В тени богов. Императоры в мировой истории

Отдельно от религиозных, образовательных и судебных учреждений существовал государственный административный аппарат, управлявший системой налогообложения и комплектования армии, которая была основой османской власти (как и власти большинства других империй). Даже в конце правления Сулеймана в центральном бюрократическом аппарате работало от силы двести чиновников, хотя, разумеется, им помогали многочисленные переписчики, гонцы и смотрители. Эти двести элитных чиновников управляли перепиской, делопроизводством и ведением отчетности, исключительно продвинутой и эффективной для своего времени. Важнейшим аспектом их работы было проведение землемерных работ, налоговых оценок и учета военнослужащих, чтобы государство могло комплектовать и финансировать собственную армию. В 1528 году самой затратной частью армии была 37-тысячная кавалерия, которая получала за службу земельные наделы (тимары). В отличие от Европы, в Османской империи эти наделы никогда не переходили в частную собственность, которую кавалерист мог бы продать или передать по наследству своему сыну. Напротив, в эпоху Сулеймана служба в армии тщательно контролировалась государством. Почти две пятых всех доходов империи шли на поддержку тимариотов. В обмен на это тимариоты не только составляли ядро османской армии, но и играли ключевую роль в обеспечении сбора налогов, соблюдения законов и поддержания общественного порядка в сельской местности14.

Ядром османской правительственной системы был двор султана. В этом нет ничего удивительного, поскольку королевский двор был центром правительства в большинстве монархий до наступления Нового времени, и все же османский императорский двор стоял среди них особняком. Он главным образом состоял из рабов, набранных по системе девширме. В соответствии с ней раз в 3–7 лет из европейских провинций империи набирались мальчики-христиане (в возрасте от восьми до двадцати лет), которых обращали в ислам и делали рабами султана. Это противоречило исламскому запрету на принудительное обращение и порабощение мусульман, однако ни один из старших богословов, очевидно, не смел этому противиться. Когда мальчики вырастали, большинство их них становилось янычарами: в 1560-х годах в войске было 12 тысяч солдат такого происхождения. В тот период янычары по праву считались самым подготовленным, дисциплинированным и мотивированным пехотным войском в мире. Наиболее одаренных юношей из европейских провинций отправляли в пажескую школу во дворце Топкапы – стамбульской резиденции султана. Они учились там от двух до восьми лет, постоянно пребывая под присмотром и соблюдая строгую дисциплину, практически отрезанные от мира за стенами дворца. Через некоторое время менее способные мальчики поступали в шесть гвардейских кавалерийских полков. Хотя большинство из них ждала военная карьера, некоторых офицеров гвардейской кавалерии также назначали на административные посты15.

В дворцовой школе проводилась военная, физическая и интеллектуальная подготовка. Режим был строг и разработан для того, чтобы обеспечить султана покорными и верными слугами. Преподавание дисциплин было организовано превосходно и скрупулезно. Предполагалось изучение турецкого, арабского и персидского языков, а также турецкой, исламской и персидской истории, литературы и поэзии. Чтобы получать отличные оценки, нужно было обладать недюжинным умом, организованностью и целеустремленностью. Лучшие выпускники поступали на службу к султану. Как всегда в монархиях, близость к правителю открывала огромные возможности. Лучшие пажи прислуживали султану в частных покоях. Чем дольше паж оставался на этой позиции, тем больше была вероятность, что султан заметит его и одарит своей благосклонностью. Со временем паж мог перейти с высокой позиции при дворе на пост наместника в провинции, а вместе с этим получить титул визиря и членство в императорском совете (диване).

Классическим примером успешной работы девширме был великий визирь Рустем-паша, который дольше всего служил Сулейману I. Прежде чем попасть в Стамбул, неграмотный Рустем пас свиней на Балканах. Он завершил карьеру, не только занимая высший государственный пост, но и будучи мужем Михримах-султан – единственной и горячо любимой дочери Сулеймана. Жениться на дочерях султана было в некотором смысле опасно. Они единственные из османских женщин могли разводиться с мужьями, отлучать их наложниц от дома и запрещать мужьям брать других жен. Брак с принцессой при этом не гарантировал, что султан не казнит зятя и не лишит его своего расположения. Но такой брак давал огромные политические преимущества, и карьера Рустема – тому подтверждение. Его жена обладала колоссальным влиянием на отца и была близка со своей матерью, обожаемой и чрезвычайно могущественной женой Сулеймана Хюррем-султан. Сама мысль, что император может выдать свою дочь замуж за раба крестьянского происхождения, была издевательством над основополагающими принципами европейского социального и политического порядка. Эта практика отличала османских императоров даже от правителей из династий Великих Моголов и Цин, хотя они, как и Османы, имели свои гаремы. Некоторые европейцы восхищались османской меритократией. Защитники европейского аристократического порядка, однако, утверждали, что османский пример иллюстрирует связь между равенством, рабством, восхождением по социальной лестнице и деспотизмом16.

На публике Сулейман держался как император. Даже в середине 1550-х годов, когда ему было почти шестьдесят лет, Сулейман по-прежнему выглядел впечатляюще и величественно. К тому времени он отказался от алкоголя, и проявлял – по османским меркам – сдержанность и умеренность, которые замедлили его старение. Один европеец назвал его манеру держаться “величавой” и написал, что Сулеймана окружали “помпезность и великолепие”, а одет он был “в халат из золотистой ткани, богато расшитый самыми драгоценными камнями”. К тому времени османский придворный церемониал уже далеко отошел от простых ритуалов предводителей военных союзов. Султан на публике не говорил и “держался подобно идолу”. Его стражники-янычары тоже не шевелились, порой часами, и их выучка и внешний вид, как и задумывалось, производили огромное впечатление на иностранцев.

Сулейман – едва ли не единственный османский султан, о характере которого мы можем составить хоть какое-то представление. В первую очередь мы обязаны этим его отношениям с фаворитом Ибрагим-пашой, который служил великим визирем в первую половину его правления. Но еще более показательны отношения Сулеймана с его женой и детьми17.

Ибрагим-паша был сыном греческого рыбака. Он был на два года старше Сулеймана, попал к молодому шехзаде в качестве раба и стал его ближайшим другом. Он хорошо играл на скрипке и пел, а также разделял интерес Сулеймана к древней истории, что особенно сближало их. Вступив на престол в 1520 году, Сулейман взял время, чтобы завоевать авторитет в глазах высокопоставленных чиновников, успешно командовал армией, покорил остров Родос, который долгое время оставался христианским бельмом на глазу Османской империи, и только потом назначил Ибрагима, служившего у него при дворе, своим великим визирем. Этот беспрецедентный шаг настолько разгневал наместника Египта, которого прочили на эту должность, что он поднял бунт. Назначив Ибрагима, Сулейман обеспечил себе контроль над властной верхушкой, но делегировал ему скучные задачи, которые тот презирал. Мужчины общались ежедневно – как лично, так и письменно. Ибрагим имел доступ даже в спальню султана, что считалось возмутительным нарушением османской традиции. Великий визирь был очень умным и харизматичным человеком, а также компетентным полководцем и администратором. Образованный и любознательный, он активно покровительствовал наукам и искусствам. Кроме того, Ибрагим был мастером зрелищности и пропаганды, которые использовал для создания имиджа султана как завоевателя и правителя всего мира. Великий визирь и султан разделяли это видение и имели сходные амбиции в первые пьянящие годы правления Сулеймана.

В марте 1536 года Ибрагим был внезапно убит по приказу Сулеймана, хотя только что завершил победоносную кампанию против Сефевидов и всего за несколько часов до смерти разделил, казалось бы, дружелюбную трапезу с султаном. Здесь можно провести параллель с внезапным решением халифа Гарун ар-Рашида уничтожить Бармакидов. Нельзя сказать наверняка, почему Сулейман поступил именно так. Впоследствии, когда его великий визирь и зять Рустем-паша просил разрешения проходить в покои Сулеймана, тот отказал, заметив, что “одного безумства достаточно”. Возможно, Сулейман просто имел в виду, что своим отношением к Ибрагиму он позволил тому возвыситься и зазнаться. Как и большинство фаворитов, великий визирь ревновал султана ко всем потенциальным соперникам, которым симпатизировал Сулейман, и пытался уничтожить их или хотя бы назначить на какой-нибудь пост как можно дальше от двора. Личный секретарь Ибрагима впоследствии написал, что власть изменила его господина, сделав его более высокомерным и менее осмотрительным. Многочисленные враги и соперники, которые появлялись у любого фаворита, всячески старались привлечь внимание Сулеймана к его недостаткам. Но, возможно, слова султана относились к особым сложностям в поддержании отношений между императором и человеком, который был и другом детства, и давним первым министром, и рабом. Как всегда, эти события следует рассматривать в специфическом контексте османского двора и политической культуры, где своевольные казни великих визирей и других министров не были из ряда вон выходящими событиями. Политика часто становится кладбищем для дружбы. Впрочем, это не всегда приводит к тому, что один друг велит задушить другого во сне18.

К тому времени, когда Сулейман взошел на престол, в османском обществе давно сложилась традиция, в соответствии с которой султану не полагалось жениться, а полагалось производить потомство со своими рабынями-наложницами. Женщина, родившая султану сына, как правило, более не допускалась к нему в постель, и ей было настрого запрещено рожать второго мальчика. Из любовницы она превращалась в мать. Когда ее сын вступал в отрочество, его назначали наместником одной из провинций, чтобы он мог проявить себя. Мать сопровождала его, играя роль наставника, и управляла его двором. Даже в столь личной эмоциональной сфере монарх должен был ставить интересы государства выше любви, которую он, вероятно, испытывал к этой женщине. Если юный шехзаде побеждал в борьбе за престолонаследие, его мать становилась императрицей-матерью (валиде-султан), то есть самой могущественной и уважаемой женщиной в империи. Если же ему случалось потерпеть поражение, он погибал, а его мать отправлялась в печальный и мрачный угол Старого дворца, где жили бывшие наложницы. И снова в случае с Сулейманом его характер и потребность в дружбе и любви заставили его нарушить традицию. В 1521 году он влюбился в наложницу Хюррем, одну из примерно ю тысяч русских, украинских и польских рабынь, которых в 1500–1650 годах ежегодно захватывали и продавали в Османскую империю крымские татары. Впоследствии Сулейман женился на Хюррем и более не заводил детей с другими женщинами19.

