В тени богов. Императоры в мировой истории

Аль-Мамун славился эрудицией и любознательностью. Хотя это, несомненно, отчасти было присущим ему от природы качеством, он также многим был обязан своему образованию и воспитанию. Харун ар-Рашид проявлял личный, человеческий и академический интерес к образованию старших сыновей. Разумеется, их учили вести себя, как подобает принцам: изящно и уверенно говорить на публике, проявлять сдержанность и достоинство, всегда уважать старших и вышестоящих мужчин. Но Харун настоял и на полноценном образовании, которое привило его детям привычку к труду, самоконтролю и пунктуальности, а также наделило их аналитическими навыками. В основе этого образования лежало тщательное изучение Корана, а также арабской грамматики и стилистики. Глубокое изучение тонкостей арабского языка считалось принципиально важным для понимания Священного Писания на продвинутом уровне21.

Получив образование, аль-Мамун не проявлял интереса к дальнейшему изучению Корана, но был вполне уверен, что знает его в достаточной мере. Молодого принца также знакомили со светской – в основном персидской – высокой культурой и особенно поэзией. Наставником аль-Мамуна был Джафар из рода Бармакидов, в доме которого он вырос. Бармакиды покровительствовали иранской культуре и исламским наукам. Периодически Джафар устраивал дебаты между учеными в древнегреческих традициях спора и диалектики, чтобы разрешать трудные религиозные вопросы, на которые Коран не давал однозначного ответа. Мощная поддержка, которую аль-Мамун, став халифом, оказывал так называемым мутазилитам, полагавшим, что философия дает человеку инструменты для познания великих истин, несомненно, восходит к периоду его жизни у Джафара. Оттуда же и его поддержка научных экспериментов и, что особенно важно, перевода на арабский классических греческих, индийских и иранских трудов по естественным наукам, медицине, математике и философии. С IX века Арабский халифат не только играл важнейшую роль в сохранении древней мудрости целого ряда цивилизаций, но и помогал распространять, развивать и транслировать эту мудрость на огромных пространствах Евразии и Северной Африки. Христианская европейская наука и, в частности, философия оказались в неоплатном долгу у халифата, и ни один халиф не сыграл в этом процессе обмена знаниями большую роль, чем аль-Мамун22.

Должно быть, когда его отец уничтожил Джафара и Бармакидов, 17-летний аль-Мамун испытал шок и впервые познакомился с жестоким миром придворной политики. Новым наставником молодого принца стал аль-Фадль ибн Сахль, происходивший из влиятельного хорасанского рода, недавно принявшего ислам, но по-прежнему сохраняющего свое персидское наследие. Поскольку аль-Фадль был протеже Бармакидов, разделял их ценности и владел их политическими навыками, молодой аль-Мамун, вероятно, принял его хорошо. Когда аль-Мамуна назначили наместником Хорасана, аль-Фадль поехал туда вместе с ним, фактически исполняя обязанности первого министра, и сыграл ведущую роль, наставляя аль-Мамуна в кризисные годы накануне и во время гражданской войны. Сложно сказать, пребывал ли тогда аль-Мамун под влиянием аль-Фадля (как указывает большинство источников) или же к тому времени он уже научился делегировать обязанности первому министру и плести интриги у него за спиной. После того как в 813 году армии аль-Мамуна захватили Багдад, было принято решение остаться в Мерве на востоке Хорасана и управлять империей оттуда. Его часто связывают с тем, что аль-Фадль опасался потерять влияние на халифа, если аль-Мамун вернется в Багдад. Впрочем, кто бы ни принял это решение, оно привело к катастрофе. Очень сложно управлять империей из столицы, находящейся в отдаленном приграничном регионе. Империи, которым это удавалось, обладали мощными и устоявшимися институтами и традициями, укорененными в стабильном альянсе центральной власти и местных элит. Ничего подобного в Аббасидском халифате не было – по крайней мере в 813 году, когда в ходе гражданской войны многие наместники и военачальники воспользовались шансом объявить себя независимыми правителями23.

Процесс повторного завоевания провинций и восстановления политической стабильности начался лишь после того, как в 819 году аль-Мамун казнил аль-Фадля и вернулся в Багдад. Ключевую роль в нем сыграли князь Тахир ибн Хусейн и его сыновья, которых раньше оттеснял от политики аль-Фадль. Активное участие в нем принял и единокровный брат аль-Мамуна, грозный принц и впоследствии халиф аль-Мутасим. Однажды альМамун написал аль-Мутасиму об Аббасидах: “Ты прекрасно понимаешь, что в них нет ничего выдающегося, хотя кое-кто из них и достоин уважения”. Единственное исключение, по мнению аль-Мамуна, составлял сам аль-Мутасим, бесспорно, обладавший сильным характером и имевший немало военных заслуг24.

Аль-Мамун в любом случае выделялся бы своими просвещенными интересами на фоне остальных Аббасидов, но поистине неординарным его сделали три решения, которые он принял как халиф после победы в гражданской войне. Первым из них стало назначение наследника, не принадлежащего к династии Аббасидов: его избранник Али ибн Муса был не только видным Алидом, но и человеком, которого большинство шиитов считало истинным халифом и имамом. Хотя Али был весьма уважаемым богословом, который никогда открыто не противостоял Аббасидам, многие его ближайшие товарищи сыграли ключевые роли в восстаниях против них. После смерти Али ибн Мусы халиф постарался наладить отношения с Аббасидами, но всю жизнь он делал все возможное, чтобы заключить союз с Алидами и обеспечить зятю пророка Мухаммеда особый статус в ряду всех остальных халифов. На смертном одре аль-Мамун назвал своим наследником Аббасида, но его выбор и на этот раз шел вразрез с традицией.

Большинство халифов всеми силами старались обеспечить передачу власти своим сыновьям. Сын аль-Мамуна Аббас был опытным и успешным полководцем и командовал армией. Тем не менее наследником аль-Мамун назвал своего единокровного брата аль-Мутасима. Но это решение объяснялось желанием аль-Мамуна закрепить примат халифа в определении исламской доктрины и попыткой принудить всех видных богословов (улемов) к публичному признанию этого примата, что, пожалуй, сильнее всего шокировало его подданных.

Нам точно неизвестны мотивы аль-Мамуна. Возможно даже, что он выбрал наследником аль-Мутасима исключительно потому, что в последние часы рядом с ним был именно брат, который воспользовался этим, чтобы повлиять на порядок престолонаследия. Большинство историков, однако, полагает, что аль-Мамун принял свои три решения из страха, что влияние императора-халифа стремительно снижается, в связи с чем он должен его восстановить – даже если для этого придется пойти на отчаянные меры.

Ведущий специалист по эпохе аль-Мутасима пишет, что аль-Мамун “все лучше понимал… реальную проблему халифата, который лишился своего изначального религиозно-политического значения, присущего ему в момент возникновения при непосредственных преемниках Пророка, и постепенно терял поддержку широких масс”. Хаос, посеянный гражданской войной между Аббасидами и последующим убийством Мухаммада аль-Амина, грозил лишь сильнее подорвать уважение к династии. Аль-Мамун впитал не только персидскую монархическую традицию, но и греческую, эллинистическую и персидскую традиции политической философии, которые подчеркивали невежественность масс и их острую потребность в сильной руке во избежание несправедливости и хаоса. Для него призыв к возвращению к более эгалитарному и анархическому миру пророка Мухаммеда был немыслим. Заключение союза с Алидами и принятие экзальтированной шиитской версии халифата, напротив, сулило гораздо больше. Когда же напоследок Аль-Мамун выбрал в качестве наследника брата, а не сына, то вероятно считал, что необходимо пожертвовать личными чувствами ради блага халифата как института. Его брат был более опытным полководцем, который, скорее всего, имел более сильный характер и более мощную армию. Он пользовался поддержкой Аббасидов, а потому наверняка и багдадских элит. Если бы аль-Мамун сделал выбор в пользу собственного сына, это вполне могло привести ко второй гражданской войне, которая, возможно, уничтожила бы и династию, и империю25.

Подобной логикой аль-Мамун, вероятно, руководствовался в своей религиозной политике. До него аббасидские монархи сотрудничали с богословами и предоставляли им все больше свободы при разработке согласованной трактовки исламской доктрины. На заре эпохи Аббасидов халиф аль-Мансур отклонил призыв одного из видных сановников, Ибн аль-Му-каффы, который настоятельно советовал монарху взять в свои руки унификацию и кодификацию исламского права. За 80 лет, которые прошли с отказа аль-Мансура до решения аль-Мамуна восстановить власть халифата в религиозной сфере, исламское общество и исламская теология окрепли. Одним из признаков этого было то, что если в достоверных версиях хадисов, то есть суждений пророка Мухаммеда и его сподвижников, порой встречались отсылки к решениям халифов из династии Омейядов, то отсылок к решениям аббасидских халифов в них не встречалось никогда26.

Трое из четырех великих основателей главных школ исламского права уже умерли к тому моменту, когда аль-Мамун взошел на престол. Четвертый, ибн Ханбаль, был самым знаменитым оппонентом политики альМамуна. Ибн Ханбаль был “буквалистом”, или, выражаясь современным языком, фундаменталистом. Для него вся истина заключалась в Коране и хадисах, и эта истина была самоочевидной. В трактовке ибн Ханбаля не было места ни для осуществляемой аль-Мамуном поддержки философии и логики как вспомогательных дисциплин для поиска религиозной истины, ни для притязаний халифа на последнее слово в вопросах исламской доктрины. За свои воззрения ибн Ханбаль был приговорен к тюремному заключению и бичеванию, но жители Багдада были на его стороне и на стороне буквализма. У них тоже не было времени на греческую философию. В конце концов внук аль-Мутасима, халиф аль-Мутаваккиль, прекратил поддержку философии (то есть мутазилитов) и (косвенно) отказался от притязаний на обладание последним словом при формировании исламской доктрины. Аль-Мутаваккиль справедливо полагал, что подавляющее большинство его подданных более не поддерживает эти притязания, а следовательно, они лишь сильнее подрывают легитимность халифата.

В этой уступке нашли отражение не только реалии халифата в середине IX века, но и более общие истины о взаимодействии императора с элитами, институтами и массовыми религиозными верованиями. В первом исламском веке, пока доктрины еще не были кодифицированы и пока не появились глубоко укорененные институты, халиф не просто мог, но порой и вынужден был активно играть роль религиозного лидера. Впрочем, как только религия пустила корни, император на свою беду бросил вызов ее доктринам и духовенству27.

К 850-м годам аль-Мутаваккиль столкнулся с более насущными и губительными последствиями правления аль-Мамуна и аль-Мутасима. Одним из результатов гражданской войны 811–813 годов стало уничтожение абна – армии, на которую опиралась власть ранних Аббасидов. Аль-Мамун и – даже в большей степени – аль-Мутасим заменили ее войском из тюркских рабов и наемников. Вооруженные составными луками и имеющие навыки степных конников, эти тюрки были грозными воинами. Теоретически они также были более надежны в политическом отношении, поскольку не имели связи ни с какими группами в обществе и правительстве. Тюркские солдаты были верны своему военачальнику, по крайней мере пока он вознаграждал их.

Аль-Мутасим был блестящим полководцем, и аль-Мамун в последние годы своего правления тоже уделял немало внимания военным походам против византийцев и укреплению репутации халифата как воинства ислама. Однако к моменту воцарения аль-Мутаваккиля в верности тюрков халифу, а не собственным военачальникам, начали появляться вполне обоснованные сомнения. Аль-Мутаваккиль не был халифом-воином. И он, и его визирь при этом прекрасно понимали, что попали в опасную зависимость от своих тюркских солдат и полководцев. К несчастью, их попытки выбраться из этой зависимости переплелись с конфликтом между халифом и его наследником. Переворот 861 года, в ходе которого тюркская стража убила халифа и посадила наследника на трон, привел к целому десятилетию политического хаоса, в результате чего халифат потерял контроль над большинством своих провинций.

С 861 года династия Аббасидов вступила в долгий период упадка. В общих чертах он шел по сценарию, который многократно повторялся в истории императорских монархий. Чрезмерная концентрация власти при дворе и среди императорских приближенных сделала режим весьма уязвимым для интриг придворной политики. Главной причиной конфликтов становились вопросы престолонаследия. В большинстве империй при ослаблении центральной власти региональные элиты и военачальники шли своей дорогой и порой признавали теоретическое верховенство далекого императора, но обычно отказывались делиться с ним местными доходами. Багдад еще много веков оставался великим культурным и торговым центром. Бывали и моменты, когда Аббасиды на время возвращали себе власть, хотя контроль над территориями за пределами Ирака после 861 года династия утратила навсегда. В более долгосрочной перспективе даже в Ираке Аббасиды стали скорее царями-жрецами почти в японском понимании и обеспечивали легитимность династиям военных диктаторов, в руках которых была сосредоточена реальная власть. После падения Багдада и убийства халифа аль-Мустасима монголами в 1258 году в Каире продолжила существовать бледная копия державы Аббасидов, называемая Мамлюкским султанатом. Мамлюки, неблагородные выходцы из среды воинов-рабов тюркского происхождения, называли себя защитниками халифата, чтобы получить дополнительную легитимность на международной арене. Когда в 1517 году Османы захватили сначала священные города, а затем и Каир, необходимость в этом прикрытии для мамлюков отпала, и они присвоили себе титул халифа. Последний аббасидский халиф Мухаммад аль-Мутаваккиль III передал Османам не только свой титул, но и меч и мантию пророка Мухаммеда, которые по сей день хранятся во дворце-музее Топкапы в Стамбуле. В обмен на это он получил содержание, жизнь в почетной отставке в Стамбуле и даже разрешение провести свои последние годы в родном Каире28.

