отца, он поступил недостойно. Император вел скромную жизнь и часто полагался на советы министров. Разумеется, с годами Тай-цзун начал жить на широкую ногу и обрел уверенность в собственных суждениях. Он стал меньше прислушиваться к критике Вэй Чжэна и других цензоров, которые указывали на его растущее высокомерие и самовлюбленность. Важно отметить, однако, что Тай-цзун далеко не всегда обращал внимание на критические высказывания в свой адрес, но никогда не наказывал цензоров за них. Этим он отличался от большинства имперских властителей всех времен. Порой Тай-цзун даже вносил коррективы в свое поведение, например, не позволял своей любви к охоте вредить сельскому хозяйству и фермерам. Его очень заботило, каким он войдет в историю, и он часто настаивал, чтобы его придворный летописец Чу Суйлян вносил изменения в дворцовую хронику (которая служила главным источником для официальной истории династий), чтобы улучшить свой образ в глазах потомков. Чу Суйлян был талантливым и знаменитым ученым, историком и каллиграфом. Он всячески старался свести количество таких изменений к минимуму и убеждал Тай-цзуна, что его репутация окажется под ударом, если об этих манипуляциях узнает общественность. Император не всегда прислушивался к его советам, но и не обижался на них. Он доверял Чу Суйляну и восхищался им, и тот в последние годы жизни Тай-цзуна стал весьма влиятельным членом ближнего круга советников императора5.

Тай-цзун интересен для изучения не только в силу его значимости и славы. Его многочисленные сочинения позволяют составить представление о его характере и понять, какими ему виделись задачи императора, с какими проблемами он сталкивался и какие возможности ему открывались. Даже его поэзия помогает нам увидеть в нем не только императора, но и человека. Во многих его стихах говорится о конфликте между роскошью и соблазнами, окружающими императора, и идеалами ответственности, сдержанности и бережливости, к которым ему предписывало стремиться конфуцианство. Взывающий ко всем его чувствам гарем с прекрасными женщинами, экзотическими ароматами, страстными танцами и переливающимися шелками контрастировал со строгой дисциплиной военного командования в степи. В своих стихах и прозе Тай-цзун проявляет озабоченность недолговечностью большинства китайских династий и заявляет, что династия Тан должна продержаться у власти достаточно долго, чтобы повторить достижения Хань. Но в некоторых стихотворениях говорится о мечте стареющего монарха о спокойствии и понимании в хаосе его напряженного графика: Тай-цзун ночами ищет звезды и луну и пишет, что в империи на протяжении его правления царил мир, и это оправдывает жертвы, на которые он вынуждал идти и своих подданных, и самого себя6.

Самыми важными сочинениями Тай-цзуна для изучения истории императорской власти стали два длинных документа, один из которых он написал в 626 году вскоре после восшествия на престол, а другой – в последние месяцы правления в 647-м или в начале 648 года. Первое сочинение известно под названием “Золотое зерцало”. Второе, по сути представляющее собой завещание, адресованное наследнику и министрам Тай-цзуна, иногда называют “Правилами императоров” (“Ди фань”). Идеи, выраженные в обоих документах, повторяются и порой дополняются в сборнике бесед Тай-цзуна с его главными советниками, который был составлен после смерти императора[16]7.

В “Золотом зерцале” только что коронованный молодой монарх выступает в конфуцианском тоне. Несомненно, он жаждет легитимизировать свою власть в глазах чиновников, но это не значит, что он совсем не разделяет описываемых идеалов. Император, пишет Тай-цзун, должен воспитывать добродетель, мудрость и сдержанность. Ему не пристало жертвовать благополучием своего народа ради собственной тяги к развлечениям, отдыху и роскоши. Обычные люди отчаянно нуждаются в учителях и наставниках, чтобы вести добропорядочную и добродетельную жизнь. Император – верховный учитель своего народа. Главный урок он преподает, когда самолично является примером мудрости, добродетели и самодисциплины. Одна из сложнейших его задач – найти достойных и компетентных министров: “Мудрый государь ищет талантливых, подобно тому как засыхающие всходы ждут дождя”. Император не должен бояться назначать министров, которые умнее его самого. Ему следует создавать им такие условия, в которых они будут давать ему честные советы и высказывать критику:

Если же [государь] закроет дорогу достойным и честным [людям], то верных непременно останется мало, а если [он] откроет путь лицемерию и угодливым речам, то льстецов обязательно будет в избытке.

В соответствии с конфуцианской традицией Тай-цзун пишет, что если император ведет себя недостойно, например если он “невнимателен и нерадив по отношению к божествам, ветры и дождь будут ответом на его жестокость”8.

Тай-цзун был не безгрешен. К моменту своего восшествия на престол в возрасте 26 лет он уже семь лет занимал высокие посты в военном командовании, правительстве и при дворе. Император, писал он, не может просто следовать моральному кодексу конфуцианского благородного мужа. Одной добродетелью не обеспечить безопасность имперских границ, интересы государства и общества должны стоять превыше всего. Хотя во всем требуется умеренность, род людской нужно закалять твердостью, а при необходимости и жестокостью:

Если [государь] заботится [лишь] о великодушии и снисходительности, то законы и уложения не будут действенны.

Людей в целом и эффективных министров в частности не пристало делить на хороших и плохих. Нужно принимать человеческие несовершенства и выбирать людей, подходящих для конкретной работы. Императору не стоит ожидать любви. Он всегда в центре внимания и потому неизбежно становится объектом бесконечной критики. Его успехи списываются на удачу, а провалы – на глупость и злой умысел. Следуя совету одного министра или одной группы, он всегда вызывает неприязнь и зависть со стороны других. Если он слишком прост в общении с чиновниками, то его подданным приходится несладко. Если он слушает друзей и близких, осуждающих министров, то справедливости и эффективности государству не видать. Но министры могут быть коварны и вероломны, поэтому императору нужно сохранять бдительность. Явно намекая на недавние события, Тай-цзун отмечал, что министров следует сурово наказывать, если они говорят о своем несогласии с выбором компетентного наследника и отдают предпочтение слабаку, которым легче управлять. Но прежде всего правитель должен помнить о хрупкости и недолговечности человеческой и особенно политической жизни: “Тот, кто поутру доволен, к вечеру тревожится”. Тай-цзун завершил свое послание к министрам такими словами: “Нынче [я] грубо излагаю свои краткие суждения, чтобы показать, что у меня в мыслях и что меня заботит”9.

Второе наставление Тай-цзун написал через 21 год на посту правителя. В 640-х годах он столкнулся с серьезными трудностями. Провал вторжения в Корею в 645 году стал его первым значимым поражением в войне. Но главное, что император столкнулся с вековечным кошмаром стареющих монархов – вопросом о престолонаследии. Сразу после восшествия на престол Тай-цзун назначил наследником своего старшего сына, рожденного императрицей. Это позволило ему продемонстрировать уважение к конфуцианским принципам и стать образцовым монархом в глазах китайской элиты. Но к 640 году – по крайней мере если верить официальной хронологии – наследник стал проявлять признаки психической неуравновешенности. Китайским придворным претила его любовь ко всему тюркскому, не говоря уже о заведенном им гомосексуальном романе. Чувствуя, как нарастает гнев отца, наследный принц составил довольно жалкий план сместить Тай-цзуна и был отправлен в тюрьму.

Попытки императора найти другого зрелого и компетентного наследника среди старших сыновей провалились: по крайней мере в одном случае вокруг принца, которому Тай-цзун в тот момент отдавал предпочтение, быстро возникла опасная фракция. Наконец, предчувствуя дурное, император уступил своим самым надежным советникам и назначил наследником 15-летнего принца Ли Чжи, которого отправил к проверенным наставникам, чтобы они подготовили его к будущей роли. Императрица к тому времени уже умерла, и больше всего в этом вопросе Тай-цзун доверял мнению ее брата Чжансунь У-цзи. Существенную роль в подготовке Ли Чжи сыграл и сам император: наследнику выделили покои рядом с покоями отца, и он вместе с Тай-цзуном присутствовал на советах и аудиенциях. Тай-цзун обучал сына управлению государством в их личных покоях, а затем на публике интересовался его мнением и хвалил его суждения. Тем не менее до самой своей смерти в 648 году Тай-цзун не мог отделаться от глубокого страха, что характер его сына-подростка, не говоря уже о его недостаточной зрелости, не позволит ему стать успешным императором и обеспечить выживание династии Тан. Таков контекст, в котором следует трактовать второе наставление Тай-цзуна – “Правила императоров”.

Тай-цзун адресовал “Правила” и своему сыну, и наставникам наследника, и будущим министрам. Император писал:

Когда мне было восемнадцать лет, я жил среди людей и знал все правды и неправды об их усталости и страданиях. И все же, когда я занял Великий престол и мне пришлось принимать решения о судьбах мира, я не сумел избежать ошибок. Но насколько больше их будет у наследника моего, который родился и вырос за стенами дворца? Поскольку он никогда своими глазами не видел тягот простого народа и своими ушами не слышал его жалоб, как ожидать от него, что он не впадет в высокомерие и не будет склонен к праздности? И наставлять его стоит со всей строгостью.

Своему сыну Тай-цзун написал, что юность и воспитание не позволяют ему понять, как быть правителем, руководить министрами, разбираться в реалиях повседневной жизни его подданных и внимать их нуждам. Хорошему правителю следует прежде всего прекрасно разбираться в людях, но обрести этот навык сложнее, чем любое другое знание и мудрость, “и это нужно обязательно учитывать”10.

Во многом “Правила императоров” повторяют “Золотое зерцало” и беседы Тай-цзуна с министрами. Прежде всего, в них снова перечисляются личные качества и идеалы, принципиально важные для эффективного, но добродетельного правления. Однако в завещании ощущается спешка и пессимизм, поскольку он вспоминал о своих трудностях и размышлял о том, какая огромная ответственность скоро ляжет на плечи его юного наследника. Император писал, что “государство – это священный сосуд”, и потому монарх несет перед Небом ответственность за его сохранность. Божественная в одном смысле, империя также создавалась усилиями монархов, начиная с легендарного Желтого императора, но также отцом и дедом Ли Чжи. Им наследник тоже многим был обязан. Имперские посты должны были казаться его подданным величественными священными горами, “высокими, недвижимыми и исполненными достоинства”. Монарх должен был вселять трепет, чтобы его приказы слышались и исполнялись по всей огромной империи, но вместе с тем проявлять великодушие и ценить свой народ. Высокие идеалы и прекрасная самодисциплина должны были сочетаться с реализмом и гибкостью в руководстве министрами. Мы не можем сказать, какое влияние эти предостережения и наставления оказали на наследника Тай-цзуна, который был еще подростком. Было бы странно, если бы его – как и многих других наследников императорских престолов – порой не поражала тяжесть будущей ответственности. Тай-цзун был самоотверженным и добросовестным наставником. Тем не менее у его сына наверняка не только проскальзывали мысли о том, что он, возможно, не справится со своей будущей ролью, но и возникали опасения, что он никогда не сможет сравниться со своим великим отцом.

Помимо нравственных поучений, Тай-цзун включил в свое сочинение и практические советы, основанные на его многолетнем опыте в политике и администрировании. Опаснее лести и личных амбиций, по его мнению, были всевозможные клики и фракции: “Объединяясь в группы, – писал Тай-цзун, – [чиновники и придворные] поддерживают друг друга (в своих коварных устремлениях), и нет такого места, куда они не могли бы проникнуть. Предвзятые и слепые к общим принципам, они работают вместе”. Тай-цзун ссылается на древнюю мудрость: “Узнать – нетрудно, а вот воплотить – нелегко”. Внедрить политику было гораздо сложнее, чем разработать ее. Но сложнее всего было привести ее к успешному завершению. Руководя людьми и институтами, правитель сталкивался с бесконечной чередой проблем, но ему не пристало колебаться, впадать в отчаяние и идти по простому и соблазнительному пути потакания себе, праздности и невыполнения собственного долга. Все люди должны следовать истинному Пути, чтобы вести достойное и осмысленное существование. И тяжелейший Путь лежит перед императором. Тай-цзун подходил к своим задачам столь же серьезно, как Марк Аврелий. Он проповедовал такие же иерархические и, говоря современным языком, элитистские ценности. В целом оба императора справлялись с возложенными на них задачами превосходно. Но характер и идеалы Тай-цзуна не вынуждали его подавлять свои эмоции в той же степени, в которой это приходилось делать Марку Аврелию. Все всякого сомнения, он больше наслаждался жизнью, чем его древнеримский визави11.