Это оказало сильнейшее влияние на османскую придворную политику и – в первую очередь – на престолонаследие. Для старшего сына Сулеймана – способного и популярного шехзаде Мустафы, матерью которого была наложница Махидевран, увлечение Сулеймана Хюррем представляло смертельную угрозу. Политика престолонаследия была игрой с нулевой суммой. Хюррем понимала, что, если Сулейман умрет, пока жив Мустафа, янычары с большой вероятностью посадят на трон именно его. В его пользу говорили старшинство, опыт, харизма и компетентность. В этом случае сыновей Хюррем-султан ждала смерть. Это понимал и Сулейман, и потому в 1553 году он приказал убить Мустафу и обоих его сыновей.

Сохранился пронзительный пересказ беседы султана с его младшим сыном Джихангиром, которого он, очевидно, очень любил. Джихангир родился физически неполноценным, и немногочисленные дошедшие до нас письма его родителей показывают их озабоченность его здоровьем. Сулейман и Хюррем старались проводить с ним как можно больше времени. Джихангир ладил со своим единокровным братом Мустафой и, как сообщается, однажды спросил у Сулеймана, поможет ли это вкупе с его физическими недостатками сохранить ему жизнь, если Мустафа унаследует престол. Сулейман ответил, что в этом случае Джихангиру точно не следует ждать пощады. Вероятно, его ждала такая же судьба и если бы наследником стал любой из его родных братьев, Баязид или Селим, хотя и можно предположить, что если бы Хюррем была еще жива, то новый монарх по просьбе матери мог бы сохранить жизнь брату, который в силу своего уродства, по сути, не представлял для него угрозы20.

Сложно поставить себя на место отца, который знал, что однажды его сыновьям придется перебить друг друга. Несомненно, человек привыкает к обычаям и традициям. Во все эпохи большинство отцов из королевских семей склонно было считать своих детей пешками в династической игре. Кроме того, история монархии очень часто представляет собой историю правителей, которые приносили личные чувства в жертву делу всей династии и логике власти. Часто пост так довлел над инкумбентом, что почти лишал его собственной личности, хотя это и может быть оптической иллюзией, которая возникает из-за недостатка источников. До Сулеймана большинство османских султанов едва знали своих сыновей, которых еще детьми назначали наместниками провинций, куда они отправлялись в сопровождении своих матерей. Сулейман, однако, был другим: в его случае мы чувствуем человеческую потребность в любви и дружбе, в первую очередь в семейном кругу. Его сильно опечалила ранняя смерть их с Хюррем первого сына, шехзаде Мехмеда. Несомненно, суровая реальность политики престолонаследия порой весьма его тяготила.

Через 30 лет после смерти Сулеймана в 1566 году Османская империя вступила в период кризиса, который завершился лишь в 1650-х годах. Одним из его факторов, вероятно, было изменение климата: часто считается, что Малый ледниковый период катастрофически сказался на сельском хозяйстве в анатолийском зерновом регионе, что вынудило часть крестьянства просить милостыню и заниматься грабежом ради выживания. Приток американского серебра вызвал сильную инфляцию, которая достигала пиковых значений в 1588–1597 и 1615–1625 годах. Она принесла разорение всем, кто имел фиксированный доход, включая чиновников и кавалеристов-тимариотов, и это в итоге привело к разладу в административных и фискальных механизмах государства. Долгие войны с Габсбургами и Сефевидами были чрезвычайно затратны и завершались, не принося ни победы, ни добычи, ни территорий. К 1590-м годам Габсбурги сравнялись с Османами в военной мощи. Соперничество их военных машин привело к патовой ситуации на полях сражений и банкротству обеих наций. Чтобы лишить Габсбургов превосходства в пехоте, которая постепенно смещала кавалерию с главенствующих позиций, Османы призывали в армию огромное количество пеших солдат, хотя с трудом могли платить им даже во время похода. Их увольняли со службы каждую зиму, и по окончании войны в 1606 году они пополнили ряды разбойников. Тем временем в Стамбуле вспыхнуло ожесточенное соперничество между янычарами и гвардейскими кавалеристами, которые пытались отстоять свою долю сокращающихся налоговых поступлений. Социально-экономический хаос переплетался с политическим кризисом во дворце, а также в высших эшелонах власти. Политическая история 1574–1656 годов чрезвычайно сложна, но в основном повествует о слабом руководстве и растущей силе различных придворных фракций и об отчаянных попытках некоторых султанов восстановить единовластие, отчасти с помощью террора. Ключевым фактором политического кризиса было то, что – главным образом по биологической случайности – все султаны, которые восходили на трон в первой половине XVII века, были либо малолетними, либо психически неполноценными21.

В некоторой степени истоки этого политического кризиса можно связать с воцарением внука Сулеймана Великолепного – Мурада III – в 1574 году. Его отец, Селим II, отошел от традиции, назначив наместником в провинции лишь своего старшего сына и названного наследника Мурада. Пятеро остальных его сыновей остались в Стамбуле и были убиты сразу после восшествия Мурада на трон. Поскольку Габсбурги и Сефевиды готовы были воспользоваться традиционной борьбой за престолонаследие среди Османов, было слишком опасно позволять соперничающим шехзаде вступать в вооруженное противоборство. Великим визирем при Мураде остался Соколлу Мехмед-паша, который занимал этот пост со времен Сулеймана. Селим II с радостью делегировал Соколлу, который был его зятем, большую часть дел управления. Проведя у власти много лет, Соколлу, естественно, подчинил себе властную машину, в которой нашлось место для многих его протеже. Почти любой первый министр или фаворит в монархии до наступления Нового времени стремился контролировать распределение благ и покровительство. Назначение верных клиентов на ключевые посты часто также было единственным способом обеспечить исполнение приказов и функционирование административного аппарата. Не приходится удивляться, что новому монарху претило влияние Соколлу. Еще больше недовольства высказывали клиенты, которые появились у Мурада, пока он был наместником и законным наследником престола. В число злейших врагов Соколлу входили мать султана Нурбану и его любимая наложница Сафие. Мурад был очень близок с обеими этими способными и амбициозными женщинами, имевшими собственные сети клиентов, которым необходимо было оказывать покровительство.

В отличие от большинства своих предков Мурад III за 23 года своего правления ни разу не покидал Стамбул и большую часть времени жил в глубине дворца в своем гареме. Он очень редко появлялся и на пятничных намазах, хотя раньше население столицы всегда могло лицезреть монарха по такому случаю. Мурад не был ни ленив, ни глуп и был довольно добросовестным правителем. Но его уединение в гареме неизбежно повышало влияние близких к нему женщин и евнухов, которые были их главной связью с внешним миром. Вместе с другими недовольными придворными они убедили Мурада назначить своим личным советником (муталибом) уважаемого сановника Шемси Ахмед-пашу. Когда он умер, на смену ему пришел Доганджи Мехмед-паша, высопокоставленный придворный, который сблизился с Мурадом на императорских охотах, поскольку занимал должность старшего сокольничего, а затем руководил конюшнями султана. Мурад очень редко встречался со своим великим визирем и настаивал, чтобы все общение осуществлялось письменно и никакие аудиенции не назначались без его согласия. Сначала Шемси, а затем Доганджи просматривали всю корреспонденцию и без конца строили козни сначала против Соколлу, а затем – после его убийства озлобленным просителем в 1578 году – против всех последующих великих визирей.

В результате великие визири лишились влияния. Средний срок их службы при Мураде составлял менее двух лет и не увеличивался до 1650-х годов. Как бывало в истории множества монархий, хотя правитель, близкие к нему женщины, евнухи и придворные и могли уничтожить первого министра, они сами не способны были координировать работу властей и управлять административной машиной, если только монарх не был исключительно способен и трудолюбив. После гибели Соколлу в самом сердце османского государства возникла зияющая пустота. В итоге в верхах разразилась война фракций за власть и патронаж. Ситуация, естественно, ухудшилась в начале XVII века, когда на троне стали часто оказываться дети и неполноценные личности22.

За пятьдесят лет после смерти Мурада III укрепить царскую власть пытались три султана. Мехмед III и Мурад IV добились некоторого успеха в восстановлении самодержавия и османского влияния, но рано умерли своей смертью. Более любопытен случай Османа II. Его история имеет ценность, поскольку показывает, с какими рисками сталкивался любой монарх, который отступал от османских обычаев и ставил под сомнение интересы ключевых социальных групп. Осман шокировал консерваторов, разъезжая по Стамбулу в повседневном платье и беседуя с простыми людьми. К тому времени монархи редко появлялись и еще реже говорили на публике, окружая себя церемониальной чопорностью. Осман настоял на женитьбе на дочери одного из ведущих улемов Стамбула, тем самым проявив даже большую дерзость, чем Сулейман, женившийся на Хюррем. Никогда прежде свободная мусульманка высокого статуса не входила в султанский гарем и не возглавляла его. Как и многие молодые императоры, стремящиеся самоутвердиться и обзавестись рычагами политического влияния, Осман лично повел свою армию в поход против поляков. Некомпетентность и недисциплинированность янычар погубили кампанию и убедили Османа в необходимости радикальных военных преобразований. Он планировал отправиться в паломничество в Мекку, чтобы таким образом сбежать от своих врагов в Стамбуле, получить престиж правителя-паломника и набрать новых рекрутов в провинциях. Узнав о его намерениях, в 1622 году янычары свергли и убили 17-летнего султана, совершив первое цареубийство в османской истории. Влиятельные политические и религиозные круги в большинстве своем приветствовали свержение султана, но осудили его убийство23.