Глава X

Карл V и Филипп II: первые всемирные императоры

Империи возникали и исчезали на большей части территории Евразии на протяжении тысячи лет до 1500 года нашей эры. Западная Европа, сердце католицизма, была исключением. Империя Карла Великого, созданная к концу VIII века, пала после смерти его сына. Не считая этого краткого, хотя и значимого каролингского эпизода, в католической Европе не существовало ни одной настоящей империи с падения Западной Римской империи в 476 году до воцарения Карла V в начале XVI века. Одной из ключевых причин этого была география. Со времен Монтескье ученые противопоставляли бескрайнюю равнину на севере Китая протяженному западноевропейскому побережью со множеством полуостровов и островов, утверждая, что европейский ландшафт способствовал возникновению многих независимых государств, а не единой империи. В сравнении с огромной Азией Европа кажется довольно маленьким уголком. С этим связан, возможно, более важный факт, что Западная Европа в контексте Евразии – это регион, наиболее отдаленный от места обитания воинственных степных кочевников, которые основали множество величайших евразийских империй. Китай, Ближний Восток и даже Северная Индия не просто находились ближе к кочевникам, но и представляли собой гораздо более богатую и привлекательную добычу. Созданию империй в Европе не способствовала и характерная для католицизма политика. Например, в Китае политическое и духовное лидерство было сосредоточено в руках одного человека – императора. Но в Европе эти роли разделяли между собой папа римский и император Священной Римской империи. В XI–XIV веках Европу раскалывала борьба за влияние между папой и императором. Поскольку и императорская, и папская монархии были выборными, им было еще сложнее устанавливать свое господство среди европейских элит и формировать имперскую государственность в Западной Европе1.

В связи с этим огромная империя, возникшая в правление Карла V в 1510-х годах, удивляла большинство европейцев, а многих даже пугала. Если не считать территории, пребывавшие под властью Карла, империей, то империй в истории не существовало вовсе. Карл V, избранный императором Священной Римской империи в 1519 году, даже чисто формально был единственным императором в Европе. Он потратил миллион флоринов и обеспечил содержанием семерых имперских курфюрстов, которые голосованием определяли, кто станет следующим императором, и, осыпав их дождем из подарков, опередил своего главного соперника – французского короля Франциска I. Он также пошел на политические уступки немецким князьям. Последний из его биографов считает, что таким образом Карл V сделал прекрасное вложение. Император в Германии имел гораздо меньше власти, чем французский и английский короли в своих королевствах, но все равно мог распоряжаться военными и фискальными ресурсами, а также занимал высочайшее положение и обладал немалым политическим влиянием.

Карл в первую очередь имел власть над землями, перешедшими к нему от предков. От деда, императора Максимилиана I, он получил наследственные владения Габсбургов в Австрии и на юго-западе Германии. От жены Максимилиана, Марии Бургундской, – богатейшие Нидерланды. Но главное, что мать Карла, Хуана I Безумная, была единственной наследницей корон Кастилии и Арагона. Вместе с арагонской короной Карл получил не только Северо-Западную Испанию, но и Северную Италию. Вместе с кастильской – не только большую часть остального Пиренейского полуострова (кроме Португалии), но и огромную новую империю, которую испанцы создавали в Америке, не говоря уже о форпосте на Филиппинах. Магеллан открыл пролив, который впоследствии назвали его именем, и проложил новый путь в Тихий океан через шесть дней после коронации Карла как императора Священной Римской империи, проведенной папой Климентом VII 24 февраля 1530 года. Следовательно, Карл V был не только первым европейским императором почти за 700 лет, но и первым поистине всемирным императором в истории. Уникальная и поразительная особенность его империи заключалась в том, что Габсбурги сформировали ее не посредством завоеваний, а благодаря династическим бракам и наследованию. Такое было возможно только в католической Европе. И это лишь один пример того, что династии и династический порядок в европейской истории значили больше, чем в истории любого другого региона Евразии2.

Истоки европейской уникальности лежали в “варварских” королевствах, которые возникли в Западной Европе во время и после падения Римской империи. Подстегиваемые конфликтами далеко на востоке, в степи, многие племена (и кочевые, и оседлые), мигрировали в римские европейские провинции. После гибели Рима предводители кочевых войск и конфедераций основали там собственные государства. В долгосрочной перспективе самым значимым из них стало Королевство Франков, где сначала правила династия Меровингов, а затем – династия Каролингов. Последние контролировали Францию и большую часть земель, впоследствии вошедших в состав Германии. Они оставили глубокий след в обеих странах. Воинственные викинги, которые в X веке завоевали Нормандию и получили статус полностью самоуправляемых вассалов французского короля, сами изначально были войском мореплавателей-полукочевников. К тому времени, когда в 1066 году их потомки покорили Англию, они по большей части переняли религиозные, культурные и политические ценности западнофранкской (то есть французской) элиты воинов-землевладельцев. После 1066 года они создали англо-нормандский политический и общественный порядок, во многом основанный на французской модели, но имеющий важные локальные особенности3.

“Феодализм”, сложившийся при Каролингах, был во многих отношениях продиктован адаптацией воинственного племени франков к реалиям эксплуатации оседлого общества и управления им. Благодаря существованию евразийского войска предводитель этого племени имел крепкую, но совершенно лояльную военную поддержку. Ее фундаментом была личная и взаимно обязывающая связь лидера и последователя. Лидер вознаграждал своих воинов за верность, обеспечивая их добычей и почестями. Если он завоевывал территорию, то командующие его отрядами становились надежными наместниками и губернаторами. Франкские короли делали ставку на ведущих полководцев в своем войске. Управляя оседлыми народами, которые преимущественно занимались сельским хозяйством, они вскоре стали распределять между своими сподвижниками не добычу, а земли. Дело было не только в том, что добычи было мало, а земель – достаточно, но также в том, что благодаря этому они создавали сеть лояльных франкских землевладельцев, которая позволяла правителю осуществлять контроль над своим новым королевством. Поскольку после падения Римской империи практически прекратилась торговля на дальние расстояния и исчезли крупные города, невозможно было и представить режим, основанный на наемной работе чиновников и армии. Очень важным для последующего развития Европы оказалось то, что феодальный контракт имел силу только в том случае, когда обе стороны выполняли его условия. Если лорд не выполнял свои обязательства, ему не следовало рассчитывать на верность вассала4.

Война опасна, сложна и непредсказуема. Династия, легитимность которой основывалась лишь на успешном лидерстве в войне, не могла продержаться у власти долго. Ключевым моментом стал принятие франкским королем Хлодвигом I папского варианта христианской доктрины (то есть не несторианства, как сделал король вестготов, и не одной из других “еретических” христианских сект). Помазанник божий стал уникальной фигурой для непосвященных. Он приобрел полусвященный статус наследника Давида, Соломона и других ветхозаветных правителей. Католическая церковь даже благословила последующие притязания французских и английских монархов на обладание практически волшебной силой исцеления болезни – золотухи – наложением рук, что было сенсационным компромиссом с языческими традициями королевской власти. Святой Григорий Турский (539–594) сравнил крещение Хлодвига с крещением Константина. По легенде, в ходе таинства с небес спустился голубь с миром для помазания короля на царство и наделил Хлодвига даром исцелять золотуху. Это была явная параллель с сошествием Святого духа во время крещения Христа.

В период до создания королевского бюрократического аппарата церковь и ее епископы были ближайшими союзниками короля в его владениях. Они были все кровно заинтересованы в защите мира и законов королевства от ожесточенной борьбы между воинственными аристократами. Когда с XII века города стали расти, а торговля – набирать обороты, к ним присоединились и купцы. Уплачиваемые ими налоги позволили королю создать административный и судебный аппараты, чтобы постепенно превратить стремления к миру и законности в реальность5.

Экономический рост и развитие административной системы сопровождались усложнением не в последнюю очередь в сферах политики и управления государством. В первые века своего существования Королевство Франков, по сути, считалось наследственным владением династии. С появлением королевских чиновников и юристов проступили и первые очертания того, что можно назвать государством. Когда к концу XII века восстановилось сначала знание римского права, а затем и древнегреческой философии, публичная власть и государство стали восприниматься по-новому. Особенно большое влияние оказала “Политика” Аристотеля. Появление университетов в XIII веке существенно обогатило интеллектуальный ландшафт. Именно в том столетии святой Фома Аквинский создал то, что на протяжении сотен лет оставалось официальным католическим синтезом христианской доктрины и древней мудрости по вопросам политического и морального порядка. В средневековой Европе юристы, ученые и священнослужители за несколько поколений создали “теорию двух тел короля” – физического и политического, причем над вторым из них смерть была не властна. Мало кто из римских и китайских философов готов был счесть свою империю вотчиной наследственного правителя или нуждался в подобном разграничении6.

Пожалуй, самым знаменитым европейским публичным интеллектуалом начала XVI века был Эразм Роттердамский. Карл V, французский король Франциск I и английский король Генрих VIII боролись за его похвалу и (иногда) за его услуги. Опубликованная в 1516 году книга Эразма “Воспитание христианского государя” была посвящена будущему императору Карлу V Это сочинение считалось наиболее авторитетным руководством по тому, как следует воспитывать и обучать юного принца, чтобы он стал добродетельным и успешным законным монархом. Может, Макиавелли в своем труде и объяснил итальянским благородным выскочкам, как удерживать власть, но истинные монархи должны были опираться на религиозные и этические принципы и чувствовать духовное единение со своими подданными. Эразм многое взял из классических источников, особенно у Цицерона, Сенеки, Аристотеля и Платона. Их мысли он подкрепил отсылками к Ветхому завету и христианскому милосердию. Одна из особенностей книги Эразма состоит в почти конфуцианском презрении философа к военным и военной идеологии. Он пишет, что христианскому монарху следует рассматривать войну как крайнюю меру: “Военные – это тоже своего рода бездельники, но гораздо более опасные, из-за которых гибнет все доброе и распространяется все дурное”[17]. Особенно Эразму претили рыцарские истории о любви и военной доблести: “А сегодня, – пишет он, – мы видим, как любят многочисленные сказки об Артуре, Ланселоте и другие такого рода, не только склоняющие к тирании, но и просто невежественные, глупые и бабьи”.

К несчастью для Эразма, он жил не в Китае. Европейская социальная элита состояла из воинов и землевладельцев, и монарх был их лидером. Война представляла собой неотъемлемый элемент европейского мульти-государственного и анархического мира. Правители проводили большую часть жизни либо в сражениях и за планированием войн, либо в мучительных раздумьях о том, как их финансировать. Военные расходы были главной статьей в бюджете любого крупного государства. Вкупе с отправлением правосудия для подданных ведение войн, по сути, составляло весь смысл существования европейского монарха. Как правило, король завоевывал авторитет своей отвагой и победами на поле боя, а не мудростью и благочестием и не пышностью двора. Особенно это касалось его статуса в глазах аристократии. Поскольку мало кто из монархов мог править без поддержки знати, это имело огромное значение. Кроме того, правители понимали, что поддерживать стабильность внутри страны зачастую становится проще, если энергия аристократов направлена вовне.

Из знати был составлен мир, в котором жили монархи. Правители разделяли ценности аристократов, проводили время за такими же занятиями и мнение аристократов заботило их больше всего. Компаньонов и друзей – в той мере, в которой дружба в принципе была возможна для монархов, – они тоже выбирали из этого круга. Карл V и его современники Франциск I и Генрих VIII мечтали о военной славе и состязались друг с другом, чтобы ее обрести. После того как в 1515 году Франциск I блестяще начал свое правление победой при Мариньяно, он настоял на том, чтобы его прямо на поле боя посвятил в рыцари шевалье де Баярд, которого вся Европа считала образцом рыцарской доблести. Всем трем правителям нравились атрибуты рыцарства – будь то гербы, истории и легенды или членство в рыцарских орденах, таких как Орден Подвязки или Орден Золотого руна. Среди других рыцарей Ордена Золотого руна даже Карл V мог расслабиться и ненадолго забыть об императорской сдержанности. Трое монархов также с удовольствием занимались военизированным спортом – охотились и сражались на турнирах – и гордились своим мастерством и смелостью, идя на риск. Преемник Франциска I, Генрих II, был убит на турнире в 1559 году. Его смерть стала одним из главных факторов, приведших к началу гражданской войны, которая с перерывами продолжалась во Франции на протяжении последующих 35 лет7.