Когда в 649 году Тай-цзун умер, его благополучно сменил 21-летний принц Ли Чжи, который принял тронное имя Гао-цзун. Новый монарх был прекрасно подготовлен, благонамерен, добросовестен и, очевидно, не глуп. Но при этом он был не таким волевым, как отец, а также не отличался физической силой. В первые годы правления молодой император вполне закономерно держал в благоговейном страхе оставшихся со времен Тай-цзуна опытных министров, возглавляемых дядей Гао-цзуна по материнской линии Чжансунь У-цзи. Впоследствии он оказался во власти своей грозной императрицы-консорта У Цзэтянь. Увлекшись последней, Гао-цзун отодвинул на второй план свою первую императрицу, которая, хоть и была бездетна, происходила из весьма влиятельного и благородного семейства Ван. Это возмутило большинство советников Гао-цзуна, включая и его дядю. В результате Чжансунь У-цзи вынудили отправиться в изгнание, а затем, в 654 году, и покончить с жизнью. Его сыновья были казнены, они стали первыми из многих, кто погиб, осмелившись встать на пути у амбициозной У Цзэтянь. При жизни Гао-цзуна женщина зависела от него. Но здоровье императора пошатнулось после перенесенного в 660 году инсульта, и он стал сам зависим от жены. Власть У Цзэтянь росла, и вместе с ней росли ее амбиции. К ней постепенно примыкало все больше компетентных чиновников и придворных. После смерти Гао-цзуна в 683 году его жена заняла главенствующее положение среди министров и в политике Тан, сначала стоя за спиной сына, который занимал престол, а затем став полновластной императрицей и основательницей новой правящей династии – Чжоу. Последующие пятнадцать лет У Цзэтянь правила как единственная полноправная императрица в китайской истории.

До наступления Нового времени все династии и культуры, описанные в этой книге, отличались мизогинией. Мужчины в них повсеместно занимали более высокое положение, чем женщины. Правители-мужчины могли практически не сдерживать свое половое влечение. Даже в моногамных христианских династиях любовниц и незаконнорожденных детей монарха не просто терпели, а уважали. Пока любовные похождения правителя-мужчины не приводили к серьезным провалам в политике и распределении благ, они не вызывали возражений. Единственный поистине смертный грех монарх совершал, когда менял порядок престолонаследия, попав под влияние любовницы. Женское половое влечение, напротив, сдерживалось, осуждалось и вселяло страх. Не считая некоторых исключительных ситуаций (прежде всего когда мать выступала регентом при своем малолетнем сыне), пришедших к власти женщин старались этой власти лишить. Основанием для этого почти всегда становились шокирующие и, как правило, ложные обвинения в распущенности. В среде китайских конфуцианских ученых и сановников мизогиния была доведена до предела. Но именно они написали большинство исторических книг, поэтому не стоит удивляться, что созданный ими образ У Цзэтянь оказался ужасным и отвратительным. Не стоит забывать об этом, когда мы изучаем ее биографию и правление, но главное – когда речь заходит о ее сексуальной жизни.

Тем не менее обойти вниманием эту сторону личности У Цзэтянь было бы огромной ошибкой. Без этого невозможно составить полное представление о неординарном человеке и узнать, как будущая императрица на самом деле пришла к власти. Более того, так за скобками останется и ключевой элемент в динамике императорской монархии. Основная мысль проста: сексуальная привлекательность редко имела связь с позициями, которые занимали монархи и министры мужского пола, и редко влияла на их власть. Это относилось также к некоторым влиятельным женщинам: в первую очередь к сестрам и дочерям монарха, но главное – к его матери. Благосклонностью и покровительством также пользовалось небольшое число любимых бывших гувернанток. Но в подавляющем большинстве случаев благосклонность, покровительство и власть в императорских монархиях женщинам приносила именно сексуальная привлекательность. Даже христианская королева обладала гораздо большей властью, если привлекала мужа в постели и имела с ним эмоциональную связь. Бывали случаи, когда наложницы и любовницы даже убеждали своих любовников царских кровей сделать их сыновей наследниками, в результате вживаясь в роль королевы-матери и занимая самое высокое положение, какое только могла занять женщина при абсолютном большинстве королевских дворов. У Цзэтянь – один из ярчайших примеров этого.

У Цзэтянь “была исключительно одаренной, имела природную склонность к политике и блестяще манипулировала властью при дворе. Своим феноменальным возвышением она обязана острому уму, напористости и умению великолепно разбираться в мужчинах, а также беспощадности, бесцеремонности и политическому оппортунизму”. Императрица была поистине неординарным и исключительным человеком, но чтобы понять, какую жизнь она вела, нужно также разобраться в культуре танской элиты, к которой она принадлежала. Некитайский элемент в структуре этой элиты, изначально имевший кочевое происхождение, оказывал серьезное влияние на свободу и общественное положение женщин, что резко контрастировало с конфуцианским идеалом, который требовал полностью подчинять женщин мужчинам, чтобы они не покидали пределов внутреннего семейного мира. В эпоху Тан благородные женщины вращались в смешанной среде и открыто участвовали в придворной политике. Они даже играли в поло и наслаждались немалой сексуальной свободой – к огромной досаде конфуцианцев12.

У Цзэтянь родилась в 624 году. Ее отец, У Шихоу, был торговцем средней руки, который пользовался доверием и покровительством основателя династии Тан Гао-цзу с того времени, когда будущий император еще служил династии Суй. Он всю жизнь верой и правдой служил Гао-цзу, и со временем это принесло ему пост одного из старших министров в правительстве Тан, богатство и аристократический титул. Затем У Шихоу женился на женщине из семьи Ян, побочной ветви бывшей правящей династии Суй. Поначалу в обществе эпохи Тан господствовали старые благородные семейства Северного Китая, но мужчины, которые дослужились до высоких постов в бюрократической системе и армии Тан, вливались в эту элиту часто через брак. Разумеется, без трений не обходилось: на саму У Цзэтянь, дочь торговца, выходцы из великих аристократических родов поначалу смотрели свысока. Она об этом не забыла и впоследствии заставила некоторых аристократов поплатиться за свою заносчивость.

Не имея сыновей, ее заботливая мать дала своим дочерям прекрасное образование: они разбирались в поэзии, истории и буддизме. В дополнение к этому У Цзэтянь была красива и умна, что в совокупности делало ее весьма привлекательной девушкой. В результате в 637 году, когда ей было 13 лет, император Тай-цзун взял ее в гарем в качестве младшей наложницы. Хотя она не имела особого влияния на Тай-цзуна, который отдавал предпочтение более скромным женщинам, ее звездный час настал тогда, когда 15-летний принц Ли Чжи в 645 году поселился в соседних покоях с отцом, чтобы начать подготовку к роли монарха. Принц, который был на четыре года младше У, влюбился в наложницу без памяти и до конца жизни оставался в плену ее сексуальных чар и обаяния. Их последняя дочь, принцесса Тайпин, родилась в 664 году, когда У Цзэтянь было уже 40 лет. Хотя порой Гао-цзун (бывший принц Ли Чжи) негодовал из-за жестокости жены по отношению к любому, кто вставал у нее на пути, император был не в силах противостоять столь сильной и притягательной личности и даже не думал о том, чтобы жить без нее.

Когда в 683 году Гао-цзун умер, императрица У еще не обладала безграничной властью при дворе, а также в высших кругах бюрократии. Если бы ее старшего сына, компетентного и популярного наследного принца Ли Хуна, в 675 году не настигла безвременная смерть, ей, вероятно, пришлось бы уступить ему свое место. Ее третий сын, принц Ли Сянь, который по восшествии на императорский престол принял имя Чжун-цзун, был гораздо более слабым противником. Существуют сомнения, правда ли он был сыном Гао-цзуна и У. Всякий раз, когда жена была беременна, Гао-цзун брал в качестве второй наложницы ее старшую сестру, известную под именем госпожа Хань, и Чжун-цзун на самом деле мог быть ее сыном. Вероятно, вопрос о происхождении нового императора для императрицы У Цзэтянь был куда менее важен, чем то, что он был очарован своей женой, которая происходила из влиятельного аристократического рода Вэй. Стоило Чжун-цзуну взойти на трон, как он сразу назначил первым министром своего тестя и осыпал милостями других родственников жены. Это разозлило не только императрицу У Цзэтянь, но и ключевых министров, поэтому ей не составило труда собрать коалицию, которая через два месяца сместила Чжун-цзуна с трона и посадила на него младшего сына императрицы – принца Ли Даня, принявшего тронное имя Жуй-цзун.

Ли Дань не имел ни политического опыта, ни политических амбиций и полностью зависел от матери, которая всегда считала его своим любимчиком. Сначала у нового императора были хорошие отношения с матерью, но, когда начала формироваться оппозиция ее очевидному желанию захватить престол, У Цзэтянь стала относиться к сыну с подозрением. Хотя он пережил ее правление, находясь, по сути, под почетным домашним арестом, его жену и старшую наложницу (мать будущего императора Сюань-цзуна) казнили по ложным обвинениям. Казнены были и сотни представителей побочных ветвей династии Тан. Тот факт, что элита не оказала существенного сопротивления, когда У Цзэтянь отняла власть у собственного сына и основала новую династию, кое-что говорит об относительной слабости династической легитимности в китайской истории. Несомненно, казни и пытки, которым подверглись все предполагаемые враги, сыграли немалую роль в таком развитии событий, но элита молчала не только из страха. Хотя контексты и различались, в Китае, как и в Древнем Риме, династии меркли в сравнении с империей, ее мифами и ее традициями.

Когда Гао-цзун умер в 683 году, императрице У было 59 лет. Тем не менее в период вдовства она завела несколько любовников, по крайней мере одного из которых она унаследовала от тети ее мужа. Впоследствии конфуцианские критики называли всех ее любовников юнцами, которые удовлетворяли ее вожделение и использовались, несомненно, только для утех. Но некоторые из тех, кого так описывали, в частности архитектор Сюэ

Хуайи, явно были для императрицы умными и интересными компаньонами, а не просто любовниками. Не стоит сомневаться, что У Цзэтянь имела большие сексуальные аппетиты и была весьма привлекательна. Она славилась тем, что умело использовала косметику и долго не теряла красоты. При этом императрица всегда глубоко интересовалась колдовством и верила в сверхъестественное. Она изначально проявляла благосклонность к даосизму, который традиционно связывался с династией Тан, но с годами, по мере того как внутри нее нарастал страх неминуемой смерти, она проникалась все большей симпатией к религии, изобилующей пророчествами, мистицизмом, магией и рецептами вечной жизни. Одним из элементов эзотерики в даосской религии природы была вера в то, что мужская сперма замедляет старение женщин.

Рассказ о сексуальных похождениях стареющей императрицы в антураже из колдовства, казней и пыток кажется сюжетом из “Игры престолов”. Но это, несомненно, было реальностью при дворе У Цзэтянь (и при многих других императорских дворах). И все же важно помнить, что режим У также покровительствовал изящной китайской художественной и литературной культуре той эпохи и по достоинству ценил ее. Не менее важно и то, что, хотя в своем стремлении к власти У Цзэтянь разрушила множество жизней, ее жертвами стали лишь приближенные ко двору. Подавляющее большинство населения не ощутило на себе ее гнева, а управленческий аппарат устоял и не потерял способности к эффективной работе в условиях кризиса. Режим У Цзэтянь решительно и успешно отвечал на угрозы со стороны Тибета на западе и кочевых киданей на севере. У Цзэтянь назначала первоклассных военачальников командовать армиями. Она с подозрением относилась к аристократическим родам, которые господствовали в правительстве династии Тан, и потому расширила систему экзаменов, чтобы привлечь на государственную службу больше людей, верных лично ей. Сдавшие экзамен составляли 23 процента из старших министров Тай-цзуна и 40 процентов из тех, кто служил императрице У Цзэтянь. Способные молодые чиновники, которых она поощряла, сыграли важную роль во время долгого правления ее внука, императора Сюань-цзуна. В число ее главных министров входил Ди Жэньцзе, который боролся с непотизмом и коррупцией в правительстве и пользовался полной поддержкой императрицы, несмотря на свою верность династии Тан. Ди Жэньцзе прославился на Западе как герой детективных романов синолога Роберта ван Гулика, который много лет служил голландским послом в Пекине. Ван Гулик описывает “судью Ди” как культурного, неподкупного и деятельного чиновника, и, хотя его образ и вымышлен, он позволяет создать довольно точное представление о большей части управленческой элиты, сформированной и поощряемой императрицей У Цзэтянь13.