В разверзшемся хаосе Османская династия едва не пресеклась в первой половине XVII века. Отчасти в результате этого султаны отныне перестали всегда убивать своих братьев при восшествии на трон, а вместо этого отправляли их под домашний арест в особую часть гарема, называемую кафесом. Впервые это произошло при воцарении совсем юного султана Ахмеда I в 1603 году, брату которого, Мустафе, сохранили жизнь. После смерти Ахмеда в 1617 году Мустафу посадили на трон в обход шехзаде Османа, сына Ахмеда, хотя он был не вполне в здравом уме. Впоследствии братоубийство прекратилось навсегда, и наследование от брата к брату стало османским законом, но в первой половине XVII века он еще не устоялся. Многие султаны продолжали убивать своих братьев. Особенно склонны к этому были монархи, которые стремились восстановить могущество султаната. Мурад IV (1623–1640) имел амбиции диктатора, утверждал свою власть над политической элитой посредством террора и лично вел свои армии на войну. Прежде чем покинуть Стамбул и отправиться в поход, он убил всех своих братьев и единокровных братьев, не считая одного. Единственным исключением стал шехзаде Ибрагим, мать которого (Кёсем) умоляла пощадить ее сына, утверждая, что он психически неполноценен, а потому не может представлять угрозы для султана. В 1640 году Мурад IV скоропостижно скончался в возрасте 27 лет, не оставив сыновей, и Ибрагим стал султаном.

События показали, что новый султан был действительно психически нездоров. Его министры отчитывались перед ним, как перед ребенком. Впрочем, в первый год правления султана его психические проблемы не были главной заботой. Чтобы династия выжила, последний из мужчин рода должен был оставить сыновей. Дядя Ибрагима, безумный султан Мустафа I, решительно отказался иметь дело с женщинами, и Ибрагим, очевидно, шел по его стопам. Положение было отчаянным, и за помощью обратились среди прочих к Джиджи Ходже, знахарю и колдуну, который окончил религиозную школу (медресе). Пытаясь исцелить импотенцию султана сочетанием афродизиаков, порнографии и соблазнительных женщин, Джинджи явно перестарался. Бедный Ибрагим помешался на сексе, принялся устраивать во дворце масштабные и затратные оргии и осыпать дарами своих фаворитов, а Джинджи Ходжу назначил на один из высших судебных постов в империи, что разгневало представителей религиозного и правового истеблишмента. За несколько лет беспечность и непокорность Ибрагима ввергли в хаос военную и фискальную системы, что показало, в какой степени османское государство зависит от могущественного императора или великого визиря. К этому времени Ибрагим успел обзавестись тремя сыновьями и стал больше не нужен, а потому был свергнут и убит в 1648 году. Ему на смену пришел его семилетний сын Мехмед IV24.

Матери Мехмеда Турхан Хатидже был 21 год, и она не имела опыта в политике. Хотя она была матерью старшего сына Ибрагима, султан никогда не выказывал к ней особого расположения. Пока он устраивал оргии, она жила в гареме вдали от посторонних глаз. В связи с этим политические и религиозные лидеры, сместившие Ибрагима, предложили бабке Мехмеда, грозной, умной и опытной валиде-султан Кёсем, снова вступить в должность регента, как в первые годы правления Мурада IV К несчастью для Кёсем, Турхан Хатидже была умна и молода и быстро усвоила правила политической игры. Высокопоставленные политики, которым претил тесный союз Кёсем с янычарами, подтолкнули Турхан Хатидже оспорить монополию регента на власть и ресурсы. Почувствовав опасность, Кёсем решила уничтожить Турхан Хатидже и заменить Мехмеда IV его младшим братом, мать которого не представляла угрозы. О заговоре стало известно, Турхан Хатидже нанесла упреждающий удар, и Кёсем была убита. Хотя теперь Турхан Хатидже обеспечила себе пост регента при собственном сыне, она унаследовала империю в состоянии глубокого кризиса и на грани коллапса. Армия пребывала в раздрае, казна опустела, в любой момент мог вспыхнуть бунт, а Стамбул к 1656 году оказался блокирован венецианским флотом, и его население (не говоря уже о гарнизоне янычар) голодало, в связи с чем в городе нарастали мятежные настроения.

Турхан Хатидже прекрасно понимала, что не сможет самостоятельно управлять и требовать подчинения от армии, административного аппарата и политических элит. В дополнение ко всему даже валиде-султан – самой свободной и привилегированной женщине в гареме – не позволялось лицом к лицу встречаться ни с одним мужчиной, не считая евнухов. Периодических бесед с великим визирем через ширму и присутствия за занавеской на заседаниях императорского совета (дивана) было недостаточно, чтобы руководить османским правительством и высокой политикой. Если бы Турхан Хатидже была старше и имела дочерей, состоявших в браке с высокопоставленными сановниками, ее позиция была бы гораздо сильнее. Но она была лишена этого и потому отчаянно нуждалась в непреклонном и преданном великом визире, которого и обрела в 1656 году в лице Мехмеда Кёпрюлю. Он восстановил порядок, пользуясь традиционным методом, то есть террором. Но ему помогали ум, реализм и целеустремленность. После смерти Мехмеда Кёпрюлю в 1661 году великим визирем стал его сын Фазыл Ахмед. Когда в 1676 году умер и он, ему на смену пришел любимый зять Мехмеда Кёпрюлю Кара Мустафа. Кара с детства дружил с Фазылом Ахмедом и многие годы до того, как стать великим визирем, был его надежным и верным помощником.

С первой половины XV века ни один сын не сменял отца на посту великого визиря. Три десятилетия, в которые визири Кёпрюлю управляли империей, восстановили османскую политическую стабильность и военную мощь. Был завоеван Крит, и это принесло Османам полное господство в Эгейском море. Поражение потерпела и Польша. Режим Кёпрюлю опирался на тесный союз царского двора и двора великого визиря. В XVI веке двор султана был гораздо больше, чем двор любого из представителей политической, религиозной и судебной элиты. К 1650 году ситуация изменилась. Дворы ведущих визирей, наместников и военачальников существенно увеличились в размерах и получили большее влияние. Одним из факторов этого – важным как на символическом, так и на повседневном уровне – было то, что и великий визирь, и его двор покинули императорский дворец Топкапы и обосновались в другой части Стамбула, сформировав тем самым еще один центр власти. Обеспечив Кёрпюлю полной поддержкой со стороны монархии, сначала Турхан Хатидже, а затем Мехмед IV восстановили порядок в османском управлении, которое снова стало работать скоординированно и целенаправленно. Может показаться, что в этом не было ничего сложного. На самом деле Турхан Хатидже и ее сыну пришлось продемонстрировать огромную внутреннюю дисциплину, смириться с некоторыми политическими мерами и назначениями Кёрпюлю, которые шли вразрез с их предпочтениями, и постоянно держать под строгим контролем соперничество, амбиции и интриги при дворе, в гареме, а также в политической элите.

Турхан Хатидже представляется одной из немногих героинь османской придворной политики. В ней мудрость и сила сочетались с человечностью и умением видеть сильные и слабые стороны людей. Она не позволяла личному тщеславию и амбициям влиять на ее сужения. Достигнув зрелости, Мехмед IV дал понять, что не хочет, чтобы его мать и дальше участвовала в политике. Сам Мехмед жил в Эдирне (Адрианополе), где имел возможность заниматься своим любимым делом – охотой – и держаться на расстоянии от столичных янычар, которые периодически поднимали бунты. В 1666–1676 годах Мехмед ни разу не посетил Стамбул. Турхан Хатидже вернулась в столицу в 1668 году, и ее присутствие и покровительство, не говоря уже об основанных и поддерживаемых ею богоугодных заведениях, помогали заполнить пустоту, образовавшуюся из-за отсутствия султана. Она была единственным в империи человеком, который мог время от времени призывать султана к исполнению своих обязанностей, отвлекая того от обожаемой охоты.

Османские законы передачи власти от брата к брату без братоубийства к тому времени еще не устоялись. После рождения сыновей Мехмед IV (а еще сильнее – их мать) хотел убить своих единокровных братьев, чтобы обеспечить передачу власти своим детям. Турхан Хатидже успешно противостояла Мехмеду. Она поселила своих приемных сыновей, шехзаде Сулеймана и Ахмеда, во дворце Топкапы, чтобы они оказались под защитой у нее самой и ее преданных стражников.

Вскоре после ее смерти Мехмед IV и Кара Мустафа серьезно просчитались, попытавшись взять Вену в 1683 году. Хотя осада города почти увенчалась успехом, опасность османского вторжения в Центральную Европу позволила Габсбургам создать могучую коалицию, в которую вступили германские князья, Венеция, папа римский, Польша и Россия. Эта коалиция спасла Вену и прогнала Османов из Венгрии и Трансильвании. В результате Ката Мустафа был казнен в 1683 году, а Мехмед IV – свергнут в 1687-м. Шехзаде Сулейман, проведший все 46 лет своей жизни за стенами гарема, вышел на белый свет и стал султаном Сулейманом II25.

Впоследствии он вспоминал, что, когда его вывели из гарема, чтобы он взошел на трон, он подумал, что идет на казнь. Он добавил, что с самого раннего детства он боялся, что любой день может стать для него последним. Его страх был вполне обоснован. Жизнь в таком же страхе существенно усугубила психические проблемы Мустафы I и Ибрагима I. По их меркам Сулейман II был на удивление здравомыслящим, благоразумным и порядочным человеком. Но жизнь в кафесе на задворках гарема плохо подготовила его к управлению государством. Заточенным в кафесе османским шехзаде не позволялось обзаводиться потомством. Такое право было только у правящего султана. Пока его отец был жив и правил страной, шехзаде наслаждался относительной свободой и получал образование во дворце. Но султан, как правило, умирал, когда его сыновья не достигали и отрочества. Ко второй половине XVII века братоубийство прекратилось, и был принят закон, по которому престол переходил к старшему из живых братьев покойного султана.