Китайский император был в некоторой степени царем-жрецом, который теоретически обитал в мире, недосягаемом для сановников и элиты. Османский султан в величайший период истории империи управлял двором и правительством, где служили одни мужчины, которые были его рабами. Помазанный на царство европейский монарх XVI века был не просто первым среди равных в аристократической элите, но и оставался очевидно гораздо ближе к ней, чем правители многих других императорских монархий. Например, в Кастилии в XVI веке король называл “кузенами” глав 35 благородных семейств грандов, и им было позволено не снимать шляпу в присутствии монарха. В каждом королевстве между королем и аристократами существовала серая зона, в которую попадали младшие и побочные ветви королевского рода, а также благородные семьи, в прошлом заключавшие браки с представителями правящей династии. Самой маленькой эта зона была в Англии, но гораздо больше – во Франции, что отчасти объяснялось наличием множества семей иностранных принцев (например, Лотарингского дома), земли которых со временем вошли в состав Франции. В Германии все было еще сложнее. Теоретически лишь император считался венценосным и полновластным. Далее в иерархии стояли несколько курфюрстов, но при всей их влиятельности никто из них, например, не имел права даровать своим подданным титулы, поскольку это оставалось прерогативой императора. Когда в 1356 году была учреждена коллегия курфюрстов, семейство Габсбургов, из которого к тому времени вышли два императора Священной Римской империи, в нее не вошло, поскольку было признано недостаточно древним и влиятельным родом. Его отправили во второй эшелон имперской аристократии8.

Монархия и аристократия работали по тому же принципу. У власти стояли семьи, или династии. В связи с этим они были одержимы генеалогией и гордились древностью и славой своих родов. Из кастильских аристократов выше всех при дворе Карла V и Филиппа II стоял герцог Альба, который обрел и добрую, и дурную славу как главный габсбургский полководец. Альба был известен своей твердой приверженностью делу Габсбургов. Тем не менее его биограф отмечает, что “превыше своей верности короне Альба ставил еще более глубокую верность своей семье и роду”. Как можно ожидать от императоров Священной Римской империи, Габсбурги больше всех гордились древностью и великой историей собственного рода. Карл V был не только внуком императора Максимилиана I, но и потомком Карла Великого и Готфрида Бульонского, который в 1099 году был коронован как защитник Гроба Господня в Иерусалиме. Специалисты по генеалогии на службе у Габсбургов переплетали их семейную историю и легенды с давно устоявшимися мифами о происхождении многих королевств, которыми они правили9.

Империя Карла Великого и пришедшая ей на смену Священная Римская империя всегда считались прямыми наследницами Древнего Рима. В связи с этим они впитали в себя древнеримские мифы о происхождении государства, в которых основателями города назывались Эней и троянцы. Рыцарский орден Золотого руна – ключевой элемент в сплочении Бургундской династии и аристократии – славил героическое троянское происхождение династии и считал аргонавтов ранними примерами благородного рыцарства и верности. После крещения Константина ученые мужи на протяжении столетий связывали воедино римскую и ветхозаветную историю. Дед Карла V, император Максимилиан I, вынудил теологический факультет Венского университета признать его притязания на родство с Ноем. Ветхий завет давал католицизму миф о сотворении мира, история европейской литературы начинается с поэмы Гомера о разрушении Трои – габсбургская мифология и генеалогия связывали династию и с тем, и с другим. Сегодня такая одержимость генеалогией кажется смешной, но в Европе до наступления Нового времени генеалогия и правда имела огромное значение. Сложно сказать, в какой степени она владела воображением масс, но совершенно очевидно, что на монархов и аристократов она производила огромное впечатление. На смертном одре люди гораздо чаще, чем в своей короткой жизни, размышляют о своем месте в мире. Умирающего Максимилиана I, конечно, утешали христианские священники, которые сулили вечную жизнь монарху, жившему и правившему в единстве с Христом. Но император позвал к себе и старшего знатока генеалогии, чтобы тот зачитал все имена с его родословного древа10.

Герцоги Бургундские были младшей ветвью французской королевской династии Капетингов, которая правила Францией с 979 по 1848 год и – пока я пишу эту главу – по-прежнему правит в Мадриде. В связи с этим Карлу V пришлось спорить за генеалогическое старшинство со своим главным соперником – королем Франциском I. Не столь влиятельным династиям, таким как Тюдоры, приходилось довольствоваться малым, – например, легендой о короле Артуре и родством с добродетельным, но слабым королем Эдуардом Исповедником. И королям, и знати династия давала повод для гордости, но вместе с тем и накладывала на них целый ряд обязательств. Английский король Генрих VIII, возможно, жаждал военной славы, чтобы встать в один ряд с Эдуардом III и Генрихом V, но к XII веку благородное сословие уже выкристаллизовалось во Франции, и Ги де Базош гордо проследил свою родословную до Хлодвига I и велел своему племяннику “задуматься, каким человеком [ему] следует быть при таких великих предках”11.

Монарх и аристократ наследовал и земельную собственность, и государственную должность. В большинстве стран аристократ был не просто землевладельцем, но и наследственным источником правосудия в своем манориальном суде. Монарх управлял государством, но его королевство, с другой стороны, было наследственным владением, судьба которого определялась превратностями наследования в семье. В 1505 году кастильские кортесы (собрания) явно провели связь между королевским и аристократическим наследством: “Корона – это национальное майоратное имение (majorat national), а дворянское майоратное имение (majorat) – это местное королевство”. К 1500 году в английской и французской монархиях, а также в главных аристократических родах этих стран установился порядок наследования по принципу патрилинейной примогенитуры. В Германии князья и аристократы по-прежнему делили наследство между своими законнорожденными сыновьями. Младший брат Карла V, император Фердинанд I, который сменил его в 1556 году, разделил свои владения между тремя сыновьями (Максимилианом, Карлом и Фердинандом). Лишь биологическая случайность снова объединила их под властью Фердинанда II (избранного императором Священной Римской империи в 1619 году), что в результате привело к созданию империи, которая впоследствии получила название Габсбургской (то есть Австрийской)12.

Специалист по происхождению европейской государственности отмечает, что “подобно тому, как право собственности и наследования было основополагающим законом в отдельных странах, право династии на определенное княжество или королевство было основополагающим принципом международной политики”. Монархи и аристократы существовали в одних законных, религиозных и политических рамках. В число соблюдаемых ими норм входили христианская моногамия, запрет на разводы и исключение незаконнорожденных детей из линии наследования собственности. В последнем случае граница между церковными и аристократическими соображениями полностью размылась к концу XII века. Неизменным оставался и чрезвычайно высокий уровень смертности, особенно детской. Королевские и аристократические семьи были одержимы стремлением сохранить свое положение и потому заключали браки только с равными себе. С XIII века это значило, что члены правящих семейств все чаще вступали в браки только с представителями других королевских династий, по определению иностранных. Помимо желания повысить статус королевской семьи, существовали и веские политические причины не подпитывать амбиции аристократических родов, обеспечивая их связями с правящей династией. Династические браки порой также становились способом отметить заключение мира между воюющими государствами, а также укрепить чувство европейской и христианской общности и продемонстрировать соответствие кодексу поведения, несмотря на соперничество и конфликты между европейскими правителями и странами. Однако, если принцессы не лишались права наследования, династические браки могли оказывать драматическое влияние на международные отношения в Европе и на формирование европейских государств13.

Что касается престолонаследования, Франция являла собой исключение из правила, поскольку отказывала в праве на престол не только женщинам, но и мужчинам, происходившим от принцесс из королевского рода. Так предписывала так называемая Салическая правда. В теории этот закон восходил ко временам франков, однако на практике был сформулирован в ходе спора о престолонаследии, который в 1316 году возник между маленькой дочерью и младшим братом покойного короля Людовика X. Брат вышел из него победителем по политическим, а не юридическим причинам и стал Филиппом V Как часто случалось в Европе до наступления Нового времени, политическая уловка со временем обрела святость обычая и легла в основу конституционного закона. Французская королевская династия, дом Капетингов, также отличалась исключительной плодовитостью и правила страной почти тысячу лет, не прерываясь по мужской линии, что весьма необычно для королевских и аристократических семей. В 1589 году, когда пресеклась правящая ветвь рода Капетингов – династия Валуа, трон занял их очень далекий родственник Генрих Наваррский, который правил Францией под именем Генриха IV Последним французским королем, от которого Генрих вел свое происхождение по мужской линии, был Людовик IX Святой, умерший в 1270 году.

Лишь в Европе династический принцип и легитимность могли иметь такой широкий охват. Тем не менее, хотя законное право Генриха Наваррского на корону имело колоссальное значение, одно оно не могло гарантировать ему престол. Чтобы обеспечить себе корону, в 1593 году Генрих решил перейти из протестантства в католичество, которое исповедовало подавляющее большинство его подданных. Следовательно, во французском случае общество обязывало короля исповедовать определенную религию, но в XVI веке так было не везде. Например, в 1555 году по Аугсбургскому миру в Священной Римской империи был установлен закон, по которому правитель получил право определять вероисповедание своих подданных, хотя последним и позволялось эмигрировать, чтобы жить там, где правитель исповедовал их религию. Этот принцип был также закреплен в Вестфальском мире, который в 1648 году положил конец Тридцатилетней войне. Хотя сегодня это кажется удивительным, в тот период не только судьба государств и многие значимые геополитические вопросы, но и вероисповедание целых народов порой определялось династической случайностью и конкуренцией. Это добавляло ожесточения многим династическим войнам XVI и XVII веков.

Хотя Габсбурги планировали свои браки с величайшей политической тщательностью, лишь крайне маловероятная биологическая и медицинская случайность привела к формированию великой империи Карла V Когда в 1526 году подобная случайность привела к обретению его братом Фердинандом королевств Богемия и Венгрия, династии сказочно повезло во второй раз. Тем не менее аккумуляция значительного количества территорий таила некоторые опасности для Габсбургов. Такая власть, несомненно, пугала не только иностранных правителей, но и многих их подданных. Страх рождает подозрения, сопротивление и враждебные коалиции. Политике Габсбургов нередко противостояли даже естественные, на первый взгляд, союзники – папство и католические князья Священной Римской империи. Кроме того, специфика формирования их империи свидетельствовала, что Габсбурги не столь сильны, как казалось со стороны. По тем же законам, которые принесли им эти территории, их власть на них была ограничена.

В эпоху Средневековья в большинстве европейских стран сложились законы, обычаи и институты, которые строго ограничивали власть правителя. В их число входил “феодальный” контракт монарха со знатью, но также и автономия духовенства, и право на самоуправление, дарованное городским цехам. Хотя степень строгости и институциональная форма этих ограничений в разных странах сильно различались, в большинстве случаев правитель не мог наказывать своих подданных без суда и следствия и не мог взимать с них налоги без их согласия. Кроме того, монарх сталкивался с серьезным противодействием, подкрепленным законами или просто традициями, если назначал на государственные должности или обеспечивал содержанием иностранцев. За соблюдением этих правил и обычаев следил сложнейший комплекс представительных и судебных институтов. Принимая власть, правитель обычно клялся поддерживать эти институты, законы и обычаи. Как правило, из принципа и из осторожности Габсбурги свято исполняли это обязательство. Даже если подданные восставали против них и таким образом освобождали монархов от принесенных клятв, после того как мятеж был подавлен, а бунтовщики наказаны, и Карл, и Филипп обычно сохраняли конституциональный порядок. Не только они, но и все остальные монархи из этой династии, правившие с 1519 по 1648 год, считали себя легитимными, а потому и законопослушными правителями. Ни в своем воображении, ни в реальности они не были абсолютными монархами, власть которых не ограничивали ни законы, ни институты, ни традиции14.

Существовавшие ограничения усугубляли колоссальные сложности, с которыми Карл V сталкивался при управлении империей. Как и любой другой император, он вынужден был править огромными территориями и разными народами, а также защищать весьма протяженные границы своего государства. Даже в Европе его империя была сильно рассредоточена и не имела столицы. Чтобы разрешать один кризис за другим, Карл сновал между Испанией, Нидерландами, Италией и Священной Римской империей. В тот период и в той культуре личное присутствие монарха в разгар кризиса часто имело принципиальное значение, если возникала необходимость мобилизовать ресурсы, принять меры, умаслить гордых аристократов и подавить оппозицию.

Двумя величайшими противниками Карла были Франция и Османская империя, которые порой объединяли свои морские и сухопутные силы, чтобы противостоять ему в Средиземноморье. В сравнении с Испанией во Франции было вдвое больше населения и еще больше ресурсов и доходов. В правление Карла американского золота и серебра еще не хватало для того, чтобы сравнять силы. В дополнение к этому Франция была стратегически хорошо расположена между двумя богатейшими и важнейшими регионами империи – Кастилией и Нидерландами. Османская империя в это же время была на пике могущества и уверенности. По оценкам исследователей, ее доходы вчетверо превышали доходы испанских и американских владений Карла. Османская регулярная армия, в которой служили 85 тысяч человек, по численности значительно превосходила регулярные армии всех ведущих монархов Европы, вместе взятые. Даже в 1550-х годах посланник Священной Римской империи в Стамбуле сравнил европейские наемные армии с османским войском не в пользу первых. Османы отличались большей дисциплиной, выносливостью, а во многих случаях и выучкой. Но хуже всего на власти Карла сказывался, пожалуй, раскол христианского мира. Одно из преимуществ управления империей, состоявшей из огромного количества автономных единиц, заключалось в том, что оппозиции сложно было объединяться, пребывая в составе разных групп на разных территориях. Протестантство, однако, стало силой, способной мобилизовать и объединять оппозицию в огромных масштабах. Когда на кону оказалось спасение человеческой души, политические конфликты стали более ожесточенными и неразрешимыми15.