Одним весьма значимым аспектом правления императрицы была решительная поддержка буддизма. К 690-м годам буддизм уже на протяжении 500 лет проникал все глубже в китайские культуру и общество. Его мощная система верований, а также ритуалы и художественная культура удовлетворяли эмоциональные, духовные и интеллектуальные нужды, которые не могло удовлетворить конфуцианство. Как и раннее христианство, он привлекал группы, которые были угнетены при существующем порядке и идеологическом режиме, и особенно женщин. Хотя буддизм вовсе не проповедовал равенство полов, он давал женщинам большую свободу и уважение, чем ислам и христианство, не говоря уже о конфуцианстве. У Цзэтянь была с детства погружена в буддийскую религию и культуру. К тому времени, когда в 690 году она основала собственную династию, буддизм обрел в китайском обществе невероятную силу, имея миллионы сторонников и огромное богатство. У Цзэтянь дружила со знаменитыми буддийскими монахами, возводила десятки храмов, статуй и пагод и щедро одаривала существующие буддийские учреждения. Пропагандисты связывали императрицу с буддийскими текстами и святыми, тем самым подкрепляя легитимность ее власти. Одним из этих святых был император Ашока: взывая к его памяти, императрица У Цзэтянь в своем официальном титуле подчеркивала, что играет роль буддийского всемирного монарха (чакравартина). При этом для идеологической обработки использовались также даосские и конфуцианские традиции: чтобы прославлять императрицу и связывать ее имя со множеством значимых элементов в китайской исторической памяти и системе верований.

Много лет императрица У Цзэтянь размышляла, как создать свою новую династию Чжоу. Главная проблема состояла в том, что ей для этого пришлось бы лишить права наследования своих сыновей и передать его племянникам. Возможно, если бы среди ее племянников нашелся кто-то с достаточно сильным и убедительным характером, У Цзэтянь назначила бы его своим наследником. Но подходящего человека среди них не нашлось, а своим высокомерием они нажили себе немало врагов. Нежелание императрицы назначать их наследниками, вероятно, также проистекало из глубоких религиозных соображений. Несмотря на принадлежность к буддизму, У Цзэтянь также испытывала на себе влияние конфуцианской системы ценностей и ритуалов. Стареющую императрицу заботило, какое место она займет в загробной жизни, а это место было тесно связано с ее положением в родовом храме предков. Приносить жертвы предкам могли только сыновья и внуки. Если бы престол унаследовал ее племянник, не нашлось бы никого, кто стал бы приносить жертвы к ее могиле и заботиться о ее душе в загробной жизни. В 698 году она приняла предложение главного министра Ди Жэньцзе вернуть из 14-летнего изгнания ее сына, бывшего императора Чжун-цзуна, и назначила его своим наследником14.

К 705 году 80-летняя У Цзэтянь явно потеряла хватку. Когда случился переворот в пользу бывшего императора Чжун-цзуна, ее сместили с трона. Ей позволили уйти на покой, и когда десять месяцев спустя перед смертью она попросила, чтобы ее похоронили рядом с мужем Гао-цзуном, ее желание было исполнено. Еще любопытнее, что некоторые из племянников У Цзэтянь наладили отношения с династией Тан. Власть при режиме Чжун-цзуна принадлежала не безвольному императору, а его жене, императрице Вэй. Очевидно, она была любовницей У Санси, племянника императрицы У Цзэтянь. Из всех ее детей выжила лишь принцесса Анле, которую выдали замуж за сына У Санси. Шангуань Ваньэр, которая была личным секретарем императрицы У Цзэтянь, в теории стала наложницей императора Чжун-цзуна, а на практике руководила экзаменами для кандидатов на гражданскую службу по поручению императрицы Вэй. Тем не менее, хотя император Чжун-цзун был полным ничтожеством, его жене, дочери и наложнице было крайне важно контролировать его и пользоваться его именем. Всерьез рассматривалась возможность назначить наследницей принцессу Анле, но это признали невозможным в силу китайских традиций и ценностей. В результате, когда в 710 году Чжун-цзун неожиданно умер, императрица Вэй попыталась усадить на трон своего младшего сына, еще слишком юного для управления государством, надеясь, что сможет удержать власть. Ее планы разрушил переворот, спланированный принцессой Тайпин, дочерью императрицы У Цзэтянь, в результате которого императрица Вэй, принцесса Анле и Шангуань Ваньэр были убиты, а на троне был восстановлен бывший император Жуй-цзун, самый младший сын У Цзэтянь и брат принцессы Тайпин.

Жуй-цзун был таким же ничтожеством, как и его брат Чжун-цзун, и мечтал отречься от престола и уйти на покой. Испугавшись кометы, которую он счел предостережением Неба, он настоял на отречении в 711 году. На смену пришел его третий сын, принц Ли Лунцзи, будущий император Сюань-цзун, мать которого была убита по приказу императрицы У Цзэтянь. Лунцзи сыграл важную, хоть и не главную, роль в мятеже, в результате которого была свергнута императрица Вэй, поскольку его покровительством и расположением пользовались многие стражники, традиционно вклад которых в дворцовые перевороты был весьма значителен. Принцесса Тайпин поняла, что, если она не сумеет быстро устранить молодого и компетентного Сюань-цзуна, о власти ей придется забыть. Она попыталась настроить против нового императора его единокровных братьев, но успеха не добилась. Проявив редкую и похвальную солидарность, они сплотились вокруг Сюань-цзуна, считая его наилучшим кандидатом для руководства общим делом, хотя принц Ли Чэнчи в действительности имел больше прав на престол, поскольку был сыном императора Жуй-цзуна и его законной жены-императрицы. Возможно, принц Ли Чэнчи решил, что спокойная жизнь одного из старших принцев приятнее управления Китаем. Впоследствии в контексте династической политики Сюань-цзун вполне мог посчитать, что Ли Чэнчи представляет для него угрозу, имея более обоснованные права на престол, однако, как ни удивительно, единокровные братья оставались близкими друзьями и всецело доверяли друг другу до конца своей жизни.

Чувствуя, что время играет против нее, в 713 году принцесса Тайпин попыталась совершить упреждающий государственный переворот. От матери она унаследовала не только острый ум, но и значительную часть связей. Будь она мужчиной, ее мятеж вполне мог увенчаться успехом. Но даже на пике женской власти принцесса не могла вращаться среди стражников и командовать диверсионными группами. Принцессе Тайпин приходилось подыскивать на эти роли других людей, а делегирование полномочий повышало риск предательства. В итоге ее планы стали известны, и ей позволили совершить “почетное” самоубийство. Так завершилась исключительная полувековая эпоха женского господства в китайском правительстве и политике.

Император Сюань-цзун правил 45 лет. За эти десятилетия империя Тан достигла своих максимальных размеров, а династия Тан оказалась на пике своего могущества – как властного, так и культурного. Танский Китай стал основой и центром восточноазиатской культурной зоны, фундаментом которой служили конфуцианские верования, китайская вариация буддизма, китайская письменность и колоссальный престиж литературной и художественной традиций танской эпохи. Двор Сюань-цзуна был столь же влиятелен в восточноазиатском регионе, как версальский двор Людовика XIV в Европе. Император Сюань-цзун был впечатляющей личностью: прекрасным музыкантом, поэтом, каллиграфом и покровителем многих выдающихся художников и писателей. Он также преуспевал как политический лидер. Он выбирал компетентных и волевых министров, которые при полной его поддержке решали важнейшие проблемы, такие как реформа критически важной системы поземельного налогообложения и угроза разрушения сетей снабжения огромного населения имперской столицы Чанъаня. Сюань-цзун прилагал немало усилий, чтобы руководить министрами, и проявлял при этом терпение и гуманность, не обращаясь к чрезмерному насилию: он разрешал конфликты, усмирял их эго и уравновешивал их друг другом, не позволяя никому заполучить неограниченную власть и сохраняя за собой право определять общий вектор политики и назначать чиновников на самые высокие посты.

Если бы Сюань-цзун умер в 740 году, он вошел бы в историю как один из самых уважаемых императоров Китая. Однако он прожил еще 16 лет, и усталость и возраст монарха снова дали о себе знать. На протяжении тридцати лет он руководил соперничающими министрами и решал сложнейшие административные вопросы, и это не прошло даром. Император все чаще отходил от политики и сосредоточивался на религии и собственном внутреннем мире. Когда ему было глубоко за пятьдесят, он увлекся Ян Юйхуань – прекрасной женой одного из своих сыновей, забрал ее в свой гарем и принялся потакать всем ее желаниям. История о стареющем мужчине, который ищет секрет вечной юности в объятиях молодой женщины и выставляет себя дураком, стара как мир. Мужчины, стоящие у власти, всегда пользовались своим положением, чтобы удовлетворять свои сексуальные и эмоциональные потребности. Поведение императора Сю-ань-цзуна вписывалось в знакомые человеческие рамки, но имело серьезнейшие последствия и едва не привело к краху одной из величайших империй в истории.

По прихоти императора специальные конные курьеры доставляли его возлюбленной свежие личи из самого далекого юго-восточного уголка империи, что представляется вполне безобидным. Гораздо серьезнее было вмешательство Ян Юйхуань в систему покровительства и назначение на должности. В такой ситуации необходим был надежный и опытный наследник, который взял бы на себя основную нагрузку по управлению государством, но в Китае такое случалось редко. Правила престолонаследования были слишком зыбкими, в назначение наследников вмешивалась политика гарема и соперничество, а наследные принцы часто не пользовались доверием отцов. “Друзья” и клиенты императора неизбежно делали все возможное, чтобы он цеплялся за рычаги власти и распределения благ. Возможно также, что конфуцианский идеал сыновней почтительности не давал сыновьям продуктивно пользоваться властью, пока на троне был их отец.

Отстранение Сюань-цзуна привело к тому, что в последние годы его правления обострилась борьба между фракциями. Если бы из-за этого правительство лишь на время потеряло фокус и эффективность, катастрофы не случилось бы. К несчастью, противоборство придворных фракций ослабило контроль монархии над военачальниками, что в 755 году привело к мятежу под руководством самого уважаемого из полководцев – Ань Лушаня. Развитие событий шло по траектории, знакомой любому историку, который занимается изучением империй. По военной логике, чтобы защитить далекие границы и отправить глубоко в степи кавалерию, необходимо было сформировать профессиональную армию с крупными отрядами всадников некитайского происхождения. Полководцев, действующих на таком удалении от столицы, приходилось наделять огромной автономией. В первой половине VIII века армия Тан эволюционировала в этом направлении и стала весьма эффективной с военной точки зрения. Самое высокое положение среди танских генералов к середине века занял победоносный Ань Лушань, имевший смешанное тюркское и согдийское происхождение.

В 740-750-х годах Ань Лушаню было позволено сосредоточить в своих руках контроль над большинством имперских армий и коневодческих хозяйств. Когда Сюань-цзун отошел от политики, власть в 736–752 годах все больше сосредоточивалась в руках Ли Линьфу, грамотного администратора и младшего члена королевского рода Тан. Разумеется, соперники ненавидели Ли Линьфу, завидовали его влиянию и покровительству, которым пользовался он сам и его приближенные. Нажив немало врагов, Ли Линьфу с готовностью передал Ань Лушаню контроль над имперскими армиями, поскольку военачальник был самым надежным из военных, которым он покровительствовал, и был всецело ему предан. В некоторой степени Ань Лушань был предан и императору Сюань-цзуну. К несчастью, как характерно для степной культуры, Ань Лушань служил отдельным людям, а не династиям, не говоря уже о таких институтах, как государство и империя Тан.