Ни один из ведущих учителей, богословов и чиновников не мог войти в гарем и принять участие в образовании шехзаде. Следовательно, единственными его учителями становились евнухи. Некоторые дворцовые евнухи были образованы, но жизнь в кафесе не обеспечивала потенциальному наследнику адекватную интеллектуальную подготовку для управления огромной империей. Кроме того, шехзаде не был знаком с османским обществом, не имел опыта управления государством и плохо умел общаться с людьми. Ему не позволялось обзавестись друзьями, клиентами и союзниками, с которыми он мог бы обмениваться идеями и которые помогали бы ему решать задачи государственной важности по восшествии на престол. В наследственных монархиях передача власти часто сообщала власти новую энергию, а также приносила с собой новые идеи и новых людей, которые прежде не участвовали в управлении государством. При воцарении сына часто сменялось поколение чиновников и советников. В османской системе недостатки передачи власти уже немолодому брату покойного султана не компенсировались его огромным опытом. Неудивительно, что Мехмед II, Селим I и Сулейман I известны и современным туркам, но лишь историки помнят имена султанов XVII и XVIII веков26.

Османская политическая система этих столетий порой называется Второй Османской империей или – на мой взгляд, некорректно – османским конституционализмом. Она фундаментально отличается от предыдущей и последующей эпох тем, что в этот период власть султана была строго ограничена. Историк, который предложил именовать ее Второй Османской империей, называет ее эпохой протодемократизации и отмечает, что главным условием для ее выделения служат ограничения императорской власти. Одним из таких ограничений была система престолонаследия. В XVII и даже в большей степени в XVIII веке султаны, которые бросали вызов основным социальным группам и интересам отдельных стамбульских групп, теряли свой трон. В число этих групп входили дворы ведущих чиновников, религиозная и социальная элита и растущая бюрократия. Во многих отношениях самой главной группой, которая при этом давала физическую силу противникам авторитарного правления, были янычары27.

Когда после 1650-х годов гвардейская кавалерия ослабела, янычары стали единственным многочисленным воинским формированием в Стамбуле. В XVI веке их количество существенно возросло – сначала в силу того, что развитие военного дела позволило Османам вооружать гораздо больше пехотинцев, чем раньше. Чтобы янычары могли обеспечивать себя и беречь доходы государства, им рекомендовалось находить себе занятия в столице. В XVIII веке система девширме прекратила существование, и янычар стали набирать из мусульманского населения. Вскоре монархия потеряла контроль над процессом набора войска. В конце концов десятки тысяч ремесленников, купцов и лавочников купили себе членство в янычарских подразделениях в погоне за статусом, содержанием и налоговыми и юридическими льготами, которые полагались янычарам. Мало кто из них имел военную подготовку и мог быть полезен в военное время. С другой стороны, войска янычар установили тесные связи с базаром, ремесленными гильдиями и суфийскими сектами, которые играли ключевые роли в жизни стамбульского населения. В некотором роде янычары стали “вооруженным совещательным собранием нации”, если понимать под “нацией” население османской столицы28.

Как и все режимы, основанные на почтительном отношении к существующим интересам, османское государство было консервативным. На протяжении большей части второй половины XVII века и до 1768 года оно было политически стабильно и обеспечивало высокий уровень безопасности населению Стамбула. Жизнь была относительно предсказуемой и определялась законами, традициями и обычаями. Для многих подданных Османской империи это было удачное время, даже золотой век. В выигрыше были и османские шехзаде. Если жизнь в кафесе и была незавидной, она все-таки была лучше, чем гибель при восшествии брата на трон. Хотя султанов часто свергали, им обычно позволяли отойти от дел и жить в комфорте под домашним арестом. Политический консерватизм соответствовал “общему консервативному характеру османской культуры”. Культурный консерватизм отчасти восходил к глубокой преданности суннитскому исламу. Хотя к христианам и иудеям, как правило, относились с завидной толерантностью, Османская династия и элита с начала XVI века считали себя первыми в мире защитниками истинной исламской веры. Ни элите, ни народу не позволялось открыто заимствовать идеи из немусульманских обществ. Османские элиты были прежде всего преисполнены гордости за свою наследственную империю – долговечную, великолепную и победоносную. Они полагали, что Османская империя уникальна, а ее славная история свидетельствует, что империя благословлена Аллахом. Проблемы, как правило, считались преходящими и связывались с ошибками отдельных людей и грешностью человечества. Чтобы решить их, обычно предлагалось вернуться к принципам османского Золотого века, под которым обычно подразумевалась эпоха Сулеймана I29.

Пока взгляды Османов были обращены внутрь страны и назад во времени, военная и фискальная мощь основных европейских держав росла. Именно в XVIII веке Европа получила несомненное военное преимущество над Османской империей. В сфере вооружения главными новшествами были штыки и легкая полевая артиллерия, которые существенно увеличили потенциальную огневую мощь и мобильность европейских армий. Еще большее значение имела эволюция тактики и военной подготовки для использования этого оружия с максимальной отдачей. Победу на европейских полях сражений в XVIII веке приносили большая огневая мощь и тактика сокрушительных ударов, которые могли наносить лишь плотно сомкнутые построения. Пехоту, которая стала ключевым воинским подразделением, нужно было обучать передвигаться по полю боя в плотном строю, слаженно перестраиваясь в колонны, шеренги и каре. В пылу сражения такое было по плечу лишь хорошо подготовленным и дисциплинированным войскам. Еще сложнее было координировать пехоту, артиллерию и кавалерию. Огромное значение имели также планирование и логистика, которые позволяли питать десятки тысяч человек и лошадей, чтобы они могли преодолевать большие расстояния и соединяться в месте, выбранном для битвы. На каждом уровне, от простейшей тактической подготовки и проведения учений до стратегического планирования и командования, военное дело требовало участия профессионалов. Лишь государства с эффективными фискальными аппаратами могли содержать крупные и затратные профессиональные армии, необходимые для европейской войны в XVIII веке30.

Основой османского войска традиционно были янычары. По самым скромным оценкам, к 1700 году их численность с момента смерти Сулеймана I возросла в пять раз, но в большинстве своем янычары теперь были никудышными воинами. К концу столетия на янычарском довольствии состояло около 400 тысяч человек (которые получали ежемесячное жалование и ежедневные пайки), но лишь 40 тысяч из них были пригодны к войне, да и те были плохо подготовлены и вымуштрованы. Янычарское войско отныне объединяло в себе систему социальной защиты, инвестиционный фонд и схему уклонения от уплаты налогов, служа при этом интересам гражданского населения Стамбула. Мало того, что значительная часть военного бюджета расходовалась зря, так янычары еще и регулярно разминали свои мускулы на улицах Стамбула, предотвращая попытки как восстановить боевую эффективность их войска, так и создать новые военные формирования, которые со временем составили бы конкуренцию янычарам и бросили бы вызов их монополии на силу во внутренней политике Османского государства31.

Вторым основным элементом османской армии традиционно была кавалерия, состоящая из тимариотов, которым платили за службу земельными наделами. Из-за инфляции в конце XVI и начале XVII века дохода с этих наделов часто не хватало, чтобы кавалерист мог прокормить свою семью и снарядить себя в поход. В долгосрочной перспективе более важное значение имели изменения в военном деле, в силу которых эти кавалеристы стали бесполезными в противоборстве Османов с европейскими армиями. С такой проблемой столкнулись не только Османы. Например, в Европе ценность потеряли рыцари и их оруженосцы, которые составляли основу средневековых армий. Потомки рыцарей-феодалов, то есть землевладельческой аристократии и мелкопоместного дворянства, в Европе XVIII века часто служили офицерами в королевских армиях и тем самым вносили важнейший вклад в боевую эффективность государства. Они также играли важнейшую роль в региональном и местном управлении, поскольку председательствовали в манориальных судах, служили магистратами и входили в выборные органы местного самоуправления. Этот альянс между землевладельческой элитой и монархией был стержнем европейского государства раннего Нового времени. Тимариоты в период примерно с 1420 по 1580 год были опорой османской провинциальной администрации, но так и не стали ни кадровыми офицерами, ни местными землевладельцами и чиновниками. Это колоссально ослабило османскую армию и контроль Стамбула над провинциальным обществом32.

В XVII и XVIII веках власть постепенно ускользала из рук султана и центрального властного аппарата в руки местных элит. Отчасти это было следствием намеренной политики децентрализации. Большая часть фискальной системы была приватизирована путем создания системы откупов (маликане), которые с 1695 года сдавались в пожизненную аренду – сначала весьма прибыльно. Вскоре эти откупа попали к местным элитам (аянам). В дополнение к той власти, которую эти элиты уже имели благодаря землевладению, богатству и клиентским и союзническим сетям, они получили огромную дополнительную власть, когда обрели право назначать и взимать налоги. Разумеется, со временем все больше налогов стало оседать в их руках, не доходя до Стамбула. К XVIII веку центральная власть также полагалась на местные элиты при наборе солдат для службы в военное время и поддержания порядка в регионах. Следовательно, отныне аяны по сути командовали личными армиями, слабо замаскированными под войска, формально состоящие на службе у султана. Эти армии были плохо подготовлены и вымуштрованы, а потому от них было мало пользы в войне с австрийцами и русскими, и все же они существенно укрепляли власть аянов на местах.

Учитывая размеры государств и характер коммуникаций, существовавших до наступления Нового времени, управление всеми империями фактически осуществлялось в децентрализованном режиме. Каждая из империй сталкивалась с серьезной проблемой, которая состояла в том, что местные элиты, естественно, предпочитали забирать ресурсы и доходы себе, а не переправлять их далекому от них императору и центральному правительству. Убеждать, уговаривать и склонять элиты отдавать часть доходов центральным властям, как правило, было одной из самых сложных и важных задач императора. Правители, терявшие контроль над военной и фискальной системами империи, обычно не задерживались на троне. Это было вдвойне верно, если империя, как, например, Османская, занимала уязвимое геополитическое положение и имела сильных соседей. К XVIII веку османский режим перестал справляться со своей главной и наиболее принципиальной задачей. К несчастью для Османов, в тот же период державы, соседствовавшие с ними на севере, развивали свои фискальные и военные механизмы и усиливали центральный контроль над провинциальными элитами и ресурсами. Но османские правители и элиты не заметили и не поняли происходящих перемен33.