В эту эпоху цена войны резко возросла. Армии стали гораздо более многочисленными. Подготовка и координация копейщиков, пехоты с огнестрельным оружием, кавалерии и артиллерии требовала навыка и опыта. Войны шли почти без остановки, и спрос на услуги наемников был высок. Но главное, что в этот период военные технологии в Европе начали развиваться быстрее, чем в остальном мире. Двумя главными сферами, в которых Европа шла в авангарде, были строительство практически неприступных крепостей с бастионной системой укреплений и специализированных военных судов, способных производить мощные артиллерийские залпы. И крепости, и суда были чрезвычайно дороги, однако их сооружение нередко создавало полезную экономическую активность. Поскольку правителям приходилось повышать налоги для своих подданных, в обществе неизбежно усиливались политические трения. Именно Габсбурги привели Европу в положение, когда она сначала взяла у банкиров в долг огромные суммы под чудовищные проценты, а затем объявила о своем банкротстве.

Вскоре сложился порочный круг. Для осады неприступных крепостей, построенных в Новое время, требовались большие армии и мощные орудия. В связи с этим войны затягивались. Добиваться окончательной победы и завоевывать территории стало сложнее. Длительность военного сезона всегда определялась климатом, но теперь ее ограничивали и финансовые соображения. Плоды убедительных, казалось бы, побед на поле боя порой ускользали из рук, когда рассыпались наемные армии, не получившие вознаграждения. В 1527 году наемники Карла не увидели жалованья и разграбили Рим, погибли восемь тысяч мирных жителей, а репутация императора оказалась подорвана. В 1576 году солдаты Филиппа II остались без денег, подняли бунт в Нидерландах и на время сплотили против Габсбургов все местное население. Чтобы противостоять османам и англо-голланд-цам, Карлу V и Филиппу II приходилось вести войну на море, хотя в первые десятилетия кампании с парусными флотами были сопряжены с немалым числом опасностей и проблем. Так, в 1540 году шторма помешали Карлу напасть на Алжир, а в 1590-х и в 1601-м атлантические ветра, течения и бури предотвратили потенциально весьма опасное испанское вторжение в Ирландию. Вдобавок к тому времени Европа начала входить в Малый ледниковый период, который принес с собой нищету и политическую нестабильность XVII века. Иными словами, препятствий и проблем, с которыми сталкивался любой правитель, пытавшийся распространить свою власть на весь европейский континент, было не перечесть16.

Если посмотреть на все правление Габсбургов с момента принятия власти Карлом V (королем Испании с 1516 года и императором Священной Римской империи с 1519 года) до окончания Тридцатилетней войны в 1648 году, можно, пожалуй, сказать, что успех династии зависел в первую очередь от союза с верхним эшелоном аристократии. В 1517 году не владевший испанским Карл впервые в жизни прибыл в Кастилию, окруженный бургундскими вельможами. В 1520 году он отправился в Германию, чтобы принять обязанности императора Священной Римской империи, и это оттолкнуло от него большинство слоев кастильского общества. Вспыхнувшее в связи с этим опасное восстание было подавлено кастильскими магнатами, которые предпочитали власть Габсбургов социальному и политическому радикализму. С тех пор Карл всячески старался не настраивать против себя главные знатные семейства Испании и Нидерландов17.

В Германии перед Карлом стояла более сложная задача, поскольку у него в руках было сосредоточено гораздо меньше власти и поскольку именно там в 1520-х годах впервые встал протестантский вопрос. Габсбурги предприняли две серьезных попытки задушить германский протестантизм: в 1540-х при Карле и в 1620-1630-х при Фердинанде II. Оба императора перестарались и отпугнули от себя потенциальных союзников, но стоит признать, что перед ними стояли фундаментальные проблемы. Многие князья перешли в протестантизм из глубоких личных убеждений, а некоторые также из своекорыстных династических интересов. Кроме того, победа католичества в Германии требовала более сильной императорской власти, но попытки Габсбургов укрепить ее стоили им поддержки даже множества католических князей. С подобными трудностями Филипп II столкнулся в Нидерландах, где протестантизм стремительно распространялся в 1560-х годах, что было вполне ожидаемо для самого урбанизированного региона Европы. Чтобы католики могли дать ему отпор, необходимо было коренным образом реформировать церковную организацию и ресурсную базу, что и пытался сделать кардинал де Гранвель, но его реформы привели к разрушению связей и расстроили многие наследуемые права и обычаи18.

К концу XVI века католичество оказалось под угрозой даже в габсбургских землях в Центральной Европе, то есть в Австрии, чешских провинциях и Венгрии. Подавляющее большинство землевладельческого дворянства и городской элиты в этих регионах перешло в протестантизм, они же преобладали в органах местного самоуправления. Заметный успех, которого католики добились в первой половине XVII века, по большей части вернув себе эти обширные земли, был связан с возрождением и динамизмом Контрреформации, которая после воцарения Фердинанда II в 1618 году неизменно пользовалась поддержкой Габсбургов. В частности, немало усилий для воспитания молодых аристократов, включая будущего императора Фердинанда II и многих других Габсбургов, приложили иезуиты, старания которых увенчались успехом. Императоры следили, чтобы влиянием и покровительством пользовались только верные им представители католической знати. Тесный союз церкви, династии Габсбургов и благородных вельмож, которые сосредоточили в своих руках землевладение и политическую власть в провинциях, оставался краеугольным камнем Габсбургской империи на протяжении последующей сотни лет и сохранял огромное значение до самой гибели империи в 1918 году19.

Одна из ключевых тем этой книги – отношения императоров с их семьями. Среди императорских династий Габсбурги (с неизбежными отдельными исключениями) выделялись сплоченностью и верностью, а также активной поддержкой правящего монарха. Это было особенно хорошо заметно в правление Карла V, хотя император порой притеснял своих братьев и сестер, подрывал их авторитет и использовал их преданность. Сначала тетка Карла Маргарита, а затем его сестра Мария (вдовствующая королева Венгрии) занимали пост штатгальтера Нидерландов. Обе были весьма умны, компетентны и деятельны. Мария, в частности, сочетала абсолютную верность брату с практически уникальной готовностью уверенно и конструктивно критиковать его политику. Хотя центр власти в империи Карла находился в Кастилии, император получил возможность проводить большую часть времени за пределами региона, назначив наместником своего сына Филиппа, в верности которого он нисколько не сомневался. Разумеется, не последнюю роль здесь играло то, что (в отличие от большинства принцев за пределами Европы) Филипп был совершенно уверен, что однажды унаследует империю отца. Наиболее примечательны были отношения Карла с его единственным братом – архиепископом и впоследствии императором Фердинандом. На протяжении большей части правления Карла Фердинанд оставался правой рукой короля и считался его преемником в Священной Римской империи. В 1524 году император написал Фердинанду: “Нет в мире человека, которого я любил бы так же сильно, как тебя, и которому доверял бы в той же степени”, – и впоследствии сказал своему сыну, что Фердинанд всегда найдет мудрый совет и никогда не даст повода усомниться в своей верности. Эта верность прошла серьезную проверку, когда в последние годы своего правления Карл попытался отказаться от данных обещаний и передать императорскую корону Филиппу. Терпение, спокойствие, щедрость и верность, которые не покинули Фердинанда под огромным давлением, были особенно примечательны, поскольку он понимал, что своими действиями Карл не просто расколет семейство Габсбургов, но и настроит против себя курфюрстов20.

К чести Филиппа, он сам при первой же возможности отказался от притязаний на императорский трон. Хотя в этом не было его вины, он гораздо менее удачно, чем отец, использовал родственные связи для управления империей. Его старшим (и на протяжении большей части правления единственным) сыном был физически и психически неполноценный принц Карл (дон Карлос), которого в 1568 году король был вынужден отправить в заключение и исключить из линии наследования. Такой позор был ценой, которую порой приходилось платить за следование принципу примогенитуры. Любимая и способная младшая сестра Филиппа Хуана настояла на том, чтобы стать монахиней. Штатгальтером Нидерландов королю пришлось назначить незаконнорожденную дочь Карла V Маргариту Пармскую, которая не отличалась ни властностью, ни умом Марии Австрийской. Когда в 1560-х годах в Нидерландах стали нарастать оппозиционные настроения, Маргарита и кардинал де Гранвель, который был доверенным лицом Филиппа в Нидерландах, категорически разошлись в вопросе о том, применять им кнут или пряник. Единого мнения не сложилось и при дворе Филиппа. Вкупе с расстоянием между Брюсселем и Мадридом это привело к параличу власти перед лицом усугубляющегося кризиса и существенно повлияло на исход голландского иконоборческого восстания. С другой стороны, двадцать лет спустя сын Маргариты Алессандро Фарнезе стал верой и правдой служить Филиппу как блистательный полководец и штатгальтер.

Отношения Филиппа с австрийской ветвью династии постепенно охладели, хотя он и оставался на хорошей ноге со своим дядей Фердинандом I. Император Максимилиан II (1564–1576) был сложным человеком, который никогда не прощал обид, даже мнимых. Он так и не забыл, что его дядя (и тесть) Карл V пытался исключить его из линии императорского наследования. Его сын и преемник Рудольф II (1576–1612) был и того хуже: некомпетентный в политике, он был глубоко погружен в оккультизм и астрологию, а его психическое здоровье оставляло желать лучшего. С точки зрения Филиппа, важнее всего было то, что обоим правителям претила Контрреформация, в связи с чем никто из них не препятствовал распространению протестантизма в Австрии и Богемии. Лишь в 1618 году, через двадцать лет после смерти Филиппа, воцарение Фердинанда II восстановило единство испанской и австрийской ветвей Габсбургов в поддержке непреклонной контрреформаторской политики. Династическая солидарность Габсбургов стала опорой для католиков во время последовавшей Тридцатилетней войны21.

В конце концов, однако, династический принцип едва не сыграл с Габсбургами злую шутку. Желание навсегда связать испанскую и австрийскую ветви династии привело к такому количеству близкородственных браков, которого Европа прежде не видела. Результатами этой политики, проводимой на протяжении десятков лет, стали психические отклонения, бесплодие, физические недостатки и детская смертность в масштабах, беспрецедентных даже для той эпохи. У наследника Филиппа II, дона Карлоса, было всего два прадеда и две прабабки, хотя в общей сложности их должно быть восемь. Один его дед и одна бабка были детьми кастильской королевы Хуаны Безумной, матери Карла V Испанская ветвь династии пресеклась в 1700 году со смертью физически неполноценного и страдавшего импотенцией Карла II, единственного из сыновей Филиппа IV, который дожил до зрелого возраста. Испанская империя, по сути, была разделена как законное семейное наследство: большая ее часть отошла младшей ветви французского королевского дома, происходившей от дочери испанского короля Филиппа IV и жены Людовика XIV Карл V и Филипп II ужаснулись бы при мысли, что их дело постиг такой бесславный конец. Сорок лет спустя, в 1740 году, австрийская ветвь династии также пресеклась по мужской линии со смертью императора Священной Римской империи Карла VI. После этого австрийские земли практически без потерь остались в руках у Габсбургов лишь благодаря исключительной смелости и решительности дочери Карла VI – императрицы Марии Терезии. Гибель двух ветвей дома Габсбургов в 1700 и 1740 году серьезным образом сказалась на европейской геополитике и балансе сил между монархиями на континенте. Вспыхнули масштабные и затратные конфликты, которые тянулись много лет и которые в некотором смысле можно назвать мировыми войнами.

Анализируя правление Карла V, интересно взглянуть на то, как со временем менялся modus operandi императора. Это кое-что говорит о самом Карле, но эволюция его подхода к управлению государством на разных этапах жизни характерна для многих монархов. Император был хорошо образован и имел превосходных наставников, один из которых впоследствии стал папой Адрианом VI. В отрочестве Карла больше интересовали военный спорт и рыцарские романы, чем учеба. Позже он сожалел о возникших в связи с этим пробелах в образовании. Его гувернер барон де Шьевр происходил из очень знатного рода Крой и имел огромное влияние на Карла до своей смерти в 1521 году. В некоторых отношениях это влияние было положительным: когда Карл достиг совершеннолетия, Шьевр следил, чтобы он усердно работал, и внушал монарху чувство долга. К несчастью, как и многие аристократы, Шьевр жаждал преференций, обладал при этом ненасытным аппетитом и распределял полученные выгоды среди своих родственников и клиентов. Он настоял, чтобы в Кастилии Карл даровал лакомый сан архиепископа Толедо его 19-летнему племяннику, что пошатнуло отношения монарха с кастильской аристократией. Впоследствии Карл признал, что поступил глупо, и отметил, как опасно королю попадать под влияние фаворита и позволять ему контролировать сети патронажа22.