Когда в 752 году Ли Линьфу умер, конкурирующие фракции пошли в наступление на его прежнее окружение. Атаку возглавил новый первый министр Ян Гочжун, двоюродный брат любимой молодой наложницы Сюань-цзуна. Поскольку стареющий император, очевидно, не мог защитить Ань Лушаня, а жить монарху оставалось недолго, военачальник решил нанести превентивный удар, пока еще не лишился поддержки. Хотя в конце концов режим Тан выстоял, несмотря на восстание, былую власть он себе уже не вернул. Ослабевший центр, как часто бывает в империях, стал терять контроль над многими провинциями, начиная с периферии, все больше приближаясь к ядру государства. Местные военачальники и элиты захватывали власть, часто признавая верховенство Тан, но оставляя местные доходы себе и отказывая императору в юрисдикции на подконтрольных им территориях. Ослабление сразу привело к уходу Китая из Внутренней Азии и отступлению с северо-западных границ, после чего эти зоны навсегда стали частью исламского мира15.

Упадок растянулся на долгие десятилетия, и окончательно династия Тан пала в 907 году. Лишь в 960 году ряд ключевых территорий Танской империи был снова объединен под властью династии Сун. Режимы Тан и Сун всегда причисляются к славным страницам истории Китайской империи. Это по большей части оправдано. Ядром обеих империй был один регион, населенным людьми, которых мы сегодня называем китайцами. Оба императорских двора поддерживали устоявшуюся и грандиозную китайскую высокую культуру. Обе династии считали, что наследуют имперской традиции, которая восходит к Желтому императору и легитимизируется конфуцианскими идеалами. Они также имели множество одинаковых институтов, пришедших из эпохи Хань, и краеугольным камнем в их системе государственного управления был император. Тем не менее во многих отношениях эти империи не походили друг на друга. Самое очевидное различие состоит в том, что империя Сун была меньше, поскольку лишилась всех северных приграничных земель вместе с их некитайским населением. Как всегда, масштаб Китая не позволяет провести простое сравнение. В территориальном отношении империя Сун, возможно, была невелика по танским стандартам, но в ней проживала треть населения Земли16.

И все же, хотя империя Сун и кажется огромной по европейским меркам, она была примерно в четыре раза меньше современного Китая. Если пользоваться традиционным определением империи, которого придерживается большинство современных западных историков, можно прийти к выводу, что политическое образование под властью династии Сун было не столько империей, сколько зарождающимся китайским национальным государством. В эпоху Сун в новом высшем классе, формируемом гораздо более широкой системой государственных экзаменов на фундаменте из модернизированных неоконфуцианских ценностей, начала складываться эт-нонациональная китайская идентичность. Одним из элементов зарождающегося национального сознания стала убежденность в том, что 16 этнически китайских северо-восточных префектур, которые в 906–960 годах захватила полукочевая империя Ляо (государство Кидани), “по природе своей” принадлежали китайскому государству и обществу, а потому их нужно было отвоевать. Это стало первоочередной задачей монархов и министров Сун, и порой их стремление к ее исполнению граничило с одержимостью17.

В режиме Тан, по крайней мере в первые столетия, господствовала наследственная аристократия, происходящая из северного и северо-западного регионов и их столиц Лояна и Чанъаня. Исторически род Тан не принадлежал даже к высшему слою этой аристократической элиты, что, возможно, представляло собой одну из причин, по которым императрице У Цзэтянь не составило труда сместить танскую династию с престола. Но старые аристократические роды были уничтожены в IX веке, когда в обществе царила анархия из-за упадка и краха Тан, и потому в эпоху Сун сформировалась новая элита18.

Эта новая “бюрократическая” элита, которая появилась в первые 150 лет правления Сун (в так называемый Северный период), была собрана со всех концов империи, и многие ее представители начинали свою карьеру со сдачи государственного экзамена самого высокого уровня. К 1100 году в школах, где осуществлялась подготовка юношей к проходящим раз в три года экзаменам на гражданскую службу, учились около 200 тысяч человек. Каждые три года экзамены сдавали примерно 80 тысяч кандидатов. В эпоху Тан буддизм и даосизм потеснили конфуцианство в качестве ключевой идеологии и системы ценностей государства и элит. При династии Сун конфуцианские интеллектуалы нанесли ответный удар и усовершенствовали свои доктрины, вобрав в них некоторые элементы двух соперничающих религий, но подчеркнув центральную роль конфуцианства как источника рациональных и этических принципов, на которых покоятся общество и государство. Основателями неоконфуцианской школы стали Чэн И (1033–1107) и Чжу Си (1130–1200), в связи с чем некоторые историки называют неоконфуцианство “учением Чэн – Чжу”. Хотя к последнему столетию правления Сун неоконфуцианство уже стало превращаться в незыблемую идеологическую основу политического и общественного порядка, этот процесс завершился лишь в XV веке при следующей коренной китайской династии – Мин. Сдача экзаменов отныне служила главным источником статуса и уважения для представителей китайской элиты и их родственников. Система экзаменов и продвигаемые ею неоконфуцианская идеология и высокая культура стали мощной силой для консолидации китайской элиты, которая постепенно привязывалась к имперскому политическому порядку. В известной мере экзамены в Китае играли примерно такую же роль, как частные школы и Оксбридж в Великобритании XIX и XX веков19.

Для монархов Северной Сун формирование нового порядка было палкой о двух концах. С одной стороны, гибель танской аристократии поставила династию гораздо выше всех остальных общественных групп. В теории вся власть исходила от монарха и исполнялась гражданскими служащими, карьеру которых он контролировал. Бюрократия обеспечивала исполнение приказов императора во всей огромной империи. Ее институты, идеология и престиж играли принципиальную роль для сохранения государственного единства. В некотором смысле император был не только исполнительным директором, но и первосвященником могущественной корпорации, которая верила, что империя – единственная легитимная форма государственного устройства в Китае, а монархия – ее краеугольный камень. Однако, хотя в теории бюрократическая машина и была идеальным бастионом имперского единства и монархического правления, на практике император нередко сталкивался с грандиозными трудностями, пытаясь ею управлять.

Сунская бюрократия была более продвинута, чем любая другая из мировых бюрократий соответствующего периода. В первые десятилетия династии служили около 13 тысяч профессиональных чиновников, что было сопоставимо с численностью государственного аппарата гораздо более крупной империи Тан на пике ее могущества. К 1112 году число чиновников достигло 43 тысяч. Сунское государство пыталось делать вещи, о которых не могло и помыслить ни одно европейское правительство, не имевшее возможности для реализации подобных проектов. Постоянную профессиональную армию, насчитывавшую миллион человек, нужно было содержать, оснащать и оплачивать. Колоссальные организационные и технологические сложности представляло управление имперскими водными коммуникациями. Когда в 1048 году река Хуанхэ вышла из берегов, около 20 процентов населения гигантской провинции Хэбэй погибло или вынуждено было переселиться на другие территории – и это лишь одна из множества подобных катастроф, случившихся в эпоху Сун. Для планирования и проведения инженерных работ по восстановлению инфраструктуры требовались огромные профессиональные навыки, организация и опыт.

Под властью Сун китайская экономика достигла уровня, которого мир не видывал до конца XVIII века в Британии. Сунское государство создало сложную систему, чтобы взимать налоги с этого богатства, не связанного с сельским хозяйством. Погружение в историю Сунского Китая порой обескураживает. С одной стороны, историк сталкивается с миром, который кажется совсем далеким, поскольку принадлежит к другой культуре и другой эпохе. С другой стороны, некоторые аспекты сунского общества, правительства и императорской власти представляются на удивление современными20.

Суть работы императора существенно изменилась с эпохи Тан. Во Введении к этой книге я перечислил четыре аспекта императора. Он был человеком, лидером, наследственным монархом и правителем империи. В династии Сун мы впервые на этих страницах встречаем лидеров, которых вполне можно назвать исполнительными директорами, то есть главами огромных и сложных бюрократических организаций, укомплектованных чиновниками, выбираемых в ходе экзаменов и теоретически продвигаемых по службе при соответствии строгим объективным критериям. Разумеется, император Сун значительно отличался от современного президента, не говоря уже о руководителе частной компании. Его сложно сравнить даже с европейскими императорами Нового времени. В отличие от немецких и австрийских императоров конца XIX века монарх из династии Сун не сдерживался конституциями и парламентами. И все же управление крупными и сложными бюрократиями такого рода предполагает решение ряда специфических задач. Как лидер сунского государства, император сталкивался со сложностями, которые не были знакомы никому из европейских монархов до XVIII века и которые даже впоследствии редко принимали в Европе китайские масштабы.

История о том, как императоры Северной Сун руководили своей правительственной машиной, позволяет нам заранее составить представление о том, какой ответ в подобных обстоятельствах давали европейские императоры XIX века. В обоих случаях императорам было чрезвычайно сложно направлять, контролировать и администрировать бюрократические аппараты. Это сильно беспокоило их и отнимало у них много времени и сил. Обычно императоры вверяли координацию правительственной политики первому министру, оставляя за собой последнее слово в решениях, которые сами считали принципиальными. Прежде всего к ним относились вопросы внешней политики, а также войны и мира. Назначение и смещение премьер-министра и, как правило, некоторых других ведущих министров оставалось прерогативой монарха, который тем самым в некоторой степени контролировал общий политический курс. Императоры из династии Сун, как и европейские монархи XIX века, продолжали исполнять многие церемониальные роли и проводить легитимизирующие их власть ритуалы. В моменты кризиса им приходилось выходить на первый план и активнее включаться в управление государством, что превращало их в верховных кризис-менеджеров, несущих полную ответственность за происходящее в стране. В 1940 году это случилось даже со стабильными конституционными монархами Бельгии и Норвегии – Леопольдом III и Хоконом VII. Когда в династии Сун начался едва не приведший к ее гибели кризис 1125–1127 годов, с такой ситуацией столкнулся и император Хуэй-цзун.

Разумеется, при руководстве сунским властным аппаратом возникали и специфические сложности. Бюрократия тонула в бумаге, и императору было не легче. Это объяснялось недавним распространением печатных технологий, но также и запутанными процедурами административной машины. Для принятия решений требовалось несколько подписей, и документы передавались из одной канцелярии в другую. Препятствием нередко становились даже бюрократы среднего звена: они отказывались подписывать документы, которые, по их мнению, нарушали бюрократические нормы и принципы. Парализовать бюрократическую машину, снабженную множеством сдержек и противовесов, было несложно. Поскольку при всей риторике о высокой морали бюрократия была опутана сетями покровительства, борьба за власть и блага создавала множество возможностей для саботажа. В систему также был встроен цензорат, бдительные сотрудники которого могли призывать министров и даже императора к ответу перед элитой, если они преступали конфуцианские идеалы. Используемый в качестве оружия в борьбе фракций цензорат вполне мог останавливать работу органов власти. В сравнении с другими мировыми бюрократами конфуцианские чиновники имели исключительно сильное чувство локтя, миссии и статуса. Они были пропитаны почти религиозной идеологией, которая обязывала чиновников следить, чтобы не только подданные, но и сами императоры вели себя в соответствии с принятыми этическими нормами. Они полагали, что, если они не справятся с этой задачей, в естественном космическом порядке возникнет дисгармония, а на земле разразится катастрофа. Управление правительственной машиной, которая считала себя едва ли не священным братством, было сопряжено с особыми трудностями. Различия в политических взглядах быстро перерастали во взаимные обвинения в нарушении этики и крамольных мыслях, сформулированные по-конфуциански витиевато и высокопарно.

Жизнь императора еще сильнее осложнялась глубоким идеологическим и политическим расколом, который произошел в бюрократическом аппарате после введения так называемых Новых законов в 1069 году. Эта программа призывала к радикальному вмешательству государства в экономику и общество для стимулирования экономического развития, повышения благосостояния народа и увеличения налоговых поступлений. Противники программы называли ее невыполнимой и видели в ней источник коррупции, а также утверждали, что Новые законы предают конфуцианские принципы и возвращают общество к порочной легистской политике режима Цинь и Первого императора. Политический конфликт, возникший из-за разногласий по вопросу о роли государства в экономике и обществе, весьма перекликается с реалиями современности. Мощное лобби в прошлом продвигало идею о минимальном вмешательстве государства, делает это и сейчас. Шэнь-цзун (1067–1085), шестой император династии Сун, поддерживал Новые законы, установленные в 1069 году, но предпочитал, чтобы среди его советников были и противники программы, чтобы рассматривать ее с обеих сторон и тем самым совершенствовать механизм принятия решений. Его усилия не увенчались успехом из-за непримиримой борьбы между фракциями. Чтобы внедрить Новые законы в бюрократический аппарат, ему пришлось, по сути, основать параллельную систему “запасных” институтов, возглавляемую так называемой Комиссией по финансовому планированию. Он был также вынужден ослабить цензорат. Двое сыновей Шэнь-цзуна, Чжэ-цзун (1085–1100) и Хуэй-цзун (1100–1125/6), продолжили политику отца отчасти из сыновней почтительности, а отчасти как способ сохранить имперскую военную мощь и возможность однажды отвоевать у киданей 16 потерянных префектур на северо-востоке21. Благодаря поддержке императора сторонники Новых законов остались у власти, но властная машина в итоге оказалась неспособной обеспечить экономические и социальные выгоды, которые сулили реформаторы.