Результатом этого стало поражение в войне с Россией в 1768–1774 годах. Османские элиты были глубоко шокированы и удивлены таким исходом. На протяжении нескольких десятилетий до наступления 1768 года в стране царили экономическое благополучие и политическая стабильность. Империя целых тридцать лет не вступала ни в какие войны. Кроме того, последняя война, по крайней мере на австрийском фронте, завершилась победой Османов и возвращением по мирному договору 1739 года основных территорий, отошедших к Габсбургам в 1718 году. Война с русскими союзниками Габсбургов оказалась не столь успешной, но завершилась без катастроф. Перед лицом российской угрозы Османы полагались не столько на свои армии, сколько на линию из мощных крепостей, стоящих на побережье Черного моря и в низовьях Дуная. Многие их гарнизоны не растеряли своего воинского мастерства и боевого потенциала. Чтобы добраться до этих крепостей, русским войскам нужно было пересечь огромную и малонаселенную территорию современной Южной и Юго-Западной Украины. В этих краях питание и снабжение армии, не говоря уже о перемещении громоздкой осадной артиллерии, было сопряжено с немалыми трудностями. В 1711 году недооценка этих сложностей едва не привела Петра I к катастрофе, когда он потерпел поражение от османов.

Османы, однако, не понимали, что в результате российской колонизации украинской степи к 1768 году опорные пункты противника оказались гораздо ближе к османским землям. Российские военачальники усвоили уроки прошлых походов и научились снабжать и перемещать свои армии по южной оконечности степи. К 1750 году российская армия уже могла тягаться с любой европейской военной машиной. В войне 1756–1762 годов она получила ценные уроки в сражениях с Пруссией, которой в то время правил Фридрих Великий. В 1762–1768 годах Екатерина II реформировала военное законодательство и систему военной подготовки с учетом этого опыта. Новое поколение военачальников, закаленных в Семилетней войне, оказалось одним из сильнейших в российской истории. Самыми знаменитыми из них были Петр Румянцев и Александр Суворов. Они не только были великими полководцами, но также изучали войну, дискутировали и писали о ней. В частности, они искали способы адаптировать европейскую армию Нового времени к войне с неевропейским противником (то есть с османами) на фронтах, которые существенно отличались от привычных полей сражений в Германии и Западной Европе. Османская военная доктрина, напротив, практически не эволюционировала с 1550 года. В 1768 году армией по традиции командовал великий визирь, которым в тот момент был человек, не имевший никакого военного опыта34.

В итоге османы потерпели полное поражение, и впоследствии ситуация повторилась в русско-турецких войнах 1788–1792 и 1806–1812 годов. Эти войны нанесли катастрофический удар по османской казне. Одна лишь контрибуция по условиям мира 1774 года составляла половину общих годовых доходов Османской империи. Война 1788–1792 годов оказалась еще затратнее. Когда в 1790-х годах Селим III начал проводить реформы, банкротство казны стало огромным дополнительным препятствием на его пути. Войны обострили зависимость центра от региональных элит, которые в значительной степени подмяли под себя взимание налогов и набор солдат. Суровы были и геополитические последствия поражения. На протяжении трехсот лет Черное море было османским озером. Османы контролировали осуществлявшуюся по нему торговлю, практически не заботясь об обеспечении безопасности. За десять лет, прошедших с момента присоединения Крыма к России в 1783 году, в Севастополе была сооружена огромная военно-морская база, и отныне в Черном море господствовал российский флот. Военно-морской флот обеспечивал контроль за торговыми путями, помогал решать транспортные и логистические вопросы российским армиям на Балканах и представлял потенциальную угрозу для османской столицы. В более широком контексте победы России стали прелюдией к процессу, который в последующие 130 лет привел к этническим чисткам и массовым убийствам большей части мусульманского населения в Крыму, на северо-западе Кавказа и на Балканах, то есть к гибели миллионов бывших османских подданных и представителей сообществ, которые жили под защитой Османской империи. Военная история не сводится к праздным рассказам о королях и славных битвах: она имеет сокрушительные последствия для обычных людей35.

В 1789 году умер султан Абдул-Хамид I (1774–1789) и престол перешел к следующему поколению в лице его 23-летнего племянника Селима III. В первые 15 лет жизни Селима страной правил его отец, Мустафа III (1757–1774), и юный шехзаде наслаждался относительной свободой и порой даже сопровождал отца на аудиенциях с визирями и участвовал в других официальных мероприятиях. Даже когда престол унаследовал его дядя, а Селим отправился в кафес, ему было позволено сохранить контакты с основными фигурами во власти и продолжить тренировки на свежем воздухе. К тому времени режим в кафесе стал мягче, чем прежде. Свобода Селима была частично ограничена в 1785–1786 годах, когда был раскрыт заговор с целью посадить его на трон, но молодой шехзаде по-прежнему имел неограниченный доступ к книгам и сохранял некоторые связи с внешним миром. Когда Селим взошел на трон, Османская империя вела вторую неудачную войну с Россией. Он пребывал у власти 18 лет и не оставлял попыток провести реформы, которые должны были восстановить османскую военную мощь. Их суть состояла в том, чтобы создать новую армию, сформированную по европейским правилам. Ни сам султан, ни главные реформаторы не испытывали на себе особого влияния идей и культуры европейского Просвещения. Культурный поворот османской элиты в сторону Запада начался лишь одно-два поколения спустя. В эпоху Селима упор делался на технику, в первую очередь военную36.

Источники не позволяют нам составить глубокое и полное представление о Селиме, но некоторые аспекты его личности все же проявляют себя: император был хорошим поэтом, умелым музыкантом и покровителем музыки. Он состоял в суфийском ордене мевлеви и, верный традиции османских монархов, часто выходил на улицы Стамбула в простом платье, чтобы своими глазами наблюдать за жизнью людей и прямо на месте исправлять несправедливые действия чиновников. Селим был предан сестре и матери, которые, как порой отмечается, пытались оградить его от плохих новостей, надеясь, что султан не узнает о том, с какой враждебностью общество относится к его реформам. Это соответствует широко распространенному в источниках мнению, что Селим был достойным, участливым и чутким человеком, который понимал, какие реформы необходимо провести, но был недостаточно упорным и жестким, чтобы призывать своих советников к порядку и подминать под себя консервативно настроенных противников. Возможно, в некоторой степени так и было, но в основе этого представления лежит древний миф о том, что монарх был добродетелен и теоретически всевластен, но коварные злодеи из свиты саботировали его благие намерения. Складывается впечатление, что Селим взошел на престол полный энергии и оптимизма и несколько наивно представлял себе будущее собственных преобразований. Став султаном, он впоследствии на горьком опыте убедился, насколько ограничена его реальная власть и как велики препятствия для задуманных реформ. Разумеется, с годами в нем нарастали досада и усталость. Мятеж 1807 года, в результате которого Селим был свергнут с престола, возможно, удалось бы подавить, если бы султан действовал быстро и решительно на ранних стадиях бунта. Реакция Селима на кризис позволяет предположить, что правитель устал и потерял веру в реформы, в советников, а может, даже в самого себя37.

Селим пришел в отчаяние неспроста. Ему противостояло множество групп, отстаивающих собственные интересы, а османское общество не принимало реформы, основанные на “кощунственных” принципах. Между советниками и чиновниками, которые поддерживали его программу преобразований, тоже не было единства в силу их личных амбиций и принадлежности к разным фракциям. Порой они не проявляли особого энтузиазма по отношению к реформам и ставили свои интересы на первое место. Программа преобразований была предложена в момент, когда государство было банкротом, а существующий военный бюджет в значительной степени впустую расходовался на янычар. Чтобы финансировать новую армию, Селиму пришлось ввести множество новых налогов, публично объявив, что деньги пустят на военные цели. В глазах общественности его реформы были прежде всего сопряжены с увеличением налоговой нагрузки.

На всем протяжении правления Селима Османскую империю неумолимо втягивали в войны великих держав и конфликты революционной и наполеоновской эпох. Проблемы во внутренней и внешней политике усугубляли друг друга. В тот период самым видным человеком на Балканах был, пожалуй, Осман Пазвантоглу. Селим годами пытался откупиться от него, обуздать или переманить его на свою сторону, но в конце концов пришел к выводу, что разгромить Пазвантоглу и вернуть контроль над крупным царством, которое он фактически создал на севере Балканского полуострова, можно лишь путем военного вмешательства. Армия из 80 тысяч человек, сформированная из османских войск и отрядов местных соперников мятежника, несколько месяцев осаждала его укрепленную столицу Видин. Затем в 1798 году вторжение Наполеона в Египет вынудило Селима свернуть кампанию, отправить армию в Египет и признать Османа Пазвантоглу визирем и наместником Северных Балкан. Это вовсе не удовлетворило Пазвантоглу и лишь подтолкнуло его расширять свое царство за счет османских территорий38.