Ведущим советником Карла в 1520-х годах был канцлер Меркурино ди Гаттинара, и император с завидной сдержанностью прислушивался к нему, когда тот честно критиковал его деяния. Тем не менее Карл советовался со многими и не позволял Гаттинаре взять над собой верх. Он внимательно читал документы, собирал мнения, глубоко и часто пугающе долго обдумывал их, но, приняв решение, твердо стоял на своем. Со временем его уверенность в собственных суждениях росла, а упрямство усиливалось, что он, будучи честен с собой, порой признавал своей слабостью. К 1540-м годам он стал все меньше прислушиваться к советам, которых не желал слышать. Это стало особенно заметно после поражений, нанесенных ему Франциском I в 1544–1545 годах и немецкими протестантами в 1548-м, и еще усугубилось после смерти последнего из его старших советников, Николя де Гранвеля, в 1550 году. Хотя в некоторой степени Гранвеля сменил его сын, будущий кардинал, опытный император меньше прислушивался к советам молодого человека, а Гранвель-младший не решался их давать. Император, не готовый воспринимать противоположные мнения, слышал их редко. В результате Карл потерпел ряд крупных военных поражений в 1549–1552 годах и совершил неуклюжую попытку назначить Филиппа своим наследником в Священной Римской империи. Тем не менее было бы несправедливо завершать рассказ о правлении Карла на печальной ноте. Несмотря на усталость, болезнь и меланхолию, Карл нашел в себе силы противостоять попытке французов использовать свою победу в кампании 1552 года. В конце концов ему хватило мудрости отойти от германской политики и позволить Фердинанду найти необходимые компромиссы с протестантами. Карл исполнил мечту многих стареющих монархов, когда отрекся от престола и сложил с себя бремя власти, спокойно передав владения наследникам и удалившись в дворец-монастырь Юсте в Эстремадуре, чтобы подготовиться к переходу в мир иной. Учитывая, с какими серьезными проблемами сталкивался Карл, он добился огромного успеха, сохранив все свое наследство для потомков23.

Порой историки задаются вопросом: можно ли сказать, что Карл V и Филипп II действовали в соответствии с тем, что на современном жаргоне называется генеральной стратегией? Такая стратегия предполагает наличие определенного набора общих целей и приоритетов, политических мер, направленных на достижение этих целей, и плана по мобилизации политических и экономических ресурсов, необходимых для ее успешной реализации. На самом деле ни один монарх до наступления Нового времени не строил таких точных планов. Не приходится сомневаться, однако, что Карл имел представление о том, чего он хочет добиться. Он мечтал исполнить свою роль как императора, возглавив союз христианских принцев в крестовом походе, который положит конец османской угрозе и освободит Святую землю. Тем временем в своей внутренней политике он защищал единство христианского сообщества и доктрин, сформированных Евангелием и Вселенскими соборами, которые управляли католической церковью с IV века. Вместе с тем Карл стимулировал фундаментальные реформы церковного порядка, необходимость которых он с готовностью признавал. В собственных землях он правил со справедливостью и милосердием христианского короля. По сути, его идеалы мало отличались от идеалов Людовика IX Святого, который служил образцом для подражания всем средневековым монархам. Эта параллель показывает, насколько консервативными и традиционными были основные убеждения Карла24.

В отличие от Людовика Святого Карл V так и не отправился в крестовый поход, но его видение будущего нельзя назвать простой эскапистской фантазией. Соперничество Франции и Бурбонов обусловливало главный политический разлом в христианском мире. Ключевое значение в нем имели споры о Милане и Нидерландах. После победы над Франциском в кампаниях 1543–1544 годов Карл предложил покончить с их противостоянием и объединить христианский мир, для чего он готов был выдать свою дочь замуж за сына Франциска и даровать им либо Бургундию, либо Милан. Хотя реализовать этот план не удалось, он был дальновидным, обоснованным и, возможно, политически мудрым. К 1548 году, когда Карл написал последнее из трех наставлений своему сыну Филиппу (которого оставлял в статусе регента, покидая Испанию в 1538,1543 и 1548 годах), он уже занимал более жесткую позицию в отношении Франции.

В этом наставлении он сказал Филиппу, что никакие уступки не усмирят амбиций французов, а потому земли Габсбургов надлежит защищать до последней пяди. Император, однако, боялся, что наследник не сможет удержать Нидерланды, преимущественно пребывая в Испании, а потому посоветовал ему даровать Нидерланды другому Габсбургу, который будет автономно управлять этой территорией, поклявшись подчиняться внешнеполитическому курсу, определяемому главой семьи.

Карл полагал, что удержание Генуи и Милана дает ключ к господству в Италии. Папе следовало повиноваться в вопросах, касающихся католической доктрины, но противостоять его злокозненным амбициям на положение суверена в своем регионе. Последнее наставление также показало, что со временем ожесточилось и отношение Карла к немецким протестантам. Теперь он писал, что их можно сдержать лишь силой. Ведущий биограф Филиппа II отмечает, что наставление 1548 года весьма глубоко по содержанию, и называет его генеральной стратегией, наилучшим образом подходящей для того, чтобы Филипп сохранил свое наследство, но, возможно, он использует этот термин слишком вольно. Император прекрасно понимал неизбежную изменчивость политики и степень, в которой правитель огромной империи попадал под удар непредвиденных обстоятельств и проблем. В более раннем наставлении он предупреждал Филиппа, что не может оставить ему подробное руководство по управлению государством, “поскольку в политике исключений больше, чем правил”25.

В отличие от Карла V Филипп II не имел императорского титула. Императорский престол занял его дядя Фердинанд, а затем он стал передаваться по наследству в австрийской ветви династии. Ни один европеец в эпоху Филиппа II, впрочем, не сомневался, что испанский король был главой династии Габсбургов. У Филиппа было гораздо больше ресурсов, власти и амбиций, чем у его австрийских кузенов. В начале XVII века испанский король правил империей площадью 11,4 миллиона квадратных километров, которая более чем в два раза превосходила современную ей империю Мин в Китае, была на треть больше Османской империи на пике ее развития и гораздо больше владений австрийских Габсбургов. При Филиппе доля американского серебра в казне Габсбургов росла и со временем достигла максимума. Даже в Европе Филипп сохранял два важнейших региона отцовской империи – Кастилию и Нидерланды, доходы которых были фундаментом власти Карла. Он также правил половиной Италии и господствовал на большей части полуострова. Филипп считал Кастилию своей родиной, и даже Карл решил провести последние годы и быть похороненным именно в этом королевстве. Ни один из монархов при этом не считал себя королем Испании. Националистических амбиций на тот момент еще не возникло. Ни в реальности, ни в представлении этих габсбургских монархов королевства Испания не существовало. В практическом отношении им было гораздо проще черпать ресурсы из Америки, чем из Арагона. Устремления Филиппа были сравнимы с идеалами его отца. Он унаследовал от Карла убеждение, что долг правителя – поддерживать единственную истинную и всемирную церковь. Это значило, что он должен был обращать американцев в католическую веру и вместе с тем использовать американские ресурсы, чтобы восстановить господство католичества в Европе. Испанское правление в Америке имело грандиозные и долгосрочные геополитические и культурные последствия. Если придерживаться принятого в этой книге определения понятий “империя” и “император”, Филипп, несомненно, был императором и управлял одной из крупнейших и величайших империй в истории26.

Проблемы, стоявшие перед Филиппом, были несколько менее серьезными, чем те, с которыми сталкивался Карл. Поскольку Филипп не был императором Священной Римской империи, в его непосредственные обязанности не входило противостояние немецким протестантам. Эту задачу можно было отложить до тех времен, пока Габсбурги не одержат победу над другими врагами и не смогут снова объединить усилия, чтобы продолжить битву в Германии. Такой момент настал в 1619 году и на несколько десятков лет погрузил Европу в состояние войны. Филипп не отвечал и за защиту венгерских границ от османов. К последней четверти XVI века османы несколько ослабели и наступали в основном на Персию и австрийских Габсбургов, не вторгаясь в Центральное и Западное Средиземноморье. Мир, который они заключили с Филиппом II в начале 1577 года, не нарушался до конца его правления. Но самое главное, что в период между смертью Генриха II в 1559 году и консолидацией положения Генриха IV в 1590-х годах во Франции не стихали религиозные конфликты, в связи с чем страна не могла вести осмысленную внешнюю политику. Франция была самым упорным и опасным противником, стоявшим на пути у Габсбургов, которые хотели утвердить господство своей династии и контрреформационного католичества в Европе. Когда Франция утратила статус великой державы, Филипп II получил прекрасную возможность добиться своей цели. В значительной степени она была упущена из-за Нидерландской революции. Именно она и ее последствия стали самым важным испытанием и грандиозным провалом имперского проекта Филиппа.

В Нидерландах Филипп столкнулся с классической имперской проблемой. Не было в истории такого императора, которому без труда давалось бы управление расположенными на периферии империи богатыми землями с глубоко укорененными местными элитами. Отдаленность некоторых регионов накладывала серьезные ограничения на процесс принятия решений, особенно в периоды кризиса. Революции порой получали надежную поддержку со стороны соперничающих великих держав. Все перечисленные факторы заявили о себе в ходе Нидерландской революции, которую в некоторой степени спровоцировал сам Филипп. По крайней мере теперь, по прошествии времени, кажется, что минималистская стратегия, основанная на сохранении альянса с местной знатью, была бы гораздо предпочтительнее, чем попытки Филиппа насаждать свою политику силой. В десятилетия, последовавшие за вводом армии герцога Альбы в Нидерланды в 1566 году, порой казалось, что восстание затухает, но затем оно всегда разгоралось снова, не в последнюю очередь из-за бесчинств испанской армии. Без поддержки местных элит оплачивать содержание оккупационной армии из местных налогов было невозможно. Война усилила и без того огромную налоговую нагрузку на Кастилию и внесла немалый вклад в банкротство Филиппа. Но хуже всего, что испанские кампании в Нидерландах вынудили Филиппа вступить в войну с Англией. В 1580 году король по наследству получил Португалию вместе с ее империей, что могло стать величайшей удачей. Это сделало Филиппа намного более могущественным всемирным императором даже в сравнении с Карлом. Португальская империя была гораздо меньше Габсбургской, а португальские короли обладали куда меньшим влиянием. И все же французские, голландские и английские заморские владения на фоне португальских казались совсем крошечными. Теперь вторая по размерам в Европе заморская империя оказалась в руках у человека, который уже управлял одной из крупнейших империй на земле. Но в 1580-х годах английские и голландские морские атаки на иберийское побережье и колониальную торговлю привели к гигантским потерям, вытянули из Габсбургов огромное количество ресурсов и лишили короля большинства потенциальных выгод от нового приобретения.

Советники Филиппа справедливо предупреждали его, что невозможно защитить обширную империю во всех местах, где может нанести удар чрезвычайно мобильный противник-мореплаватель. Впервые европейский монарх столкнулся с классической дилеммой китайских императоров. Океан был даже более широким и открытым скоростным шоссе, чем степь. Он наделял британских и голландских морских пиратов беспрецедентной мобильностью. Подобно кочевникам степей, но еще эффективнее, пираты пересекали огромные пространства в погоне за добычей и выгодой. Они также без труда сосредоточивали свои силы и имели множество стационарных и соблазнительных целей, из которых могли выбирать. Оседлой империи невозможно было надлежащим образом защитить все потенциальные объекты от их нападения. Внутренние коммуникации в Испанской империи, разделенной океанами, были уязвимы для морских “кочевников” в той степени, которая редко наблюдалась в сухопутных империях. Лишь наступательная стратегия, то есть вторжение в Англию, имела хоть какие-то шансы на успех. Пока внимание было приковано к французам и османам, у Филиппа появился шанс спланировать эту операцию. Хотя в стратегическом отношении Непобедимая армада – масштабный план Филиппа по вторжению в Англию – имела смысл, на более низком оперативном десантная кампания такого уровня была чрезвычайно сложна в организации, о чем Филиппу говорили его ведущие военные и морские советники27.

Король не прислушался к ним, что во многом объясняется его упрямством и отчаянием, которые, несомненно, лишь усугублялись с возрастом. Но у Филиппа – а также у его отца и даже у всей кастильской элиты – была убежденность, что он действует по завету Бога, а потому придет к триумфу, несмотря на препятствия. В ее основе лежала вера, что если Бог даровал Испании и Габсбургам столько побед и такую огромную империю, то таков был Его замысел. В некотором роде это было испанской и габсбургской вариацией на тему императорской власти и гордыни. Это также было христианской вариацией широко распространенного до наступления Нового времени убеждения, что Небеса в некоторой форме принимают участие в событиях на Земле, вознаграждая правителей, которые поддерживают их законы, и наказывая тех, кто их нарушает28.