Император Хуэй-цзун неожиданно взошел на трон в 1100 году после внезапной смерти своего 23-летнего единокровного брата Чжэ-цзуна, который не оставил наследников. О Хуэй-цзуне мы знаем существенно больше, чем о других императорах из династии Сун, но значительно меньше, чем о некоторых римских императорах, а также обо всех императорах, которые правили с XVI века и речь о которых пойдет в последующих главах этой книги. Даже о Тай-цзуне из династии Тан нам известно гораздо больше. Династия Сун не позволяла младшим сыновьям императоров участвовать в политике, управлении государством и решении военных вопросов, предпочитая, чтобы они становились деятелями искусства и высокой культуры. Даже наследники престола не имели военной подготовки и опыта. Есть свидетельства, что 17-летний Хуэй-цзун был очень недоволен, когда его вдруг выдернули из мира культуры и посадили на трон. Когда умер император Чжэ-цзун, Хуэй-цзун формально занимал второе место в очереди претендентов на престол, но у его старшего единокровного брата были проблемы со зрением, что вполне могло стать весьма ощутимым недостатком для человека, которому суждено было возглавить бюрократический аппарат, одержимый составлением письменных документов. Выбор между братьями сделала вдовствующая императрица, старшая из женщин династии. Даже в женоненавистническом Китае в таких случаях решение оставалось за матерью. Она, впрочем, встретилась с главными министрами, чтобы спокойно обсудить сильные и слабые стороны двух претендентов на императорский трон. И снова сунский Китай кажется нам странным переплетением современного и знакомого в одних аспектах и древнего и чуждого в других.

Среди китайской элиты каллиграфия считалась формой искусства, которая показывала образование и воспитание человека, но также позволяла составить представление о его характере и поведении, поэтому многие императоры были неплохими каллиграфами-любителями. Хуэй-цзун слыл самым искусным и знаменитым каллиграфом в империи и имел уникальный стиль письма, которым широко восхищаются и сегодня. Гораздо реже среди императоров встречались способности к живописи. Хуэй-цзун – единственный император, который входит в число первоклассных китайских художников. Он был щедрым покровителем и тонким ценителем искусств, заядлым коллекционером древностей и страстным проектировщиком садов и зданий. Император был приобщен к даосизму, для которого характерна вера в наличие связей между Небом, людьми и естественным порядком вещей: сад-парк был для него любимым хобби и источником эстетического удовольствия, но также отражал его религиозные верования и чувства.

После катастрофического поражения в войне 1125–1127 годов с чжурчжэнями – преимущественно скотоводческим народом, который проживал в Маньчжурии и имел грозную конницу, – конфуцианские мыслители обвинили императора в пренебрежении к государственным делам и чрезмерной погруженности в эстетические занятия, отнимавшие слишком много времени и денег. Эти претензии были по большей части несправедливы. Хуэй-цзуна никак не назвать раннекитайской версией Людвига II Баварского – покровителя Рихарда Вагнера и строителя романтических замков, которого его же министры в конце концов объявили сумасшедшим. Хуэй-цзун исправно исполнял свои ритуальные и управленческие обязанности. Он действительно всецело полагался на своего первого министра Цай Цзина, который продержался на своей должности почти все правление Хуэй-цзуна, но нет оснований считать, что ситуация стала бы лучше, если бы император попытался править в более авторитарном стиле.

Катастрофа, уничтожившая режим Северной Сун, на самом деле произошла из-за того, что Хуэй-цзун в 1121–1125 годах не прислушался к более осторожному старшему поколению советников и поддержал молодую “партию войны”, которая призывала к заключению союза с чжурчжэнями для уничтожения империи Ляо и исполнения китайской мечты о возвращении 16 потерянных префектур. Почти в любой империи такие фундаментальные военные и внешнеполитические решения принимались монархом. Некоторым министрам, служившим династии Сун, появление в лице чжурчжэней мощного потенциального союзника в тылу враждебных киданей показалось ниспосланным судьбой. Политика Хуэй-цзуна была основана на старом принципе “враг моего врага – мой друг”, но сыграла с ним злую шутку. Армия династии Сун оказалась неэффективной, и чжурчжэни увидели ее слабость, а потому, разгромив киданей, вторглись в Китай и захватили все сунские территории к северу от Янцзы. Хуэй-цзун усугубил свою изначальную ошибку, состоявшую в безрассудной военной политике: он доверился некомпетентным полководцам и упустил момент для решительных действий, когда поражение и кризис требовали сделать принципиальный выбор между организацией запоздалой обороны и заключением мира любой ценой. Император не разбирался в вопросах войны; ни характер, ни подготовка, ни опыт не дали ему инструментов для разрешения этого кризиса. Раздосадованный и измотанный неудачами и катастрофой, к которой они привели, в разгар кризиса Хуэй-цзун легко согласился отречься от престола, на чем настояли его советники, которым нужен был козел отпущения22.

Одним из очевидных уроков, извлеченных из этой истории, стало понимание, что императоры Сун получали скверную отдачу от денег, которые в огромных количествах расходовались на оборону: в начале XII века они пустили на содержание армии около четырех пятых бюджета, который, несомненно, был самым большим для государств той эпохи. В некотором смысле возникшая у династии Сун проблема с армией была зеркальным отражением проблемы, с которой столкнулась династия Тан. Воспоминания о восстании Ань Лушаня глубоко проникли в сознание китайцев. Династия Сун и сама пришла к власти в результате военного переворота, и ее правители были одержимы необходимостью установить над армией гражданский контроль. Они добились этого ценой значительного снижения военной эффективности. Назначение гражданских инспекторов на ключевые позиции в военной иерархии, частая ротация генералов и запрет на формирование постоянных воинских соединений численностью более полка не могли подготовить армию к войне. Правящие режимы с незапамятных времен сталкивались с дилеммой, которая заключалась в том, что государства нуждались в армиях для защиты от внешних врагов, но сомневались в верности этих армий и командующих ими. В империях эта проблема стояла особенно остро, поскольку они по определению размещали большие регулярные армии на далеких границах, где центральному правительству было очень сложно осуществлять надзор за ними. Из императорских монархий, которые рассматриваются в этой книге, хуже всего с этой проблемой справлялся Древний Рим, а лучше всего – Европа в раннее Новое время. Китай занимал промежуточное положение, колеблясь между моделями военного управления, предлагаемыми династиями Тан и Сун.

Стоит признать, что неудачи армии во многом были связаны с исключительной сложностью стратегической дилеммы, стоявшей перед монархами из династии Сун. Как всегда, оборона северных приграничных земель, отделяющих Китай от степи, считалась первостепенной стратегической задачей. Великая Китайская стена – единственное созданное человеком сооружение, видимое из космоса, – стала памятником зацикленности всех китайских правителей на сдерживании кочевников. Оборонные стратегии имели неустранимые трудности, связанные с мобильностью кочевников и их способностью наносить удар в любой произвольной точке. Но монархи династии Сун столкнулись с более серьезной проблемой, чем правители из большинства других династий. Лишенное северных приграничных земель, государство Сун не имело резервов всадников, критически важных для войны с кочевниками. Поскольку граница теперь проходила гораздо южнее степной зоны, дипломаты и разведчики Сун в конце концов растеряли имевшиеся у режима Тан знания о степной политике и разучились сталкивать врагов друг с другом. Все ключевые перевалы и коридоры, ведущие из степи на Великую Китайскую равнину, оказались под контролем противника. В стратегическом отношении вынужденное отступление к реке Янцзы после сокрушительного поражения от чжурчжэней в 1125 году сделало оборону гораздо проще. Обосновавшись к югу от Янцзы, режим Сун продержался еще почти 150 лет. В конце концов Южная Сун пала под натиском монголов, но такая участь постигла все государства, стоявшие на пути у Чингисхана и его преемников.

По иронии судьбы монгольское завоевание, стоившее Китаю колоссального числа человеческих жизней, помогло исполнить давнюю мечту об имперском единстве. За тысячелетие, прошедшее с падения династии Хань до монгольского завоевания, Китай, по самым смелым оценкам, был един лишь 460 лет. После монгольского завоевания империя оставалась единой до конца имперской эпохи в 1911 году, хотя периодически ею и правили чужаки, например из монгольской и маньчжурской (Цин) династий. Как и многих людей, Хуэй-цзуна погубили долгосрочные геополитические тенденции, которые он был не в силах ни спрогнозировать, ни понять. Когда чжурчжэни захватили его столицу, император провел последние восемь лет своей жизни в тоскливом и унизительном плену далеко на севере, в чжурчжэньских землях23.

Глава IX

Исламский халифат: настоящая мировая империя

Ни одна империя в более ранней истории не занимала такую большую территорию и не разрасталась так стремительно, как Арабский халифат. За три поколения после смерти Мухаммеда его наследники распространили свою власть от Испании и Северной Африки на Западе до границ Индии и Китая в Восточной и Южной Азии. На протяжении двухсот лет всей бывшей территорией державы Ахеменидов и богатейшими провинциями поздней Римской империи правил один монарх. Больше ни одна империя в истории не смогла сравниться с Арабским халифатом и добиться господства одновременно и на Иранском нагорье, и на южном побережье Средиземного моря. При этом влияние халифата не было преходящим и не ограничивалось одной геополитикой. Напротив, именно Арабский халифат заложил фундамент для создания грандиозной исламской культурной и религиозной зоны, которая не теряет своего огромного значения и сегодня.

Арабской экспансии способствовал упадок двух империй, лежавших прямо у нее на пути: Восточной Римской империи (Византии) и государства Сасанидов. Многократные эпидемии чумы разорили их в VI веке и не отступили в первые десятилетия VII века. Хуже того, в первые тридцать лет VII века давнее соперничество Рима и Ирана достигло апогея и вылилось в ряд разрушительных военных кампаний. К 619 году Сасаниды захватили Сирию, Египет и Анатолию и подошли к воротам Константинополя. Казалось, Римская империя обречена. Но в 624 году император Ираклий I взял реванш, когда организовал блестящее и дерзкое вторжение в Иран с севера, заручившись поддержкой степной империи тюрков и используя в своих целях конфликт между сасанидским царем и аристократией. К 629 году персы капитулировали, и Ираклий I триумфально вошел в Иерусалим, чтобы вернуть Животворящий Крест на его законное место. Но непостоянство политической удачи очень быстро дало о себе знать. Новая грандиозная и совершенно непредсказуемая угроза в форме ислама пришла из Аравии, которая ранее считалась захолустьем как в стратегическом, так и в культурном отношении1.

Хотя стремительному распространению ислама по Евразии способствовал упадок в Византии и державе Сасанидов, двумя его ключевыми элементами были исключительное по силе воздействие новой религии и военная мощь кочевников. Религиозный фактор был важнее военного, в чем не возникает сомнений при анализе долгосрочного воздействия Арабского халифата. Большинство кочевников-завоевателей в истории сами были в значительной мере завоеваны оседлыми обществами, которыми они управляли. Арабы, напротив, хотя и захватили центры древней цивилизации, по большей части сохранили собственную культуру и язык. Арабский язык, который прежде имел лишь минимальное культурное влияние, занял господствующее положение в огромном регионе как язык власти и – главное – Священного Писания. Арабские кочевники, завоевавшие эту империю, ранее не имели государственности. Их племена постоянно враждовали друг с другом. Ислам и верность мусульманскому сообществу (умме) позволили им объединиться в надплеменной союз, которого не существовало прежде.