На смену Селиму III пришел его двоюродный брат Мустафа IV, старший сын Абдул-Хамида I. На следующий год состоялся целый ряд переворотов и контрпереворотов, в ходе которых были убиты и Мустафа IV, и Селим III. Перед собственным свержением и казнью Мустафа даже приказал убить своего младшего брата Махмуда, последнего живого мужчину из Османской династии. Шехзаде Махмуд чудом остался жив, сбежав от убийц по крышам дворца Топкапы – вместе с ним спаслась и династия. Впоследствии он тридцать лет правил как Махмуд II. Неудивительно, что после этой борьбы за жизнь он старался не настраивать против себя группы, которые господствовали в османской политике в момент его восшествия на престол, в частности стамбульскую политическую элиту, региональную аристократию и янычар. Медленно и осторожно настраивая эти силы друг против друга, он начал набирать сторонников в Стамбуле и провинциях и сформировал собственную, не столь многочисленную, как у Селима, армию, действуя при этом так, чтобы не вызвать опасений и ревности у янычар, и потому делая упор на артиллерийские части и моряков. В 1820-х годах он негласно поддерживал пропагандистскую кампанию, направленную на ослабление янычар в стамбульском обществе, для чего им припоминали многочисленные неудачи в столкновениях с иностранными противниками и греческими мятежниками. В 1826 году он уничтожил янычарское войско в ходе драматичного переворота, успех которого зависел от тщательной секретной подготовки и поддержки со стороны его моряков и артиллеристов.

Селим III хорошо обращался с Махмудом, позволил ему получить прекрасное образование и наделил его значительной свободой. Он пробудил в юном двоюродном брате любовь к музыке и порой даже лично учил его ей. Махмуд представляется более сильным, более пылким и более открытым человеком, чем Селим. Он любил выпить и обожал розыгрыши. Но главное удовольствие он получал от общения с военными и от военной службы. И все же политические курсы султанов не различались. Избавившись от янычар, Махмуд стал продвигать предложенную Селимом программу военных преобразований и рецентрализации политической власти. Продолженная потомками Махмуда, эта политика к 1914 году воссоздала эффективную государственную администрацию и армию, которые смогли оказать серьезное сопротивление российским, британским и французским войскам в Первой мировой войне39.

Глава XII

Великие Моголы: величайшая династия Индии

Линастия Великих Моголов (Тимуридов) правила в Индии в 1526–1857 годах, хотя второй ее падишах (Хумаюн) провел значительную часть своего правления (1530–1556) в изгнании, а монархи начала XVIII века обладали небольшой реальной властью. На пике развития в XVII веке на долю империи Моголов приходилось существенно более одной пятой всемирного объема производства. Это колоссальное богатство позволило императорам поддерживать великолепную высокую культуру – литературную, музыкальную и архитектурную. Она была в первую очередь персоязычной, зародившейся в регионе, который можно назвать Большой Центральной Азией, включавшем территории пяти бывших советских среднеазиатских республик, Северо-Восточного Ирана (Хорасана) и Афганистана. Как следует из слова “персоязычный”, основным компонентом в этой культуре был персидский, но персоязычный культурный регион также вобрал в себя исламские и степные элементы. Обосновавшись в Индии, Великие Моголы щедро покровительствовали и местной санскритоязычной культуре. Следовательно, могольская высокая культура представляла собой исключительно интересный синтез элементов, но имела при этом и собственные уникальные и оригинальные аспекты1.

Первые шесть могольских императоров были всесторонне талантливы. Если не учитывать фактор наследственности, во многом это объяснялось ожесточенным соперничеством, в которое вступали все сыновья падишаха, чтобы получить право наследовать отцу. Победа доставалась падшахзаде, который обладал недюжинными политическими и военными навыками. Мы узнаем об этих властных, ярких и удивительных личностях из современных источников, в число которых в двух случаях входят автобиографии правителей. Но войны за престолонаследие всегда были затратны и потенциально вели к дестабилизации общества. Кроме того, зависимость империи от личности монарха была сопряжена с неминуемыми рисками. Некоторые историки винят в ослаблении могольской власти в начале XVIII века последнего из шести великих падишахов Аурангзеба. Он правил слишком долго, что и стало одной из его величайших ошибок. Он умер в 1707 году в возрасте 89 лет, почти 50 из которых он провел на троне2.

Империю Великих Моголов основал Захир-ад-дин Мухаммад Бабур, который вошел в историю как Бабур (“Тигр”). Он родился в 1483 году и был праправнуком Тимура (Тамерлана), а также прямым потомком Чингисхана. За столетие, прошедшее со смерти Тимура, его империя значительно сократилась в размерах и оказалась разделенной между его многочисленными потомками. Тимуриды гордились своим происхождением, но при этом были напрочь лишены династической солидарности. По принятой в степной политике традиции они считали, что имеют равные права на наследство Тимура, и без конца воевали друг с другом, стремясь его заполучить. Когда в 1494 году Бабур унаследовал от отца небольшое княжество в Ферганской долине (в Узбекистане), его тотчас попытался захватить его дядя. Пока между Тимуридами шла гражданская война, их грозные соперники из Узбекского ханства захватывали все больше территорий в Центральной Азии. В молодые годы Бабура в ханстве правил Мухаммед Шейбани, еще один потомок Чингисхана. На протяжении двух десятилетий после 1494 года Бабур главным образом оборонял, а затем пытался отвоевать центральноазиатские владения своего рода. Узбекский хан также был заклятым врагом иранского шахиншаха Исмаила I. Пользуясь покровительством Сефевидов, Бабур дважды возвращал не только собственную вотчину, но и Самарканд, где правил его дядя, и все же оба раза узбеки наносили ответный удар и снова вытесняли его с этих земель.

Временами Бабур вел жизнь бесприютного скитальца, не имея почти ни гроша за душой и возглавляя крошечное потрепанное войско. Удача улыбнулась ему, когда в декабре 1504 года он воспользовался удобным случаем и захватил Кабул. Там он основал княжество, которое вскоре осталось единственным государственным образованием под властью Тимуридов. Бабур привечал в Кабуле верных тюркских и монгольских сородичей, союзников и наемников, но скромные ресурсы его княжества сильно ограничивали его в стремлении вернуть своей династии славное имя. Поскольку узбеки не оставляли ему надежды отвоевать земли предков на севере, Бабур обратил свой взор на юг, на богатейшие угодья Пенджаба и Индо-Гангскую равнину. После нескольких разведывательных походов в 1525 году он вошел в Индию и за следующие три года разгромил противников в двух крупных битвах и установил пока еще не прочный контроль над большей частью североиндийских плодородных земель. Бабуру совершенно не нравились население, культура, еда и климат покоренных территорий. Он писал:

Хиндустан – малоприятное место. Народ там некрасивый, хорошее обхождение, взаимное общение и посещение им не известны. [Большой] одаренности и сметливости у них нет, учтивости нет, щедрости и великодушия нет. В их ремеслах и работе нет ни порядка, ни плана… Хорошей воды в Хиндустане нет, хорошего мяса нет, винограда, дынь и хороших плодов нет… [Одно достоинство у Хиндустана] – это обширная страна, золота и серебра там много[19].

Огромное богатство этой новой империи позволило Бабуру восстановить престиж собственной династии, привлечь ко двору верных тюркских и монгольских союзников и закрепиться в статусе несомненного главы династии Тимуридов.

Прежде всего Бабур был воином и благородным правителем. Но стремясь восстановить престиж своей династии, он также мечтал прославиться как поэт, пишущий на родном для него чатагайском языке. Это напоминает нам, что, хотя с политикой в XV веке династия Тимуридов справлялась с трудом, покровительство культуре ей давалось гораздо лучше. На протяжении многих веков Большая Центральная Азия оставалась одним из мировых научных, интеллектуальных и культурных центров. До пришествия ислама местные ахеменидские и зороастрийские элементы в ее наследии сочетались с эллинистическими влияниями, которые принесли с собой греческие полководцы и переселенцы эпохи Александра Македонского. С X века мусульманские правители региона содействовали возрождению иранской традиции. Величайшим литературным памятником доисламского Ирана была эпическая поэма Фирдоуси “Шахнаме”, и ее публикация имела первостепенное значение для сохранения значительной части иранской культуры и памяти. Не случайно Газневиды, представители мусульманской тюркской династии степного происхождения, поддержали выход книги и приманили Фирдоуси (940-1020) к своему двору, чтобы он стал одним из его главных украшений. Региону пошло на пользу и вхождение в исламское культурное сообщество, которое простиралось от Испании до Центральной Азии. В X и XI веках некоторые из величайших в мире философов, ученых, историков и математиков жили именно в Большой Центральной Азии.

Разоренный монгольским вторжением и Черной смертью, в XV веке этот регион пережил культурное возрождение при Тимуридах. Внук Тимура Мирза Тарагай (Улугбек) основал знаменитую обсерваторию в Самарканде и был одним из величайших астрономов и математиков своего столетия. Под властью его двоюродного брата Хусейна Байкары (1469–1506) Герат стал одним из главных культурных центров исламского мира. Близкий друг и советник Хусейна Низомиддин Мир Алишер (1441–1501), известный под псевдонимом Алишер Навои, был не только великим покровителем музыки, поэзии и искусства, но и знаменитым поэтом. Именно Навои своей поэзией практически в одиночку превратил свой родной чагатайский в литературный язык. В глазах Бабура Навои был героем и образцом для подражания. Падишах написал на чагатайском немало стихов и автобиографию, и это позволило ему обращаться к нам с прямотой и человечностью, которые исчезают в витиеватом персидском языке придворных поэтов и писателей его эпохи. Пользуясь чагатайским языком, на котором говорили его предки, Бабур показывал, как гордится своим тимуридским наследием. В обезоруживающей манере, благодаря которой читать его биографию весьма интересно, падишах также с сожалением признается, что считал себя ужасным поэтом, когда писал на персидском и соблюдал традиции, характерные для персоязычной литературной культуры3.