Англоязычные историки обычно предпочитают Карла V его сыну. Энергичного и галантного бургундского юношу противопоставляют, как правило, подспудно, коварному затворнику в черных одеждах, плетущему заговоры за каменными стенами своего дворца-монастыря Эскориал неподалеку от Мадрида. Когда Карлу было 25 лет, он написал: “Я не хотел бы умереть, не совершив великое деяние, которое обессмертило бы мое имя… Пока я не сделал ничего, чтобы купаться в славе”. Филипп II был, вероятно, слишком сдержан, чтобы рассуждать подобным образом. Даже свойственные Карлу грехи – его падкость на женские чары и любовь к холодному пиву и устрицам – позволяют ему казаться обычным человеком в сравнении с аскетичным и щепетильным Филиппом II. Эти правители сильно отличались друг от друга. Карл был более харизматичен и располагал к себе свиту, которая служила ему верой и правдой. Он мог даже пошутить над собой. На характер Филиппа повлиял не только отец, но и мать. В первые двенадцать лет жизни наследника Карл почти не появлялся в Испании. Мать Филиппа, Изабелла, напротив, всегда была рядом. Императрица-королева славилась своей красотой, изысканностью манер, сдержанностью, была воплощением идеала благородной женщины: “Изабелла была сильной и властной женщиной, знаменитой своей железной волей, и от нее Филипп унаследовал исключительную внутреннюю дисциплину и царственное хладнокровие”. Эти качества пригодились Филиппу уже в двенадцать лет, когда его мать скоропостижно скончалась, а отец в очередной раз отправился в Северную Европу, оставив его номинальным регентом Испании29.

Как монархи отец и сын различались в первую очередь тем, что Карл получал удовольствие, играя роль царя-воителя. Современники отмечали, что в походе Карл расслаблялся, забывал о некоторых трудностях и становился беспечнее и общительнее. Филипп, напротив, хотя и был доволен, когда заслужил почет в кампании 1557 года, никогда больше не проявлял желания возглавить свою армию в битве. Он был классическим королем-чиновником, который нес на себе тяжкое бремя администрирования и предпочитал письменные отчеты личным встречам. Самый известный из его биографов-современников пишет, что Филипп имел обсессивный характер: тонул в деталях и не умел делегировать задачи; был упрям и не давал выхода эмоциям; трудился усердно, но часто неэффективно. Несомненно, эта критика отчасти справедлива. Но желание Филиппа все контролировать и его одержимость деталями отчасти проистекали из глубоко затаенных подозрений об интригах и махинациях отдельных недоброжелателей и целых фракций среди министров и при дворе. Эти подозрения нередко имели под собой веские основания. Например, один из его ведущих советников настолько хорошо замаскировал собственную неверность, очерняя соперника, что убедил Филиппа в необходимости убить последнего. Когда об этом стало известно в широких кругах и вести разошлись по Европе, враги Испании и католичества с радостью ухватились за предоставленную возможность испортить королю репутацию30.

И все же было бы ошибкой преувеличивать различия между двумя монархами. Ни один из них не отличался исключительными умом и изобретательностью: не стоит ожидать такого от наследственных правителей, выбираемых в соответствии со строгими принципами примогенитуры. Карлу, как и Филиппу, часто ставили в укор упрямство и погруженность в детали. Именно Карл, а не Филипп, был подвержен приступам глубокой депрессии. По королевским стандартам оба были на удивление благонравны и верны своим женам. Нет свидетельств об изменах Карла императрице-королеве Изабелле, которую он очень любил и горько оплакивал после ее смерти. Его внебрачные дети родились либо до, либо после этого брака. И Карл, и Филипп готовы были лгать и убивать во имя защиты того, что считали святым и законным. Филипп был более жесток, но это объясняется не только разницей в характерах и убеждениях правителей, но и особенностями эпохи, в которую они жили. Тридентский собор внес последние коррективы в доктрины бескомпромиссной Контрреформации и закрылся в 1555 году. С тех пор в Европе пролегли линии идеологических фронтов, борьба соперничающих религиозных лагерей обострилась, а компромисс между ними стал маловероятен.

Дворец-монастырь Эскориал был великим творением Филиппа, его отрадой и гордостью. Можно даже сказать, что он дарил монарху утешение, позволяя скрыться от тягот управления государством. Филипп лично руководил его строительством и декорированием, а также участвовал в сборе коллекций, которые в нем хранились. И Филипп, и Карл обладали хорошим художественным вкусом. Больше всего они ценили фламандское искусство, с которым хотели познакомить Испанию, в тот период напоминавшую провинциальное захолустье Европы. По меркам большинства дворцов, включая другие испанские королевские резиденции, где Филипп проводил большую часть своего времени, Эскориал был лишен излишеств. Поскольку он был в первую очередь монастырем и королевским мавзолеем, его аскетичность не удивляет. По желанию Филиппа его возвели среди великолепных гор и любимых монархом лесов. Филипп также обожал работать в саду. В его время Эскориал утопал в пышной зелени. Кроме того, Филиппу нравилось рыбачить в расположенных неподалеку прудах и охотиться в лесах. Он был крупнейшим в Испании коллекционером картин, книг и экзотических растений. Не лишенный чувства юмора, он однажды устроил так, чтобы сидящих в своих кельях монахов в Эскориале навестил его домашний слон, что вызвало бурную реакцию. Филипп, несомненно, не был экспрессивен и страдал от одиночества власти. Как и многие монархи, он держал свои эмоции под контролем, давая выход чувствам лишь в отношениях с женами, сестрами и дочерьми, которых он обожал. Образ короля, который терпеливо выслушивает скромных просителей, ободряя их улыбкой, никогда не перебивает их и всегда дает им первое слово, весьма привлекателен. Филипп к тому же был щепетилен и всегда целовал руки даже самым юным и самым младшим священнослужителям31.

Ни Карл, ни Филипп не были склонны к театральности, по крайней мере когда играли роль испанских королей. Пышные церемонии, которые устраивал Карл, и прежде всего его помпезная коронация, проведенная папой римским в Болонье в 1530 году, были связаны с его императорским титулом. По французским и английским меркам кастильские короли не слишком заботились о церемониале. У них не было ни великолепного трона, ни скипетра и короны, а власть они принимали без коронации. Как короли Кастилии, Карл и Филипп не были скрыты от глаз, подобно многим нехристианским монархам Евразии, однако по европейским меркам они вели довольно спокойную и уединенную жизнь. Уверенные в своей династической легитимности, они не видели смысла повышать свою популярность или создавать культ личности на манер Тюдоров. Ни один из правителей не отличался внушительной внешностью. Карл был даже безобразен: из-за физического дефекта у него не закрывался рот, подбородок сильно выдавался вперед, а передние зубы были выбиты на охоте. Чтобы скрыть эти недостатки, он отпустил бороду, научился держаться спокойно, отстраненно и царственно, что производило впечатление на тех, кто с ним встречался, и лучше выдержало испытание временем, чем более открытая, оживленная и общительная манера Генриха VIII и (в меньшей степени) Франциска I. Но главное, что и Карл, и Филипп были всецело преданы своей династии, а также христианскому и имперскому идеалу и самосознанию, которому они и подчиняли свои личности. Они были усердны и решительны в своем служении на благо общего дела, и это вызывало то восхищение, то воодушевление, то ужас32.

Изучать этих монархов полезно и интересно не только в силу значимости их империи и эпохи, но также и потому, что источники позволяют нам составить представление об их характерах и сокровенных мыслях об управлении государством. Лучшими из множества источников, пожалуй, служат наставления, которые Карл оставил своему сыну в 1538, 1543 и 1548 годах. Первое из них, написанное, когда Филиппу было всего одиннадцать лет, повторяется и развивается в двух остальных. О наставлении 1548 года, которое по большей части содержит обзор международного положения, я уже рассказал. Я завершу эту главу, кратко описав два меморандума, которые Карл составил в 1543 году и включил в свое второе наставление. Оба документа были конфиденциальны, но второй, в котором император рассуждал о сильных и слабых сторонах своих ведущих министров, предназначался лично Филиппу.

В меморандумах содержались замечания о характерах советников и некоторые более общие мысли об управлении империей. Карл советовал сыну внимательно следить за казной, которая “является главным и наиболее важным делом”[18] и разбираться “во всех средствах, где может быть выгода и помощь [его] делам”. Принц должен был проявлять особенную осторожность, чтобы не посягнуть на права и привилегии королевства Арагон, поскольку местные элиты чрезвычайно чувствительны и обидчивы. Что касается военных кампаний, Филиппу следовало полагаться на советы герцога Альбы, но вместе с тем по примеру Карла не пускать того в высший государственный совет, поскольку “управление королевством… не является благом, когда в него вступают гранды”, прежде всего из-за их склонности считать пост неиссякаемым источником потворствования их родственникам и клиентам. Очень важно было, чтобы Филипп не попал под влияние одной из двух “партий”, которые господствовали при дворе. Он должен был привлекать к работе членов обеих групп, но держаться в стороне и стоять выше них. Для этого ему следовало назначать компетентных министров, в верности которых у него не возникало сомнений.

Далее следовало описание того, насколько сведущи, умны и надежны ведущие министры государства. Каждый из них был человеком, которого нужно контролировать, мотивировать и использовать в той сфере, которая соответствовала его опыту и лояльности. Карл не был жестоким правителем. Никто из его ведущих советников не был ни казнен, ни посрамлен. Большинство из них сохраняло свои должности на протяжении многих лет. Император понимал, что высокое положение будет использоваться как способ нажить богатство. Разумеется, Карл не был современным исполнительным директором, как монарх, он стоял гораздо выше своих министров. Они не могли ни заменить, ни свергнуть его. Право высказаться по вопросам проводимой политики и заявить о своих возражениях они получали лишь тогда, когда монарх интересовался их мнением, и высказываться следовало исключительно уважительно. Тем не менее современные политические лидеры и даже руководители крупных корпораций найдут в меморандумах Карла немало полезного. Чтобы достигать своих целей, император должен был работать с людьми и институтами. С раннего детства Карла учили, что ему следует спрашивать совета, прежде чем принимать решения, и выбирать честных советников, а не льстецов. В результате помазанник божий рассказывал своему сыну о слабостях одного министра и о том, как события прошлого повлияли на амбиции и обиды его коллег; о том, как важны два министра для эффективного управления Испанией и как лучше всего склонить их работать вместе в согласии; о том, как поощрять и вознаграждать конструктивную критику, но вместе с тем – в одном случае – в какой степени следует доверять министру, опасаясь при этом его жены. Высший эшелон власти был маленькой деревней, обитателей которой Карл знал очень хорошо.

Человек, к которому Карл обращался в 1543 году, еще не достиг зрелости. Он был единственным сыном императора, и от него зависело будущее династии и империи. Карл управлял всеми членами своей семьи, применяя моральный шантаж. Он успешно справлялся с этим, поскольку они с самого детства усвоили уроки семейной солидарности и долга хранить верность главе династии. Разумеется, наиболее сильный шантаж Карл применял в отношении собственного наследника. Кратко отметив, что шестнадцатилетний Филипп пока не может проститься со всеми забавами юности, Карл напомнил сыну, что теперь он женатый принц и отцовский регент в Испании, а потому станет мужчиной “намного раньше времени, прежде чем, вероятно, того потребуют стать и возраст”. Неся ответственность перед Богом и перед своей душой, Филипп обязан был превыше всего ставить свой долг. Некоторые советы Карла, несомненно, одобрило бы большинство монархов, которые хотели подготовить своих наследников и теперь уже знакомы читателям этой книги. Филиппу рекомендовалось никогда не принимать решений “сгоряча, по незнанию или в гневе”, вести себя спокойно и сдержанно, “прислушиваться к хорошим советам и бежать от льстецов как от огня”.

Но наставления Карла не ограничивались советами обычного царственного отца. Он напомнил Филиппу, что он единственный его сын и другого сына у него уже не будет, что, несомненно, было намеком на покойную императрицу-королеву Изабеллу, память о которой оберегали и отец, и сын. Принц должен был соблюдать осторожность и следить за своим здоровьем, чтобы у него появились наследники: “Посмотрите, сколько было бы недоразумений, если бы вам наследовали ваши сестры и их мужья”. Отец остерегал Филиппа от злоупотреблений юности даже в отношениях с женой (не говоря уже о других женщинах) и напоминал ему о печальной судьбе его дяди, которого в результате постигла ранняя смерть. Чтобы не поддаться плотским и чувственным искушениям, Филипп должен был подготовиться к тому, что будет проводить немало времени в разлуке со своей молодой женой. Управляя огромной империей, Карл провел вдали от жены много лет, а потому, конечно, полагал, что этот совет пойдет его сыну на пользу.