Кочевники Аравийской пустыни были столь же выносливыми, мобильными и воинственными, как их собратья из евразийской степи, но проигрывали им в военном отношении. Они были гораздо менее многочисленны и, хотя прибывали на поле битвы на конях и верблюдах, сражались в основном в пешем строю. Следовательно, их победы не объясняются преимуществами композитного лука, дьявольским мастерством конных лучников и блестящей кавалерийской тактикой, которые сделали степных кочевников такими опасными. Впрочем, чем бы они ни объяснялись, военные успехи и завоевания в масштабах, достигнутых арабами, не могли не восприниматься как свидетельство небесного благословения и легитимности халифата. Хотя в это поверил бы любой народ, исповедующий любую религию, исламская доктрина была особенно открыта для такой интерпретации успехов. В отличие от христианства, зороастризма и буддизма, ислам с самых первых дней был вовлечен в высокую политику и управление государством. Когда в 622 году Мухаммед бежал из Мекки после разлада с городскими элитами, он поселился в Медине и вскоре стал политическим, судебным и военным лидером нового города. Война для Мухаммеда, как и для любого другого правителя, была важнейшей обязанностью.

Священный долг защищать и распространять ислам – джихад – занимает центральное место в Коране. Это внесло свой вклад в непоколебимую уверенность в себе и наступательный порыв, благодаря которым исламские завоевательные армии настойчиво шли вперед2.

Хотя Мухаммед был политическим лидером, в Коране мало говорится об управлении государством. Еще меньше в нем инструкций для императора. Мажоритарная (суннитская) и миноритарная (шиитская) традиции ислама расходятся во мнении относительно того, выбрал ли Мухаммед преемника. Шииты утверждают, что пророк явно обозначил свое желание передать бразды правления своему зятю и двоюродному брату Али, мужу Фатимы, которая единственная из детей Мухаммеда дожила до взрослого возраста. Сунниты это отрицают. Серьезные внутренние конфликты, которые навсегда раскололи раннее христианство, по большей части касались доктрины и прежде всего разногласий по вопросу о том, в какой степени Иисус Христос был богом, а в какой – человеком. Исламская доктрина яснее и лаконичнее, а монотеизм в ней безоговорочен. Она лишена такой гнетущей теологической странности, как Троица. Великий, ранний и перманентный раскол в исламе произошел из-за престолонаследия. Во многих отношениях раскол суннитов и шиитов стал самой знаменательной проблемой престолонаследия в истории.

Как всегда бывает в подобных случаях, борьба за престолонаследие принесла разлад в семью пророка. У его любимой жены Аиши были плохие отношения с его зятем Али. Ставший преемником Мухаммеда благочестивый халиф Абу Бакр был избран на спонтанном собрании, куда явилось множество его сторонников. Новый халиф приходился Аише отцом. Вражда между членами семьи пророка была отчасти связана с противоборством разных фракций и групп внутри новой исламской элиты. Одним из элементов борьбы за престолонаследие стало неприятие крупным племенем курайшитов идеи, что наследственное лидерство в исламе является прерогативой одной из подгрупп этого племени, а именно клана Бану Хашим, к которому принадлежали Мухаммед и Али. Мухаджиры (сподвижники), сопровождавшие Мухаммеда, когда он бежал из Мекки в Медину, пользовались почетом, но между ними не было единства по вопросу о престолонаследии. Все четверо первых халифов – Абу Бакр, Умар, Усман и Али – принадлежали к числу сподвижников Мухаммеда, и трое из них были убиты в борьбе за власть и влияние в новом государственном образовании. Коренным мединцам, приютившим Мухаммеда, могли не нравиться попытки выходцев из Мекки захватить главенствующую роль в исламском государстве. Многие сподвижники и мединцы, вероятно, в некоторой степени объединялись в своем неприятии властных притязаний пришедшей из Мекки элиты, большинство представителей которой не спешили принимать Мухаммеда и ислам. С другой стороны, в традиционном мире арабских кочевников благородное происхождение ценилось очень высоко.

Вскоре к противоречиям в арабской элите добавились и несогласия по вопросу о распределении грандиозных трофеев. Третий халиф Усман происходил из консервативной меккской элиты, но принадлежал к числу сподвижников Мухаммеда. Усман отдавал явное предпочтение своим родственникам, что сделало его непопулярной фигурой, однако убили халифа мятежники из Египта и Ирака (Куфы), недовольные его вмешательством в местные конфликты из-за дележа добычи и распределения власти. Усмана сменил четвертый халиф Али, но часть исламской элиты его не приняла, что вскоре привело к началу гражданской войны. Победителем из нее в конце концов вышел Муавия, двоюродный брат Усмана и наместник Сирии. Он создал Омейядскую наследственную монархию, которая правила исламским миром до 750 года. Одной из жертв гражданской войны стал Али, впоследствии был убит и его сын Хусейн. История их “мученичества” и убеждение в фундаментальной нелегитимности всех исламских режимов после их смерти сформировали ключевой элемент шиитской коллективной идентичности и системы верований3.

На протяжении нескольких десятилетий после смерти Мухаммеда существовала большая опасность разрушения исламского сообщества и религии. Личные, фракционные и племенные распри раздирали их арабское ядро. Лишь столетие спустя завоеванные неарабские народы начали массово переходить в ислам. Работа над Кораном завершилась через двадцать лет после смерти пророка, и он стал первой книгой на арабском языке. Написанный ритмической прозой и полный аллюзий и символизма, он часто оказывался трудным для понимания и открытым для множества интерпретаций. Прошло еще сто лет, прежде чем авторитет Корана был подкреплен хадисами – как считается, достоверными сборниками высказываний и решений пророка и его сподвижников. В письменной форме официальный и повсеместно признаваемый набор исламских доктрин был закреплен еще позже представителями авторитетных школ религиозных философов (улемов), которые брали пример с отцов-основателей, изучавших Коран и хадисы в конце VIII и начале IX века. Между тем институт халифата был принципиально важен для выживания ислама. На протяжении более чем 200 лет первые Омейяды, а затем и Аббасиды гарантировали единство и безопасность исламского сообщества и поддерживали религиозное воспитание, благодаря чему исламское культурное и религиозное сообщество пришло к процветанию, когда их династии и империи остались в далеком прошлом4.

Хотя наследственная монархия Омейядов и Аббасидов имела важнейшее значение для благополучия ислама в первые века его существования, в конце концов она причинила страдания множеству правоверных мусульман. Мухаммед был одним из важнейших лидеров в истории, но его не назвать наследственным монархом и тем более наследственным императором. Описывая свою концепцию харизматического лидерства, Макс Вебер в первую очередь приводил в пример ветхозаветных пророков. Как и большинство харизматичных лидеров, они в свое время оказали разрушительное влияние на еврейское общество. Мухаммед был пророком и новатором величайших масштабов. Мусульманские богословы подчеркивали, что, в отличие от Иисуса Христа, он никогда не заявлял о своих притязаниях на божественное происхождение. Но в сознании большинства представителей исламского сообщества он занимал примерно такое же место, как Христос в сознании христиан. Ни один халиф не мог сравниться с Мухаммедом по силе личности и силе власти, а легитимность первых четырех халифов проистекала из того, что они были сподвижниками и ближайшими соратниками Мухаммеда. Ключевыми элементами их власти стали также личное благочестие и поддержка со стороны исламского общества, но конфликты из-за престолонаследия ввели в исламскую политику вопросы генеалогии и права наследования. Пришествие Омейядов ознаменовало триумф наследственной монархии. Халифы были не просто наследственными императорами, но и правителями одной из величайших и влиятельнейших империй в истории. В территориальном отношении их империя была самой крупной из тех, что к тому моменту видывал мир. Она стала стартовой площадкой для расширения исламского сообщества, в которое со временем вошли значительные части Евразии и Африки. Пока не появилась Британская империя, которая помогла распространить по миру либеральную и капиталистическую цивилизацию, ни одна империя не оказывала на человечество такого широкого и глубокого влияния. Иными словами, халифы были образцовыми всемирными императорами5.

Правители халифата всегда легитимизировали себя в строго исламских рамках как наследников Мухаммеда и защитников мусульманского сообщества. Тем не менее с течением времени эта монархия позаимствовала множество ритуалов и ценностей из ближневосточной – и особенно персидской – имперской традиции. Правящая династия сосредоточила в своих руках колоссальное богатство и вела роскошную и изысканную жизнь, особенно после того как Аббасиды перенесли столицу империи в Багдад. Их огромные дворцы в основном строились из глинобитного кирпича, поэтому от них почти ничего не осталось. Если египетские пирамиды и руины каменных римских зданий позволяют нам представить, какое впечатление они производили на людей в свое время, то здесь мы лишены такой возможности. Но эта роскошь явно пребывала в контрасте с простым и сравнительно эгалитарным миром Мухаммеда и арабской традиции. Еще сильнее она контрастировала с утопическими мечтами и надеждами множества первых последователей этой великой – и эгалитарной по сути – религии спасения. Многие богословы и праведники сторонились династии и двора, хотя часто и признавали ее существование неизбежным и даже необходимым. Значительная часть мусульманского общества, называемая хариджитами, никогда не признавала легитимности наследственной монархии, и потому на протяжении многих десятков лет после смерти пророка они вели подпольную войну против правящей династии и общественного порядка, который она поддерживала6.

Не меньшую опасность для Омейядов и Аббасидов представляли группы населения, которые принимали наследственную монархию, но считали единственными законными халифами прямых потомков Мухаммеда, то есть родственников пророка по линии его дочери Фатимы и ее мужа Али. Эти люди стали основоположниками современного религиозного сообщества шиитов, хотя даже в VIII веке точные границы и верования шиитского ислама еще не были окончательно определены. Многие потомки Фатимы и Али, называемые Алидами, спокойно жили при Омейядах и (даже в большей степени) при Аббасидах. Последние, ведущие свой род от дяди Мухаммеда, тоже принадлежали к клану Бану Хашим, и между Алидами и Аббасидами часто заключались браки. Кроме того, даже те шииты, которые старались держаться от режима Аббасидов как можно дальше, не всегда сходились во мнении относительно того, кого из Алидов считать законным халифом. Спор о том, кто вправе наследовать уважаемому шиитскому лидеру (имаму/халифу) Джафару ас-Садику, умершему в 765 году, привел к перманентному выделению из основного шиитского течения небольшой группы исмаилитов (ими руководит наследственный лидер – Ага-хан)7.

Тем не менее в IX веке сформировалась отдельная школа шиитской доктрины халифата. Истинным халифом признавался тот, кто принадлежал к роду Али и на кого пал выбор его предшественника. Его власть была абсолютной, а статус – полубожественным. Хотя вносить изменения в мусульманскую доктрину он, по сути, не мог, он был единственным, кто имел право ее трактовать, опираясь на свою сверхчеловеческую и эзотерическую мудрость, а также на знания, непосредственно дарованные ему Богом. Эсхатологические и милленаристские надежды шиитов на своего халифа не рушились только потому, что он жил в воображении своих приверженцев и никогда не нес на себе бремя власти. Когда в X веке династия Фатимидов основала в Египте шиитский халифат, монархи столкнулись с колоссальными трудностями, пытаясь соответствовать ожиданиям своих подданных. Впрочем, поскольку Фатимиды принадлежали к немногочисленному шиитскому учению исмаилитов, большинство шиитов считало их власть незаконной.

В 873 году, когда умер одиннадцатый шиитский халиф, происходивший из рода Али, последователи основного шиитского течения (впоследствии получившего название двунадесятничества) посчитали, что его преемник скрылся, чтобы не погибнуть от руки Аббасидов, и вернется только в конце времен как “ожидаемый” (Махди), чтобы установить на земле царство справедливости (то есть привести ислам к победе) к моменту воскресения и Судному дню. Во многих обществах в истории монархи, которых настигала внезапная или насильственная смерть (особенно от рук аристократов), продолжали жить в народных легендах. Они становились героями мифов о претендентах на престол, в которых они чудесным образом избегали смерти и возвращались, чтобы снова занять трон и защитить свой народ от несправедливости. В некотором смысле шиитская легенда о скрытом имаме была мифом о претенденте в апокалиптических масштабах. В последующие столетия политическая стабильность исламского мира периодически нарушалась из-за заявлений о возвращении Махди. Важнейший из таких моментов настал в конце XV века, когда на политическую сцену ворвалась династия и империя Сефевидов, которая за короткий срок посеяла хаос в международных отношениях на Ближнем Востоке, что впоследствии привело к возникновению Ирана как шиитского государства8.