Карьера Бабура во многом повторяет карьеру Махмуда, который в начале XI века сделал Газневидов первыми исламскими правителями Северной Индии, происходящими из Центральной Азии. Подобно Тимуридам, Газневиды оказались вытеснены с родных земель, на этот раз турками-сельджуками. Махмуд обосновался в районе Кабула, а затем использовал его в качестве опорного пункта для завоевания Северной Индии. Как и Бабур, он смог захватить эти территории исключительно в силу слабости режимов, которые в тот период управляли Северной Индией. Это отражало геополитические реалии: войти в Индию прямо из Средней Азии было очень сложно, поскольку захватчику необходимо было преодолеть высокие перевалы Гиндукуша, а затем пересечь Афганистан и миновать Хайберский проход. С немалыми сложностями сталкивался даже тот, кто удерживал Кабул и использовал его в качестве базы. Любой стабильный режим, контролировавший ресурсы Северной Индии, мог обеспечить охрану горных перевалов и преградить дорогу захватчику. В XIII веке Делийский султанат не пустил на субконтинент даже монголов. Организованное Бабуром вторжение отчасти оказалось успешным потому, что он воспользовался трениями внутри афганской династии Лоди, которая правила Северной Индией в 1520-х годах и была весьма непопулярна среди многих ее раджпутских благородных подданных, исповедовавших индуизм. Первым шагом Бабура стало вынужденное покорение Пенджаба, который он использовал как опорный пункт для будущих операций. На руку ему сыграло то, что наместник Пенджаба, поставленный Лоди, перешел на сторону Моголов, как только их армии вступили в регион.

В 1526 году в битве при Панипате неподалеку от Дели Бабур разгромил основные силы Лоди, а на следующий год разбил раджпутских князей при Кхануа, хотя в обоих случаях противники имели большое численное преимущество. Своими победами он обязан грозной могольской военной машине и умению координировать ее различные элементы на поле боя. Ядро его армии составляли монгольские конные лучники – слово “Моголы” возникло как искаженный вариант названия “монголы”. Бабур сочетал их знаменитые тактические навыки и мобильность с использованием пехоты и артиллерии, сформированных по европейской и османской модели. При дворе у Бабура были османские военные эксперты, и его тактика в бою сильно напоминала тактику, примененную османским султаном Селимом I в Чалдыранской битве с Сефевидами в 1514 году. В центре своих позиций Бабур сооружал укрепления, за которыми располагал артиллерийские орудия и мушкетеров. Основой этих укреплений были повозки, соединенные друг с другом цепями. Благодаря этим укреплениям и скрытой за ними артиллерии при Панипате и Кхануа атакующие Лоди и раджпуты понесли большие потери. После этого могольская кавалерия контратаковала противника из-за строя повозок и с флангов, и деморализованные вражеские армии рассыпались. Один военный историк отмечает, что “Северная Индия впервые столкнулась со слаженной работой конных лучников, полевой артиллерии, вооруженной огнестрельным оружием пехоты и тяжелой кавалерии, и это стало катастрофой для местных армий”4.

Величайший биограф Бабура сравнивает его образ мыслей с ментальностью итальянской элиты эпохи Макиавелли и Возрождения. Холодный политический реализм и амбициозность сочетались в нем с развитым чувством прекрасного и любознательностью. Его автобиография “Бабур-наме” показывает, что он был “нескрываемо агрессивным и беззастенчивым представителем воинского сословия, профессиональным завоевателем и правителем”. Бабур рассказывает, как разорил Кабул и как применял террор, чтобы подавлять сопротивление своему правлению и получать достаточно ресурсов для снабжения своей военной машины. Он был скорее предводителем военного союза, чем императором, – держался примерно на равных с остальными, обладал харизмой и наслаждался товариществом в военном лагере. Что особенно важно для лидера такого типа, он был грамотным, успешным и удачливым полководцем, который щедро распределял добычу после побед. На страницах “Бабур-наме” проступает его сильный, яркий, вольный и себялюбивый характер. Однако “сам Бабур и, вероятно, большинство тюрко-монгольских воинов считали эгоизм мужской добродетелью”. И все же Бабур был не просто великим правителем-воином. Его любознательность была всеобъемлющей, и он точно, подробно и научно описывал животный и растительный мир индийских земель. На фоне других мемуаров, написанных монархами, “Бабур-наме” выделяется своей откровенностью и той степенью, в которой она погружает нас во внутренний мир правителя. До важнейшей битвы при Кхануа в 1527 году Бабур никогда не считал и не провозглашал себя гази, или воином ислама. Прежде он сражался главным образом с мусульманами и потому был лишен такой возможности. Увидев размер индийской раджпутской армии, выступившей против него при Кхануа, Бабур понял, что ему и его войскам не помешает никакая помощь. Он провозгласил себя гази и публично пообещал навсегда отказаться от алкоголя, если Аллах дарует ему победу в битве. Два года спустя в одном из небольших отступлений, которыми изобилует “Бабур-наме”, он написал, что чуть не плачет от желания выпить вина5.

Когда Бабур умер в 1530 году, Моголы еще не успели закрепиться в Индии. Его старший сын Хумаюн старался консолидировать могольскую власть, но братья препятствовали ему, пытаясь захватить как можно больше владений Бабура. В результате афганский правитель Шер-хан Сури вытеснил Хумаюна из Индии, и тот укрылся в Иране, пользуясь покровительством Сефевидов. Лишь скоропостижные смерти Шер-хана и его сына Ислам-шаха дали Хумаюну шанс вернуть Северную Индию. После смерти Ислам-шаха в 1554 году в Дели вспыхнула хаотичная борьба за престолонаследие, и за год на престоле успело побывать целых пять правителей. В 1555 году Хумаюн вернул Дели, но год спустя скончался, случайно упав в своей библиотеке. Трон перешел к его 13-летнему сыну Акбару, который правил 49 лет, и именно в этот период Моголы пустили в Индии корни, создали государственные институты и обеспечили династии легитимность, в результате чего их режим получил статус постоянного. Чтобы династия выжила, наследовать завоевателю должен был чрезвычайно компетентный правитель, который смог бы удержать контроль над только что покоренными землями. Акбар пошел по стопам ахеменидского царя Дария I, танского императора Тай-цзуна и аббасидского халифа аль-Мансура. Он был не менее велик, чем любой из этого знаменитого трио, и остается одним из самых впечатляющих императоров в истории.

Сын и преемник Акбара, падишах Джахангир, так описывал отца: “Роста он был среднего. Лицо у него было цвета спелой пшеницы, а глаза и брови – черные. Его взгляд пылал, и сложен он был подобно льву: грудь широкая, руки длинные… Его царственный голос был очень громок, и отличала его сладость речей”. Акбар обладал исключительной энергией, выносливостью, смелостью и закалкой. Он славился умением объезжать и усмирять разгневанных и норовистых слонов, на которых не садились даже самые опытные погонщики. Акбар был неграмотен и страдал от дислексии, но компенсировал свои недостатки великолепной памятью и острым умом. Он прекрасно чувствовал людей и понимал, что движет его главными советниками. От природы общительный и обаятельный, он наслаждался публичностью и был, как утверждается, всегда доступен, дружелюбен и открыт. Он занимал промежуточное положение между своим дедом Бабуром, предводителем военного союза, и своим внуком Шахом Джаханом, величественным, недоступным и внушающим трепет повелителем всего мира. В некоторой степени эта эволюция в природе монархии была знакома всем династиям завоевателей, которые начинали править оседлыми обществами и империями, но в стиле правления Акбара нашел отражение и его характер. Столь сильный, харизматичный и способный человек вполне мог позволить себе быть открытым, щедрым и прямым, нисколько не рискуя потерять свою величественность6.

Акбар был царем-воителем. Прекрасный стратег, он вдохновлял солдат на битвы и был им хорошим товарищем в походном стане. При этом он был отличным и трудолюбивым администратором, а также политическим лидером, знаменитым своей любовью к справедливости, здравомыслием и умением выбирать верных и компетентных помощников. Вместе с близким другом и министром Абу-л Фазлом он блестяще манипулировал общественным мнением. Не стоит удивляться, что с таким характером Акбар был чрезвычайно активным и деятельным правителем. В молодости он инкогнито бродил по улицам, чтобы узнавать настроения подданных и наблюдать, как чиновники обходятся с простым народом. Падишах умел работать руками и обожал всевозможные механизмы. Помимо прочего он занимался плотницким ремеслом. Инспектируя свои многочисленные стройки, он порой сам добывал камень. Из более привычных для монарха занятий он любил охоту и спорт, обожал кулачный бои и поединки животных и содержал целый зверинец, в котором были как собаки, так и слоны, и гепарды7.

Впрочем, у Акбара, который страдал от приступов меланхолии и неярко выраженной эпилепсии, была и более спокойная, интроспективная и задумчивая сторона. Он был беззаветно предан своей матери и многим другим старшим женщинам в гареме, любил своих детей, с которыми проводил необычно много для монарха времени. Внутренний мир Акбара находил отражение в его глубокой любви к живописи, которой он учился в детстве. В период его правления царские художественные мастерские значительно разрослись, а качество их работы повысилось. Они создали уникальный стиль, отчасти благодаря комбинированию персидских, индийских и европейских стилей и техник. Акбар по крайней мере раз в неделю посещал мастерские, запускал множество проектов и внимательно следил за их исполнением. Однажды он написал: “Многие не любят живопись, но такие люди мне неприятны. Мне мыслится, что живописец наделен особым даром почитать Бога, ибо живописец, изображая жизнь во всех ее проявлениях, не может не чувствовать, что ему не под силу наделить свою работу индивидуальностью, а потому он вспоминает о Боге, творце жизни, и знание его растет”8.

Акбара глубоко интересовали вопросы религии. Он всю жизнь искал Бога и порой сталкивался с духовными трудностями и сомнениями. Тимуриды по традиции были суннитами и поддерживали суфийский Накшбандийский тарикат. В суфизме накшбандийцы пользовались особым уважением. Они сочетали личное благочестие и добродетельность с уважением к общественному порядку, иерархии и обычаям. Но обожаемая мать падишаха исповедовала шиизм. Самого Акбара всегда больше интересовал суфийский мир внутренней духовности, а не суннитские улемы и религиозная доктрина. Он стал преданным последователем главы суфийского Чиштийского тариката Салима, который служил духовным советником падишаха и играл при дворе такую же роль, как королевский духовник в католическом мире. Старший сын Акбара, будущий падишах Джахангир, родился в доме Салима. Мавзолей Салима был включен в комплекс великолепного дворца, выстроенного Акбаром в его новом городе Фатехпур-Сикри. К 1577 году Акбар практиковал изнурительные упражнения и строгие ограничения последователя Чишти. В их число входили не только строгая диета, но и периодические многокилометровые босые паломничества “по обжигающим пескам Раджастана” к чиштийским святыням. Чиштийский тарикат был гораздо более аскетичным, таинственным и склонным к мистицизму, чем Накшбандийский. Их верования и практики во многом повторяли верования и практики некоторых индуистских духовных лидеров. Салим имел в последователях почти столько же индуистов, сколько мусульман9.