От короля требовалось многое, но в его жизни возникало и немало соблазнов, и важно было сохранить моральные ориентиры. Для этого нужно было выбрать духовником крепкого и бесстрашного монаха, лишенного личных амбиций, который, свято храня тайну исповеди, сообщал бы королю горькую правду и не позволял бы ему отступить от своего долга служить Богу как правитель и как человек. Духовнику в соответствии с этим отводилась законная и порой очень важная роль в политике, что оставалось особенностью габсбургской монархии до 1648 года и даже после. Так, в 1530-1540-х годах Карла сильно беспокоило плохое обращение колонистов с коренными жителями Америки. Этот вопрос чрезвычайно заботил нескольких влиятельных священнослужителей, близких к императору (включая его духовника). Очевидно, Карл искренне верил, что шторма, которые в 1541 году помешали его вторжению в Алжир, были карой, посланной Богом за грехи испанских колонистов в Латинской Америке и его неспособность защитить своих южноамериканских подданных. Попытки императора приструнить колонистов и свершить имперское правосудие привели к бунту, в результате которого корона едва не лишилась Перу. Впоследствии воззвания к справедливости пришлось согласовать с потребностью короны в доходах и невозможностью пристального королевского контроля над сообществами и элитами, живущими на огромном расстоянии от Мадрида. Эти проблемы были знакомы большинству императоров. Тем не менее в своем последнем наставлении, написанном в 1548 году, Карл именем Бога и правосудия заклинал Филиппа защищать коренных американцев от алчности и жестокости испанских господ, но удаленность этих территорий и особенности колониального режима сделали эту задачу очень сложной.

Императора действительно терзали муки совести. Он знал, что правителю, служившему Богу, не обойтись без лицемерия, насилия и компромиссов с реалиями мира. Но его убежденность в том, что династия, к которой он принадлежал, исполняет возложенную Богом миссию и что Бог защитит все ее начинания, поддерживала его и вела вперед: “И Бог дарует вам, сын, – писал Карл, – хорошее понимание, волю и силы, дабы вы… совершили такие труды, которых Он заслуживает, и по истечении долгих дней вы будете достойным Его рая, который я прошу Его даровать вам с благополучием, чего вам желает ваш добрый отец”. Филипп хранил верность делу и заветам отца. Чтобы исполнить свою миссию, он взвалил на себя тяжелую ношу и во многом себя ограничил. Практически невозможно оценить влияние генов, образования и отцовского примера на человека, который умер четыреста лет назад. И все же, если Филипп II, как порой отмечают, имел обсессивный характер, то огромное давление, под которое он попал в юности, несомненно, сыграло свою роль в его становлении33.

Глава XI

Императоры, халифы и султаны: Османская династия

В XVI веке значительной частью Евразии правили три мусульманские династии. Османы господствовали на Ближнем Востоке, в Северной Африке и на юго-востоке Европы. Сефевиды правили в Иране (порой включавшем в себя существенную часть современного Ирака), и именно в их эпоху Иранское государство и население в массе своей перешло из суннизма в шиизм. Между тем на Индийском субконтиненте впервые более чем за тысячу лет сформировалась единая империя под властью Моголов. Моголы были потомками двух величайших императоров-завоевателей в истории – Чингисхана и Тамерлана. Сефевиды утверждали, что ведут свой род от пророка Мухаммеда и его зятя Али. В сравнении с этими громкими именами в евразийской и исламской истории Османы, предками которых были лидеры небольшого тюркского воинственного племени, были почти что никем. Тем не менее османская династия значительно пережила и Сефевидов, и Моголов. Османы правили на протяжении 650 лет и имеют все основания считаться величайшей из всех исламских династий, сравниться с которой могут лишь Аббасиды1.

За 650 лет природа османской монархии менялась, а реальная власть монархов то нарастала, то убывала. С момента своего появления в XIII веке до 1453 года османские монархи были предводителями исключительно успешного воинственного племени, которое орудовало на границе между христианским и мусульманским мирами в Анатолии и на юго-востоке Европы. Их поведение соответствовало по большей части неформальному и относительно эгалитарному кодексу предводителей племенных объединений. Завоевание Константинополя (Стамбула) в 1453 году и египетских мамлюков в 1517 году превратило их во властителей одной из величайших мировых империй. Сменив мамлюков в качестве правителей и хранителей Мекки и Медины, Османы стали главной династией суннитского ислама. Как правило, период с 1453 года до конца XVI века считается апогеем развития Османов. На эту эпоху пришлось правление трех самых знаменитых султанов: Мехмеда II (1444–1446, 1451–1481), Селима I (1512–1520) и Сулеймана I (1520–1566). Они были грозными политическими и военными лидерами, а также блистательными и все более недосягаемыми императорами.

В первой половине XVII века империю и династию поразил кризис. Одним из его факторов было то, что на протяжении большей части этого периода на троне оказывались либо дети, либо психически неполноценные монархи. Стабильность восстановилась в 1650-х годах стараниями великого визиря Мехмеда Кёпрюлю, семья которого на протяжении десятилетий господствовала в высших эшелонах власти, пользуясь безоговорочной поддержкой султана Мехмеда IV (1648–1687). Политический порядок, закрепленный Кёпрюлю, продержался до конца XVIII века и иногда называется османским конституционализмом. Власть монархов была сильно ограничена: в политической жизни господствовали улемы (верховные судьи и богословы), аяны (провинциальная знать) и янычары (стамбульский военный гарнизон). Янычары были тесно связаны со стамбульскими купцами и ремесленниками, а также с консервативными религиозными группами (суфийскими обителями) в столице.

Османский конституционализм был в конце концов подорван неспособностью поддерживать военную мощь государства и защищать его границы от натиска Российской империи. Поражения в трех войнах в период с 1768 по 1812 год привели к восстановлению централизованной монархической власти как единственного способа сберечь империю от внешнего вторжения и внутреннего восстания. Централизация власти началась при Селиме III (1789–1807), а после его свержения и убийства была более успешно продолжена в 1807–1808 годах его кузеном Махмудом II (1808–1839). Эта эпоха в истории османской монархии длилась сто лет. Последний полновластный османский правитель Хамид II (1876–1909) был свергнут так называемыми младотурками в 1908–1909 годах. В эту группу входили главным образом офицеры и представители гражданских свободных профессий, которые были преданы идеалам социально-экономической модернизации, “меритократии” и турецкого национализма. Сначала они сохранили династию Османов как лишенный власти символ имперской славы и единства. Поражение и потеря империи в Первой мировой войне и последующая оккупация Стамбула союзными армиями привели к националистическому протесту, который возглавил Мустафа Кемаль (Ататюрк). Он обвинил династию в религиозном мракобесии, политической отсталости, государственной слабости и подобострастии по отношению к христианской Европе. В 1922–1924 годах он лишил Османов сначала статуса монархов (султанов), а затем и статуса религиозных лидеров (халифов)2.

На протяжении столетий Османы черпали легитимность из множества источников. Сначала на манер тюрко-монгольских племенных лидеров, перешедших в ислам, они провозгласили себя “гази” – воинами, исполняющими завет пророка Мухаммеда распространять исламскую веру по всему миру. Династия так и не переставала причислять себя к гази, однако со временем нашла и другие элементы легитимности, более подходящие правителям оседлого государства. В XI веке Сельджукская династия создала первую великую Тюркскую империю в Иране и Анатолии. Османы утверждали, что получили свои основные территории от последних сельджукских правителей. Они позаимствовали у сельджуков персо-исламскую концепцию управления государством, основанную на так называемом круге справедливости. Ее суть состояла в том, что общество богато, а армии сильны только в том случае, если монархи при управлении государством ориентируются на идеалы справедливости и равенства. По примеру сельджуков Османы также заявили, что происходят от легендарного предка всех тюрков-мусульман Западной Азии – властителя мира Огуз-хана. В тюрко-исламском мире считалось, что Бог общается с людьми во сне. В одной из главных османских легенд описывался сон основателя династии Османа I, в котором Бог посадил ему в пупок семя огромного дерева, после чего оно выросло и отбросило тень на всю землю. Эта легенда иллюстрирует данное Богом обещание, что настанет день, когда Османы будут править всем человечеством. Столь же широкое распространение получила легенда о красном яблоке (“Кызыл Алма”), которое лежит на памятнике Юстиниану перед собором Святой Софии в Константинополе и символизирует мировое господство. Эти легенды проникали глубоко в фольклор, связывая династию с основной массой ее тюркских подданных3.

Константинополь занимал огромное место в воображении ближневосточного мира. Он был главным имперским городом и центром вселенной. Впервые мусульмане осадили его в 650 году. На протяжении 800 лет мощные стены Константинополя оставались неприступными для мусульманских правителей. Падение города под натиском Османов в 1453 году преобразило облик династии как в ее собственных глазах, так и в глазах всего исламского мира. Завоеватель города Мехмед II давно лелеял надежду стать новым Александром Великим. Несомненно, он уверовал в слова, с которыми после падения Константинополя к нему обратился знаменитый греческий ученый Георгий Трапезундский: “Тот, кто по праву обладает городом (Константинополем), становится императором Рима… а римский император властвует над всем миром”. Столетие спустя Сулейман I, потомок Мехмеда II, никогда не называл Карла V императором, поскольку считал себя единственным наследником римской имперской традиции, являясь правителем города, который более тысячи лет был столицей империи, и полагал, что стоит гораздо выше практически несостоятельного и местечкового императора Священной Римской империи германской нации, как Карл именовался официально.

Не менее значимое влияние на османское самосознание и легитимность оказало завоевание Медины и Мекки внуком Мехмеда II Селимом I. Как правитель и хранитель мусульманских святынь, османский султан безоговорочно занял первое место в иерархии всех суннитских исламских правителей. Имея множество титулов, Селим отныне среди прочего именовался “тенью Аллаха”, “мессией конца времен” и “покорителем александрийского мира”. В период, когда суннитское сообщество оказалось под ударом новой шиитской империи Сефевидов, Селим был также “обновителем веры” и великим защитником суннитского доктринального правоверия4.

Одержав победу над мамлюками, Османы также присвоили себе титул халифов. После присоединения Египта последний халиф из династии Аббасидов был отправлен на покой и доживал свой век в почетной отставке в Стамбуле. Селим I никогда не называл себя халифом, но его сын Сулейман I периодически пользовался этим титулом. Продвигать идею об Османском халифате начал бывший великий визирь Лютфи-паша. Он лишился должности и едва остался в живых после ожесточенного столкновения с женой, которая, будучи дочерью Селима I, была весьма независима и занимала высокое положение, с чем ее мужу-мусульманину смириться было непросто. Возможно, в попытке вернуть себе расположение монарха он впоследствии написал научный трактат, в котором утверждал, что халиф не должен происходить из племени пророка Мухаммеда, как Аббасиды, и потому этот титул может носить любой добродетельный мусульманский правитель, охраняющий и поддерживающий исламские святыни – Мекку и Медину. Хотя Османы удерживали этот титул и после Сулеймана I, они не извлекали выгоду из своего положения, пока в последние десятилетия существования династии к власти не пришел Абдул-Хамид II. Когда его династии и империи угрожали и внутренние враги, и европейские империалисты, умный и компетентный Абдул-Хамид использовал свой статус халифа, чтобы укрепить автономию османской монархии в глазах собственных подданных, иностранных держав и мирового исламского сообщества5.

Заглянуть за официальную маску османских султанов и составить представление о личности каждого из них весьма непросто. Это особенно верно в случае с величайшими в династии правителями-воинами – Мехмедом II и Селимом I, первый из которых завоевал Константинополь, а второй – исламские святыни. О характерах султанов в источниках почти не говорится. Всех членов правящей династии обучали какому-либо ремеслу. Мехмед II умел ухаживать за растениями и особенно любил выращивать овощи. Все источники, однако, сообщают, что и Мехмед, и его внук Селим были грозными, беспощадными и деятельными диктаторами: они готовы были пойти на любые жертвы во имя собственной власти и своей династии. В 1479 году Мехмед II узаконил и без того распространенную к тому времени практику, в соответствии с которой, восходя на трон, новый султан убивал всех своих братьев. Закон гласил: “И кто из моих сыновей получит султанат, тот во имя всеобщего блага вправе умертвить своих братьев. Это поддержано большинством улемов. Пусть отныне действуют в соответствии с этим”. Хотя этот закон не был обязательным к исполнению всеми будущими султанами, на практике новые правители не преступали его до начала XVII века. Принимая власть, Селим I убил обоих своих братьев и семерых племянников. Он также почти наверняка убил своего отца Баязида II, что в глазах турок было более серьезным преступлением и, несомненно, “единственным явным и достоверным случаем узурпации власти в истории династии”6.

Многие османские султаны получали прозвища, большинство из которых было лестными. Селим I вошел в историю как Грозный. Один из высокопоставленных чиновников назвал его “грозным львом, который выслеживает каракала, кровожадным царем зверей”. Приступы гнева, свойственные Селиму, держали в страхе его семью и свиту. Он казнил большинство своих великих визирей, а еще, как утверждается, после казни одного из них пнул его голову, чтобы преподать всем урок. Однако, хотя гнев Селима был реальным и пугающим, обычно считается, что он прибегал к устрашению из тактических соображений, а не потому, что не мог держать себя в руках. Он часто с уважением относился к честности и компетентности, особенно когда их демонстрировали ученые, даже если в итоге из-за этого возникали сомнения в его приказах. Оглядываясь назад, Лютфи-паша, служивший великим визирем при сыне Селима, написал, что с помощью устрашения и строгости Селим успешно боролся с непотизмом, коррупцией и некомпетентностью в среде гражданской и военной администрации. Он противопоставлял то, как Селим железной рукой контролировал государственные финансы, и то, как попустительствовали коррупции и расточительности высших чиновников его сын и внук. Лютфи имел корыстные интересы при дворе Сулеймана I и Селима II, но в его замечании, вероятно, есть и доля правды. Во всех обществах истории правителей и их эпох почти всегда писали представители элиты. Хваленая умеренность и щедрость правителя обычно распространялась лишь на них, часто в ущерб рядовым подданным. Низшие слои общества, как правило, симпатизировали грозным диктаторам, которые держали элиты в узде и не допускали чрезмерного повышения налогов7.