Первая исламская императорская монархия была создана в 661 году основателем династии Омейядов Муавией, который одержал победу в гражданской войне, разразившейся после убийства его двоюродного брата халифа Усмана в 656 году. Прежде чем стать халифом Муавия почти двадцать лет был наместником Сирии и правил ею твердой рукой, в том числе контролируя военные силы, которые противостояли враждебной Византии на северных сирийских границах. В сравнении с большинством императорских монархий Омейядский халифат изначально был довольно скромным. Муавия на протяжении своего 19-летнего правления постоянно пребывал в движении, обеспечивая себе поддержку сирийской племенной знати, на которую отчасти опирался его режим. Придворный церемониал был сведен к минимуму, и подступиться к монарху было несложно. Лишь после войны за престолонаследие между представителями династии Омейядов, в результате которой на трон в 685 году взошел халиф Абд аль-Малик, далекий родственник Муавии, Омейяды пустили глубокие институциональные корни. Большое значение имел тот факт, что правление компетентного Абд аль-Малика продолжалось целых 20 лет. Арабский язык пришел на смену греческому, сирийскому и персидскому и стал lingua franca имперской администрации. Началась чеканка ходивших на всей территории империи стабильных серебряных монет. Зависимость от племенной знати существенно снизилась благодаря созданию армии, сформированной в Сирии и оплачиваемой халифом главным образом из иракских доходов. С начала до конца основой власти Омейядов была поддержка сирийских военных сил, с помощью которых халифы контролировали иракские ресурсы. Режим пал в 740-х годах, когда борьба за престолонаследие между принцами из династии Омейядов переплелась с фракционными и племенными трениями в сирийской армии. Привычка омейядских принцев жениться на девушках из благородных семейств привела к тому, что в халифате, как в танском Китае, проблемы престолонаследия быстро переросли в противоборство стремящихся к захвату власти благородных семейств9.

Гражданская война между Омейядами создала предпосылки для успешного мятежа, который зародился в огромной восточной провинции Хорасан, простиравшейся от центрального Ирана до северного Афганистана и границы Китая с Центральной Азией. В силу размеров и удаленности Хорасана управлять им было сложно любому режиму с центром в Ираке или Сирии. Кроме того, там в большей степени, чем в других провинциях империи, халифат мирился с существованием местных князей, которые сохраняли власть в своих регионах и были способны мобилизовать мощные военные ресурсы для поддержки возможного восстания. Если халиф или поставленные им наместники слишком вторгались в их дела с целью получения прибыли, вероятность мятежа повышалась. Хотя при Омейядах иранская элита Хорасана начала переходить в ислам, доисламские иранские традиции и особенности никуда не исчезли. Княжеские дворы поддерживали аристократическую культуру. Странствующие поэты пели песни и читали стихи, основанные на древних иранских преданиях, и эта литературная традиция легла в основу “Шахнаме” – персидского национального эпоса, сочиненного около юоо года. Живучесть иранской высокой культуры и имперских традиций оказывала весьма ощутимое влияние на весь Ближний Восток вплоть до наступления Нового времени10.

Тем не менее, хотя в хорасанском восстании и были некоторые “туземные” иранские элементы, его главной опорой послужил арабский военный гарнизон, расквартированный в провинции. Настроить войска против режима Омейядов помогли в первую очередь призывы вернуться к более чистому, строгому и милленаристскому исламу пророка Мухаммеда. Ключевую роль в этом сыграло убеждение, что поистине исламский порядок может восстановить только режим, возглавляемый выходцем из семьи пророка, из рода хашимитов. Фундаментальные расхождения наследственной монархии Омейядов с примером и посылом пророка легко объяснялись тем, что Омейяды захватили лидерство в исламском мире, сместив законных халифов. Аббасиды, ведущие свой род от дяди Мухаммеда (а не потомки зятя пророка Алиды), усидели на троне благодаря политической ловкости и оппортунизму. Новая династия была многим обязана своему главному представителю в Хорасане – харизматичному Абу Муслиму, который воплощал в себе и объединял исламско-милленарист-ское и хорасанско-нативисткое крылья восстания. Придя к власти, основатель новой династии халиф аль-Мансур первым делом приказал убить Абу Муслима, поскольку его огромное личное влияние и общественная поддержка, которой он пользовался в Хорасане и Иране, представляли угрозу для власти халифа11.

Аль-Мансур был не первым халифом из династии Аббасидов, но его старший брат Абу аль-Аббас умер в 754 году, проведя на троне всего четыре года, и не оставил взрослого сына, который мог бы его сменить. К счастью для Аббасидов, аль-Мансур был “гениальным политиком” и правил 21 год. Он родился в относительной безвестности и поднаторел в политической игре во время восстания против Омейядов. В эти годы он научился разбираться в людях и заключил союзы с целым рядом надежных военачальников и чиновников, которые отличились в ходе возвышения Аббасидов. Эта группа старых товарищей стала его ближним кругом советников. Как показал приказ об убийстве Абу Муслима, при необходимости аль-Мансур мог становиться безжалостным и беспощадным, но при этом не был ни жесток, ни деспотичен по природе своей. Его гнев внушал ужас, но был умышленным, даже театральным. Он славился своей прижимистостью и был исключительно компетентным и добросовестным администратором. Но затем случился излюбленный арабскими рассказчиками и знакомый нам по истории других династий поворот: на смену прозорливому, суровому и расчетливому основателю пришел обаятельный, мягкий, благочестивый и простодушный наследник: в этом случае – халиф аль-Махди, который, в отличие от отца, был также щедрым покровителем искусств. Правление Харуна ар-Рашида (786–809), сына аль-Махди, обычно считается апогеем развития империи Аббасидов12.

Династия Аббасидов создала гораздо более величественную императорскую монархию, чем Омейяды. Один из специалистов по новому режиму отмечает, что “Аббасиды имели притязания на звание правителей универсальной монархии, построенной во многих отношениях по образу и подобию империи Сасанидов, но легитимизировали [свою власть] утверждениями, что наследуют власть пророка”. Полумесяц со звездой внутри, который по сей день остается символом ислама, украшал все дворцы в последние годы правления Сасанидов, и вскоре арабские завоеватели присвоили его себе. Со временем новые правители ввели “иранскую политическую традицию, привычную для многих военных сторонников Аббасидов, с ее пышным дворцовым церемониалом, использованием золота, шелка, духов и вина как роскошных символов аристократического статуса, а также с традицией наследственной передачи власти”. При возведении гигантских дворцов в Багдаде и его окрестностях Аббасиды вдохновлялись сохранившимися сасанидскими постройками. Например, в Ктесифоне, всего в нескольких километрах от Багдада, стоял грандиозный шахский дворец с огромной кирпичной аркой, которая до наступления Нового времени была самой крупной кирпичной аркой в мире. Для халифов она была источником вдохновения, но вместе с тем и подстегивала их чувство соперничества.

Иными словами, революция, спланированная отчасти ради избавления ислама от излишеств Омейядской монархии, привела к власти династию, на фоне которой монархический стиль ее предшественницы мог показаться блеклым. С некоторой натяжкой эволюцию исламской политики от Омейядов к Аббасидам можно сравнить с подобной эволюцией римской политики от принципата к доминату. Как и Август, ранние Омейяды маскировали реалии династической монархии за фасадом скромности и верности традициям, что в их случае предполагало исполнение как исламских, так и арабских племенных обычаев. Аббасиды представляли императорскую монархию во всем иранском великолепии. Вкупе с тем, что многие подданные считали законными наследниками халифата Алидов, великолепие, утонченность и все большая недоступность Аббасидов в их огромных дворцах становились потенциальной угрозой легитимности династии в глазах мусульман. Не для того пророк Мухаммед открыл человечеству исламскую истину, чтобы вернуть на землю сасанидские порядки13.

Основой власти Аббасидов в первые 60 лет существования династии была хорасанская армия, которая свергла Омейядов в гражданской войне в конце 740-х годов. Теперь она обосновалась в Ираке, называлась абна (что буквально переводится как “сыны”, то есть “сыны революционного войска”) и контролировала иракские ресурсы, служа аббасидским и собственным интересам. Ирак был богатейшей и ценнейшей провинцией халифата. Оставаясь легендарным Эдемским садом, он приносил в четыре раза больше доходов, чем Египет, и в пять раз больше, чем Сирия. Режим, получавший иракские ресурсы, мог господствовать везде, кроме недоступных горных районов Сирии. Правитель, который удерживал Ирак и Сирию, обычно мог подчинить и Египет – особенно ценный приз, поскольку его население было сосредоточено на небольшой площади по берегам Нила, а защита его южных и западных границ не представляла труда. Египет был богатой провинцией, но содержать и оборонять его было относительно дешево, поэтому необычно большую долю его доходов можно было отправлять в столицу империи. Кроме того, обладание Египтом приносило дополнительную выгоду, поскольку Аравия – а следовательно, и священные города Мекка и Медина – зависели от египетского зерна. Хотя священные города не имели военной и фискальной значимости, контроль над ними обеспечивал династии легитимность. Режим, управлявший Ираком, Сирией, Египтом и Аравией, все равно должен был мудро и сдержанно подходить к управлению Хорасаном, но реальная опасность для империи возникала тогда, когда ее центр ослабевал или сжимался в результате противоборства между фракциями, соперничества в армии или борьбы внутри династии. Как и почти во всех империях, чаще всего причиной проблем становилась борьба за престолонаследие. Если центр ослабевал, нарастали центробежные силы, характерные для всех империй до наступления Нового времени. В каждом регионе появлялись свои военные лидеры. Наместники провинций задействовали местные войска и связи, чтобы установить свою наследственную власть14.

Такова была специфика империи Аббасидов, унаследованной 21-летним халифом Харуном ар-Рашидом, когда в 786 году он сменил на троне своего брата. В силу роли, которую он сыграл в “Книге тысячи и одной ночи” на пике влияния и величия исламской империи, Харун стал самым знаменитым из Аббасидских правителей. Но среди халифов он не был ни самым одаренным, ни самым образованным, ни самым политически подкованным. Следуя уже устоявшейся традиции, халиф аль-Махди назначил своим непосредственным наследником своего старшего сына аль-Хади, а Харуна выбрал его преемником. Как обычно и случается, придя к власти, новый правитель отступил от воли отца и назвал наследником собственного сына. Но безвременная кончина аль-Хади, который царствовал всего лишь год, сохранила за Харуном право наследования. Пока на троне пребывал его брат, Харун имел все основания бояться за свою жизнь, и существуют достоверные свидетельства, что он готов был отказаться от своего права на престол в обмен на тихую жизнь в безопасности и роскоши. И его мать, грозная вдовствующая императрица Хайрузан, и его старший советник Яхья аль-Бармаки отличались более решительным характером: их благополучие зависело от него, поэтому они делали все возможное, чтобы не дать аль-Хади исполнить свой замысел.

Как можно догадаться, Харуну недоставало уверенности в себе. В юности он был застенчивым и скромным. Один из маститых придворных вспоминал, что даже в зрелости Харун “был одним из самых мягких” халифов. Казалось, он всеми силами избегал любых столкновений лицом к лицу, а когда они случались, порой терялся и не мог найти слов. Яхья был очень умным и опытным высокопоставленным чиновником, которого назначили опекуном Харуна, когда принц был совсем маленьким. Отец Яхьи служил “премьер-министром” в последние годы правления халифа аль-Ман-сура и сохранил этот пост при аль-Махди и его жене, императрице Хайрузан. Поговаривали, что в младенчестве Харуна даже вскармливала жена визиря: если это действительно так, то получается, что он был молочным братом сыновей Яхьи аль-Фадля и Джафара, а это имело большое значение в обществе той эпохи. Молодой халиф Харун называл Яхью отцом и полагался на него во всех вопросах управления государством. В одном источнике приводятся такие указания халифа Яхье: “Я вверил тебе управление своими подданными… Назначай и смещай кого угодно. Управляй всем по разумению своему”15.

С начала 770-х годов и до своего краха в 803 году Бармакиды играли значимую – а пока у власти был Харун и господствующую – роль в правительстве. Их род принадлежал к местной хорасанской элите, и они многие десятки лет были хранителями знаменитого буддийского святилища у подножия горы Гиндукуш. После перехода в ислам они заключали браки с целым рядом хорасанских княжеских родов. Они были одной из ведущих неарабских мусульманских семей из Хорасана, сыгравших ключевую роль в восстании, которое свергло Омейядов и поместило Аббасидов на трон. Впоследствии этот род дал Аббасидам три поколения верных, хорошо образованных и весьма компетентных советников и министров. Бармакиды умели манипулировать общественным мнением, покровительствовали культуре, что играло Аббасидам на руку. Сперва Яхья, а затем и его сын аль-Фадль также исполнили важные роли в качестве наместников на Востоке. Их политическое чутье вкупе со знанием местных реалий и наличием местных связей обеспечивали верность Хорасана режиму Аббасидов. После того как в 803 году Бармакиды впали в немилость, эффективность аббасидского правительства значительно снизилась, а его контроль над Хорасаном сильно ослаб. Харун ар-Рашид умер в 809 году в походе, организованном для подавления поднявшегося в этой провинции восстания, которое было вызвано в первую очередь деспотичностью и коррумпированностью иракского наместника (из числа абна).