Селим взошел на трон в 1512 году, победив в ожесточенной борьбе старшего брата Ахмеда и отца Баязида II, который был более мягким, благочестивым и пассивным правителем, чем его отец Мехмед II и его сын Селим I. К 1511 году, проведя на троне более тридцати лет и приближаясь к семидесяти годам, он уже мечтал решить вопрос престолонаследия, отречься в пользу Ахмеда и спокойно провести старость. Средний сын султана, шехзаде Коркут, был весьма уважаемым ученым. В 1508 году он написал знаменитый труд “Воззвания грешной души к добрым делам”, который был и личным поиском религиозной истины, и мольбой о том, чтобы ему позволили провести жить в раздумьях, покинув мир политики. К несчастью для Коркута, османская традиция не давала принцам такой свободы, а ислам не имел постов, эквивалентных архиепископским и кардинальским, которые порой давали христианскому принцу шанс удалиться и остаться в стороне от политической борьбы.

Селим, младший из сыновей, был гораздо сильнее своих старших братьев. По давней традиции османской политики он создал коалицию, чтобы заручиться поддержкой в борьбе за престол. В нее вошли представители элиты региона, где он служил наместником, аристократы из приграничных европейских земель, недовольные растущей централизацией бюрократической власти при Баязиде, и суннитские религиозные лидеры (улемы), которые подозревали шехзаде Ахмеда и его сыновей в инакомыслии и даже поддержке шиизма. Когда в 1511–1512 годах кризис престолонаследия разрешился, решающим фактором стала поддержка Селима янычарами. На кону на этот раз стояли не только верность определенной фракции и интересы групп, поскольку в эти годы Османы столкнулись с экзистенциальной угрозой на востоке, где росла мощь и агрессия сефевидского шаха Исмаила I. Янычары и их предводители справедливо полагали, что Селим справится с этой угрозой гораздо лучше, чем любой из его братьев или Баязид. Они попытались поддержать Селима, сохранив жизнь Коркуту, но потерпели неудачу, поскольку такой план шел вразрез с логикой османского престолонаследия, а также с суровым и неумолимым характером Селима I8.

Династия Сефевидов возглавляла суфийскую секту, которая зародилась на севере Ирана и на северо-востоке Анатолии. Дать определение суфизму той эпохи сложно, поскольку в нем выделялось множество сект с радикально разными верованиями, ритуалами и традициями. Лидерами многих из них были династии наследственных “святых”. Все секты при этом стремились к установлению прямого эмоционального контакта между каждым из последователей учения и Богом. Они подчеркивали, что внутренняя вера важнее простого соблюдения внешних исламских формальностей, продиктованных богословами (улемами) и законом (шариатом). Некоторые секты проповедовали лишь более глубокое и более ревностное благочестие, чем обычно практиковали мусульмане. Членство в этих сектах было полностью совместимо с уважением к общественному порядку, улемам и шариату. К XV веку некоторые суфийские секты обрели богатство и силу. В число их последователей и сторонников входили даже монархи. При этом даже уважаемые секты часто поощряли такие религиозные упражнения, как коллективное чтение религиозных догматов, сопровождаемое дыхательными практиками, диетой и ритуальными движениями. Наиболее оппозиционно настроенные суфийские секты практиковали музыку и танцы, употребляли одурманивающие вещества и даже устраивали оргии, чтобы выйти за границы логики, закона и тщеславия этого мира и ощутить непосредственное экстатическое единение с Богом. К концу XV века Сефевиды полностью примкнули к радикальному крылу суфизма. Их ритуалы и мессианские установки привлекали многих обитавших в этом регионе тюркских кочевников, исламские верования и порядки которых часто мало походили на доктрины, сформулированные правоверными улемами. Некоторые практики Сефевидов, включая ритуализированный каннибализм, вероятно, были теснее связаны с некоторыми элементами тюрко-монгольского шаманского наследия этих народов, чем с суфизмом9.

Если суннитский политический и религиозный истеблишмент опасался сефевидской дикости и смотрел на нее свысока, то в XV веке, когда секта приняла шиизм, он и вовсе пришел в ужас. На уровне народа – и особенно в суфийском мире – различия между суннитами и шиитами часто размывались. Апокалиптические и мессианские течения существовали в обеих школах и порой повторяли друг друга. Эти течения набрали силу в Северном Иране, когда в XIII веке регион разорили монголы, а в XIV веке – Черная смерть. Ислам существовал уже почти тысячу лет, и религия и астрономия стремились подтвердить предсказания, что конец света и Судный день уже не за горами. Это подготовило прекрасную почву для появления харизматичного лидера-пророка.

В сефевидском синтезе суфийских и шиитских верований шах Исмаил признавался Махди – представителем скрытого шиитского двенадцатого имама и предтечей конца света и Страшного суда Бога над человечеством. Исмаил – особенно в своих религиозных стихах – практически объявлял себя богом, и многие невежественные кочевники, которые были его последователями, считали его таковым. Религиозное мессианство давало сефевидским армиям колоссальное единство, силу и наступательный порыв. Как всегда бывает с харизматичными лидерами и милленаристскими политическими движениями, мощный изначальный импульс со временем затухает. Такие лидеры и движения обещают чудеса на земле, однако в дело вмешивается реальность. В случае с Сефевидами то, что Макс Вебер назвал рутинизацией харизмы, имело важнейшие долгосрочные последствия. На протяжении большей части XVI и XVII веков Османы имели грозного противника на востоке. В отсутствие сефевидской угрозы они вполне могли взять Вену и основать плацдарм в Центральной Европе и Южной Италии. С современной точки зрения еще более значимо то, что переход Ирана в шиизм обострил извечное геополитическое соперничество между одной великой державой, которая господствовала в Восточном Средиземноморье, и другой, расположенной на Иранском нагорье10.

В первые годы XVI века Османы не имели роскоши планировать наперед. Сефевиды представляли серьезную непосредственную опасность. В 1500–1512 годах шах Исмаил покорил не только большую часть Ирана, но и Багдад и всю Месопотамию. Но с точки зрения Османов хуже было то, что он пользовался значительной потенциальной поддержкой в османской Анатолии. Многим анатолийским кочевникам претили попытки все более бюрократического османского режима контролировать их и взимать с них налоги. Многие османские суфии разделяли верования и практики сефевидского суфизма. Среди них были и рядовые янычары – основа османской армии. В 1511 году в Анатолии вспыхнуло серьезное восстание в поддержку Сефевидов. И Баязид II, и выбранный им в наследники шехзаде Ахмед, очевидно, были слишком слабы и слишком озабочены проблемой престолонаследия, чтобы дать отпор мятежникам. Сын Ахмеда, шехзаде Мурад, симпатизировал Сефевидам и шиизму. В этих обстоятельствах неудивительно, что ключевые представители османской элиты, включая янычарских военачальников, надеялись, что шехзаде Селим станет их спасителем11.

Селим оправдал их доверие и тем самым также оправдал безжалостный подход Османов к престолонаследию. В 1510–1514 годах, столкнувшись с экзистенциальной угрозой, Османы дали стране лидера, который смог справиться со сложившейся ситуацией. Восстание 1511 года было подавлено, а новые потенциальные мятежи задушены почти геноцидальным уровнем репрессий в некоторых частях Анатолии. После этого в 1514 году Селим разгромил Сефевидов в Чалдыранской битве, во многом благодаря тому, что он (в отличие от противника) эффективно применил огнестрельное оружие на поле боя. Он также обманом вынудил Сефевидов принять бой в том месте и то время, которые он выбрал. Сефевиды ослабели на десятки лет и никогда больше не представляли угрозы выживанию Османов. В 1516–1519 годах Селим уничтожил и аннексировал Мамлюкский султанат, включая мусульманские святыни. Как подчеркивают все великие религии, Бог быстро учит скромности даже величайших императоров. Селим скоропостижно скончался в 1520 году на пике славы и оставил престол своему единственному выжившему сыну Сулейману I, который правил почти 46 лет – дольше всех монархов в османской истории. Этот период обычно считается не только апогеем османских военной мощи и доблести, но и пиком внутренней юридической и институциональной консолидации, а также эпохой расцвета характерной османской высокой культуры. Сулейман I – самый знаменитый из османских султанов.

Сулейман был царем-воителем, который возглавлял свои армии в двенадцати походах и привел их к победам и завоеванию Сербии, Венгрии и Месопотамии. Османские войска громили Сефевидов и Габсбургов на полях сражений на расстоянии в 1100 км и более от Стамбула. Со своих плацдармов в портах Суэца и Йемена они сдерживали попытки португальцев установить господство в Индийском океане. В первые двадцать лет правления Сулеймана казалось, что границ для Османов нет, и султан мечтал захватить Рим, Вену и Тебриз, чтобы создать практически всемирную империю, превышающую по размаху даже ранний Арабский халифат. Как всегда случается с империями, со временем большие расстояния, топографические особенности и соперничающие государства ограничили дальнейшую экспансию. Опорными пунктами Османов на западе и востоке были Белград и Багдад, один из которых находился в 586 километрах, а другой – в 1 ззз километрах от Стамбула. В совокупности отдаленность, логистика и плохо развитые коммуникации подорвали попытки Османов взять Вену и уничтожить центр Габсбургской власти в Австрии. На Иранском нагорье Османы обнаружили, что не могут ни кормить свои армии в долгих походах, ни вынуждать Сефевидов вступать в бой. К 1540-м годам они скрепя сердце поняли, что их империя достигла естественных пределов и дальше им придется сосуществовать с Габсбургами и Сефевидами.

Во второй половине своего правления Сулейман немалого достиг во внутренней политике. Хотя в европейской историографии его всегда называли Великолепным, в Турции его знают как Законодателя. Его свод законов, с которым не сравнится ни один кодекс другого мусульманского режима, представлял собой всеобъемлющую совокупность шариата и декретов османских правителей. Превосходные мечети и другие здания, сооруженные его придворным архитектором Синаном, – с их исключительной легкостью, изысканным, но сдержанным декором, роскошными коврами и изникской керамикой – стали самыми долговечными и знаменитыми памятниками османской эстетике и чувству прекрасного, характерному для этой страны. Литературная и поэтическая высокая культура, которая сформировалась при Сулеймане, во многом опиралась на персидскую традицию, но использовала обновленный Османами турецкий язык. Свой вклад в это внесли интеллектуалы и культурные светила, бежавшие из сефевидского Ирана. Сам султан был образованным человеком, который лично принимал участие в археологических и литературных проектах. Он был уверен, что с их помощью можно повысить престиж Османов на международной арене, и – на пике османского могущества – имел богатые ресурсы для их финансирования. Тем не менее Сулейман, по большинству свидетельств, был не настолько хорошим поэтом, как основатель династии Великих Моголов падишах Бабур. Не столь велик был и его личный вклад в то, чтобы сделать турецкий язык выразителем высокой литературной культуры. Однако он считается прародителем современного Турецкого государства и нации, тогда как никакие значимые течения в современной Индии не считают Бабура или родной для него чагатайский тюркский язык частью своего наследия или самосознания. Как всегда, реалии наших дней и запросы современной нации легко искажают чувство исторической справедливости и перспективы12.

Неудивительно, что увидеть личный вклад Сулеймана в эволюцию османских законов и институтов гораздо легче. Новый свод законов появился в результате совместной работы Сулеймана и его старшего советника в религиозных и правовых вопросах, знаменитого мыслителя Эбуссууда, который в 1545–1574 годах занимал пост главного в империи богослова (главного муфтия, или шейх-уль-ислама). Султан глубоко и искренне верил в истину и мудрость исламской религии. Огромное уважение, с которым он относился к богословам в целом и Эбуссууду как лучшему представителю своей профессии в частности, создало между ними некоторое подобие равенства и стало фундаментом для настоящей крепкой дружбы. Вместе они расширили, перестроили и усовершенствовали судебную и образовательную системы империи. В стране была создана иерархия религиозных школ (медресе), в которую вошли как школы в провинциальных городах, так и крупные имперские учреждения в Стамбуле. Верхушку этой системы сформировал впечатляющий комплекс мечетей, школ и богоугодных заведений, построенных для султана по проекту Синана и получивших общее название мечети Сулеймание. Некоторые выпускники этого учреждения становились учителями (улемами) в школах, многие другие служили судьями (кади) и поднимались по карьерной лестнице, которая начиналась с должностей в небольших городах и оканчивалась постами двух верховных судей в Европе и Азии (кадиаскеров), входивших в императорский совет (диван) – высший административный и судебный орган империи, включавший в себя от пяти до восьми членов и возглавляемый великим визирем13.