История о взаимодействии Харуна с Бармакидами увлекательна и драматична. Для меня ее интерес не ограничивается аббасидским контекстом. Впервые у нас есть возможность довольно внимательно изучить отношения императора и его первого министра. Называть таких людей могли по-разному – премьер-министрами, визирями, фаворитами или как-либо еще, – но динамика их отношений с правителями часто повторялась в истории императорских монархий и стала одной из главных тем этой книги. Эти отношения были как политическими, так и личными. В связи с этим они, как и любые отношения между двумя людьми, в некоторой степени уникальны в каждом отдельном случае. Тем не менее в них прослеживаются определенные повторяющиеся элементы, и наиболее фундаментальный из них – неустойчивое положение первого министра. Природа императорской монархии такова, что позиция визиря не могла быть ни защищена, ни институционализирована. В ее основе лежала полная зависимость от расположения императора и совершенная беззащитность перед его гневом.

Монарху наличие первого министра могло приносить огромное облегчение. Даже деятельный основатель династии Аббасидов, халиф аль-Ман-сур, однажды упрекнул своих министров, которые не старались быть под стать великому омейядскому визирю аль-Хаджжаджу ибн Юсуфу (ум. 714): “Вот бы и мне найти кого-то, на кого я мог бы положиться, как полагались на него, и отдохнуть от управления страной!” Чувство такта, несомненно, не позволило министрам аль-Мансура ответить, что никто из них не протянул бы долго, если бы решил взять на себя роль аль-Хаджжаджа. Легитимность Аббасидов – и большинства монархий, которые я изучаю, – была слишком высока, чтобы династия боялась, что ее свергнет могущественный министр. В случае с Аббасидами, по крайней мере в то время, нельзя было представить и такого, чтобы другой представитель династии устроил переворот, решив свергнуть халифа. С другой стороны, монарху, который оставлял управление государством на откуп визирю, могло казаться, что он не исполняет обязанности, возложенные на него Богом, и придворные, несомненно, критиковали бы его за это – разумеется, не открыто16.

Поскольку визирь контролировал распределение благ и политику, у него появлялось немало врагов и завистников. Аль-Фадль ар-Раби, визирь Харуна, презирал Бармакидов и мог определять, кто имеет доступ к монарху. Он следил, чтобы в уши халифу постоянно лились ядовитые слова в адрес Бармакидов. При режиме Аббасидов, как и практически во всех империях до наступления Нового времени, политическая власть приносила огромное богатство. Смещение визиря в некоторых случаях могло во многом объясняться желанием вернуть это богатство в казну. Мудрый визирь не кичился нажитым перед монархом. Однако, даже когда сам визирь готов был проявлять сдержанность, ему нельзя было заходить в своем воздержании слишком далеко, иначе он рисковал подорвать свое положение. Вельможи должны были быть богаты и щедры, чтобы обзаводиться обширной сетью зависимых от них людей. Визирь не мог не оказывать знаки признательности, не дарить подарки, не выплачивать пособия и не предоставлять награды всем, кто славил его добродетели любым способом, признаваемым в конкретной культуре. Чтобы знать, когда остановиться, визирь должен был обладать чувством меры, достойным канатоходца.

Как и Харун, многие молодые монархи восходили на трон, испытывая недостаток уверенности в себе и благоговея перед своими наставниками. По мере того как их уверенность росла, укреплялось и желание выйти из-под опеки. Харун не мог просто дождаться смерти Яхьи, поскольку должность визиря в клане Бармакидов стала, по сути, наследственной. Младший сын Яхьи Джафар был не просто высокопоставленным политиком, но и ближайшим другом Харуна с самого детства. В юности они проводили вместе долгие вечера, смотря на выступления певцов и танцоров, обсуждая поэзию и наслаждаясь изысканной едой и вином. Состоять с монархом в близкой дружбе порой бывало нелегко. Отношения с человеком, который мог по мановению руки поставить крест на твоей жизни, не бывали ни совершенно равными, ни простыми. Сам император тоже порой разрывался между человеческой потребностью в дружбе, царским высокомерием и необходимостью поддерживать авторитет и сохранять достоинство, держась при этом на расстоянии и требуя почтительного отношения к себе. Неуверенный в себе человек иногда был особенно склонен требовать и дружеского, и почтительного отношения. Разумеется, сохранять баланс было гораздо сложнее, когда в дело вмешивалась политика, а ближайший друг правителя был и его первым министром. Поэтому принятое Харуном в 803 году решение отправить своего “отца” Яхью в тюрьму, казнить Джафара и уничтожить Бармакидов не сделало ему чести и повредило интересам династии.

В период между крахом Бармакидов в 803 году и смертью Харуна в 809-м на первом плане оказался вопрос о престолонаследии. Старшей женой Харуна – по сути императрицей без официального титула – была Зубейда, внучка халифа аль-Мансура. Она не только занимала высокое положение, но и отличалась властным характером, а потому оказывала значительное влияние на своего мужа. Неудивительно, что их единственный сын Мухаммад аль-Амин был назначен законным наследником. Однако по сложившейся в халифате традиции его единокровный брат Абдуллах аль-Мамун, который был немного его старше, должен был унаследовать халифат после аль-Амина. Как ни удивительно, пока у власти пребывал его брат, аль-Мамун был не только назначен наместником Хорасана (откуда происходило семейство его матери), но и сосредоточил в своих руках практически полный контроль над провинцией. Вероятно, когда Харун принял это решение, им отчасти двигали воспоминания о том, как он сам подвергался гонениям со стороны своего старшего брата. Обеспечив аль-Мамуну автономную власть, Харун, возможно, хотел оградить его от попыток изменить порядок престолонаследования.

Впрочем, более значительную роль в событиях, вероятно, сыграли не столь личные мотивы. Правителю в Багдаде сложно было удерживать под контролем Хорасан. В распоряжении халифа не было ничего подобного китайской бюрократии, чтобы объединять огромную империю и управлять ею. Наместники в провинциях задействовали местные связи, дворы и гарнизоны, чтобы закреплять свое влияние на обширных вверенных им территориях и собирать с них налоги. Постоянно существовала угроза вооруженного сопротивления. Устранив Бармакидов и столкнувшись с хаосом, посеянным иракским наместником Хорасана (из абна), Харун, очевидно, решил сделать ставку на династию. Без всяких сомнений, он знал, как опасно передавать имперскому принцу полный контроль над огромной и богатой провинцией. Возможно, он также полагал, что пообещав аль-Мамуну в наследство весь халифат, он устранит угрозу раскола. У арабов существовала древняя традиция принесения взаимно обязывающих клятв, которая зародилась в доисламские времена, когда никакого государства, связывающего граждан обязательствами, еще не существовало. Харун заставил своих сыновей публично и торжественно поклясться соблюдать порядок престолонаследия, известил об этом всю империю и поместил тексты клятв в священное место мусульман – в Каабу в Мекке17.

Харун умер в 809 году, когда вел свою армию абна на помощь аль-Мамуну, который намеревался восстановить полный контроль халифата над Хорасаном и приграничными территориями. Перед смертью Харун велел войску двигаться дальше, но история видела мало правителей, которые могли командовать из могилы, поэтому его армия быстро вернулась в Ирак по приказу багдадского правительства аль-Амина. К началу 811 года между единокровными братьями и их сторонниками разразилась полноценная гражданская война. Казалось бы, победа должна была достаться аль-Амину, который контролировал Ирак, основную часть войска и почти все провинции, за исключением Хорасана. Но победителем в итоге стал аль-Мамун, хотя причины этого и неясны – в первую очередь потому, что о войне нам известно мало. Аль-Мамуну чрезвычайно повезло иметь на своей стороне лучшего из полководцев той войны, молодого хорасанского аристократа Тахира ибн Хусейна. Скорость, сила и дерзость стратегии и тактики Тахира подорвали уверенность и боевой дух противника. Возможно, в армию Тахира входила кавалерия, подготовленная для степной войны, и это давало ему преимущество перед абна, состоящей главным образом из пехоты, но наверняка мы этого не знаем. Ни молодой халиф аль-Амин, ни его полководцы не обладали достаточной харизмой, чтобы восстановить единство и уверенность армии после первых сокрушительных побед Тахира. К осени 813 года Багдад, который более года осаждали войска аль-Мамуна, оказался на грани падения, и халиф аль-Амин попал в ловушку18.

Осаждавшие город войска были разделены на две армии, одной из которых командовал Тахир, а другой – Хартама ибн Айян, десятилетиями верно служивший при дворе отца и деда аль-Мамуна. Аль-Амин отчаянно хотел именно сдаться Хартаме, справедливо полагая, что человек, который был лоялен его семье, отнесется к нему с милосердием и почтением. Но к тому моменту двор халифа превратился в осиное гнездо из людей, которых в основном заботило лишь собственное благополучие после поражения. О переговорах аль-Амина с Хартамой сообщили Тахиру, солдаты которого устроили засаду, перевернули лодку халифа и взяли его в плен.

Один из помощников Хартамы, Ахмад бин Салам, также схваченный силами Тахира, в одиночестве сидел в караульном помещении, когда туда привели халифа – “раздетого, в одном исподнем, с тюрбаном, надвинутым на лицо, и изорванной тряпкой, наброшенной на плечи”. Упавший в реку аль-Амин дрожал от холода и сырости, но главное – от страха. Халиф узнал Салама, вспомнив, что он тоже служил его семье. «Подойди ко мне, – сказал он, – и обними меня. Мне очень страшно». Я прижал его к себе. Его сердце билось так сильно, словно готово было выпрыгнуть из груди”. Прошло немало минут. Затем в помещение вошли несколько персов с саблями в руках, хотя каждый из них сначала помедлил у двери, надеясь пропустить вперед другого. Первый удар нанес раб одного из приближенных Тахира. Аль-Амин отчаянно пытался защититься подушкой, крича: “Я собрат посланника Божьего… Я сын Харуна. Я брат Мамуна”, – но смелость уже вернулась к убийцам, и они навалились на него и перерезали ему горло. Тахир отправил аль-Мамуну голову аль-Амина, чтобы тот убедился в гибели бывшего халифа.

Сообщается, что аль-Мамун был опечален смертью брата, но понимая политические реалии, он сказал оплакивающему халифа визирю: “Сделанного не воротишь. Пусть твой острый ум найдет этому оправдание”. Хотя некоторое время после этого аль-Мамун с подозрением относился к Тахиру и его сыновьям, впоследствии он понял, что нуждается в их поддержке даже после победы в гражданской войне. Он был прав. Два поколения семьи Тахира – на манер Бармакидов – давали Аббасидам верных визирей в Багдаде и наместников в Хорасане. Благодаря их статусу, связям и знанию местной специфики Хорасан оставался под контролем Аббасидов на протяжении десятков лет19.

Абдуллах аль-Мамун, победивший в гражданской войне, был одним из самых интересных и неординарных халифов из династии Аббасидов. Хотя портретов халифов не сохранилось, во взрослом возрасте аль-Мамуна описывали как человека среднего телосложения, с бледным лицом, статного и длиннобородого – длинная борода у арабов считалась признаком мужественности и красоты, как и черная родинка, которая темнела на щеке аль-Мамуна. В зависимости от обстоятельств халиф становился то величавым, то непринужденным. В неформальной обстановке был остроумен и находчив, говорил и держался просто. Он любил вино, но никогда не пил лишнего и строго соблюдал другие исламские обычаи и нормы. Аль-Мамуна, как и большинство монархов, осаждали просители, жаждущие благ, неудивительно, что он, не склонный к затворничеству, однажды назвал одиночество не менее приятным, чем общение. Это намекает на ключевой аспект его личности, имевший важные политические последствия: АльМамун был самым образованным и грамотным из аббасидских халифов20.