В 1577 году Акбар открыл при своем дворе в Фатехпур-Сикри молитвенный дом, где руководил дискуссиями между представителями разных ветвей исламского вероучения, а также между брахманами, христианскими монахами-иезуитами, зороастрийцами и джайнистами. История редко видела дебаты такой глубины при других императорских дворах. Джахангир вспоминает, что “отец часто дискутировал с мудрецами из всех религий и сект, особенно с брахманами и учеными мужами Индии… он столько времени проводил с мудрецами и учеными мужами, что никто при взгляде на него не мог сказать, что он не владел грамотой. Он так хорошо понимал все тонкости поэзии и прозы, что нельзя и представить, чтобы кто-то разбирался в них лучше”. Иезуитский монах отец Монсеррат, который присутствовал на этих дебатах, счел падишаха весьма эрудированным и осведомленным в вопросах веры. Со временем, однако, иезуиты, как и мусульмане, стали осуждать Акбара, который отвергал монотеистический догматизм в пользу эклектичной духовности, сочетающей в себе элементы всех великих религий10.

Личные скитания Акбара в поисках Бога оказали огромное влияние на религиозную политику и идеологию его режима. Могольская политика тоже адаптировалась к реалиям управления страной, подавляющее большинство населения которой составляли индуисты. При Акбаре Великие Моголы потеряли статус завоевателей и обосновались на индийской земле. Без компромисса с большинством и терпимости к местной религии им было не обойтись. В 1570-х годах был отменен целый ряд специальных налогов и ограничений для немусульманского населения. Со временем в своей религиозной политике Акбар зашел гораздо дальше обычной терпимости. В 1579 году падишах издал декрет, по которому сделал себя верховным судьей в вопросах исламской доктрины. Таким образом он занял положение, которое в суннитском исламе не занимал никто со времен аб-басидского халифа аль-Мамуна. С тех пор ислам претерпел большое влияние суфизма. Акбар и его старший советник Абу-л Фазл хотели, по сути, создать имперскую суфийскую секту и сделать Акбара ее святым. С помощью сложных ритуалов в эту секту в качестве последователей вводились ключевые придворные, присутствие которых на личном уровне удовлетворяло потребность Акбара в компаньонах и друзьях. Некоторые из императоров, о которых повествует эта книга, создавали подобные группы по сходным причинам, но в собственной династической и культурной парадигме. Задача имперского суфизма, однако, состояла в том, чтобы повысить священный статус и легитимность монархии в глазах ее подданных любых конфессий. Официальная политика Великих Моголов также перекликалась с некоторыми мессианскими и милленаристскими аспектами суфийского ислама. Эти тенденции набрали особенную силу в преддверии тысячелетия ислама в 1591 году. Падишаха называли муджтахидом, то есть просветленным религиозным лидером, который обновит веру и направит ислам в его второе тысячелетие.

Официальная идеология также вобрала в себя некоторые элементы иранской и индийской священной монархии, в которой правитель отождествлялся с солнцем, светом и фарром, то есть практически сверхчеловеческой харизмой, полученной прямо от Бога. Кроме того, важную роль в имперской идеологии играла астрология. В тот период широко была распространена вера в то, что на языке звезд Небеса рассказывают, что ждет человечество. Как мы видели, в это свято верил габсбургский император Рудольф II, современник Акбара. Этого не отрицал даже Филипп II, который отличался весьма традиционными взглядами. В мусульманском мире астрологию изучали даже более систематически, чем в христианском. Иранская астрологическая традиция особенно подчеркивала огромное значение событий, происходящих на Земле при соединении Сатурна и Юпитера. Именно в свете этих широко распространенных астрологических верований Акбара провозгласили “Повелителем соединения” и зачинателем новой эры в истории человечества. Подобными титулами придворные астрологи наделяли сефевидского шаха Исмаила и османских султанов Селима I и Сулеймана I11.

Внук Акбара Шах-Джахан и особенно его правнук Аурангзеб смягчили идеологию священной монархии, которую насаждал Акбар, и вовсе отказались от некоторых ее элементов. В частности, это касалось случаев, когда она слишком сильно нарушала исламские нормы. Но память об Акбаре довлела над династией до самого ее краха и глубоко проникла даже в деревенский фольклор. Между тем более светские элементы режима Акбара сохранились до упадка Великих Моголов в начале XVIII века.

Самым очевидным примером этого была колоссальная территориальная экспансия под властью Акбара. В период его правления власть Моголов на Индо-Гангской равнине, которая представляла собой сердце империи, была консолидирована и укреплена. Были завоеваны богатые провинции Бенгалия и Гуджарат, а также стратегически важный Раджастан. Ключевую роль в расширении империи играла, разумеется, военная мощь. Могольская военная машина продемонстрировала впечатляющую адаптируемость и умение побеждать, хотя и вела войну на незнакомом ландшафте бенгальских джунглей, рек и болот. Для этого Моголам пришлось создать свой флот и освоить тактику и логистику десантных операций, что было совершенно в новинку и могольским солдатам, и их полководцам. К 1570-м годам могольская армия так разрослась и завоевала такую репутацию, что противники часто отказывались встречаться с ней на поле боя и либо скрывались в крепостях, либо предпочитали партизанскую войну.

Эти тактики замедляли продвижение могольской армии, однако не останавливали ее. Индийские крепости порой оказывались серьезным препятствием: они занимали огромную площадь, были обнесены невероятно толстыми стенами и располагались в холмистой и труднодоступной местности. Такими были, например, гигантские Читтор и Рантамбор, которые удерживало семейство Сисодия, самый грозный и непримиримый противник Акбара из раджпутских князей. В 1568 году при Читторе Акбар “прорубил огромные траншеи в горе, на которой стоял город, чтобы разместить там грандиозные осадные орудия и стрелять из них с короткой дистанции”. Когда защитники крепости отказались сдаваться даже после разрушения стен, город пришлось брать штурмом ценой огромных потерь для захватчиков. В отместку за это и в качестве назидания остальным Акбар приказал истребить весь гарнизон. Это сработало. Когда на следующий год пали стены Рантамбора, гарнизон крепости быстро сдался, чтобы избежать такой же участи12.

Хотя изредка Акбар и прибегал к террору ради достижения собственных целей, гораздо чаще он использовал в качестве средства давления свою военную мощь. Правители и элиты, которые сдавались, не оказывая отчаянного сопротивления, встраивались в могольскую систему и по большей части сохраняли свою власть на местах. Особенно успешно эта политика применялась к раджпутским (то есть индийским) князьям Раджастана. Включив их в могольскую элиту, Моголы получили контроль над дорогами, которые связывали Индо-Гангскую равнину с портами и торговым богатством Гуджарата. На службе у Моголов оказалась лучшая индийская кавалерия. Многие десятки лет раджпуты составляли большую долю правящей имперской элиты. Их воинственный дух и культ безграничной преданности господину играли на руку падишахам – не в последнюю очередь потому, что благодаря им снижалась зависимость монархов от порой непостоянной тюркской и монгольской военной элиты. Одним из аспектов включения раджпутов в число имперской знати было приглашение их дочерей в императорский гарем. Мать наследника Акбара, императора Джахангира, была раджпутской княжной13.

Как обычно бывает в империях, характер и роли имперской знати были тесно взаимосвязаны с тем, как отчуждались и перераспределялись излишки сельскохозяйственного производства, имевшиеся у крестьян. В центральной части империи Великие Моголы предпочитали поддерживать эффективную и умеренную систему налогообложения сельского хозяйства, основанную на регулярных обмерах земельных наделов. За пределами Индо-Гангской равнины налоги зачастую становились фиксированными, поскольку регулярно проводить обмеры в этих регионах администрация была не в силах. На периферии под налогами понималась периодическая уплата дани. Вне зависимости от региональной специфики в имперскую казну отовсюду поступали огромные средства. Они частично расходовались на поддержку элиты, содержание императорских военных подразделений (гвардии, артиллерии и ключевых гарнизонов) и финансирование административной системы. Большая же часть доходов перераспределялась между имперской знатью (мансабдарами), главным образом в обмен на набор, оплату и организацию подавляющего большинства имперских вооруженных сил. Представители аристократии не только командовали своими армиями в походах, но и обязательно служили на государственных постах и обеспечивали собственные домохозяйства. Доходы (джагир) распределялись в соответствии с рангом представителей знати. Верная служба приносила повышение в ранге и увеличение джагира.

В некоторой мере монгольскую знать можно считать аристократией. Ее менталитет и ценности были во многом сходны с менталитетом и ценностями наследственных военных аристократических элит. Тем не менее это была служилая элита, а не наследственная аристократия, характерная для европейской модели. Повышение (и реже понижение) в ранге зависело исключительно от падишаха. Джагир не принадлежал его владельцу, а выделялся ему лишь на несколько лет. Передавать его по наследству могли лишь раджпуты. Существовали особые правила периодического переноса джагиров из одного региона в другой, благодаря чему в стране формировалась поистине имперская элита, а представители знати не пускали глубокие корни на местах. После смерти дворянина большая часть его богатства отходила падишаху, который великодушно возвращал некоторую его долю семье покойного. Сын держателя джагира, как правило, поступал на имперскую службу, но сначала его ранг был ниже, а джагир меньше, чем у отца. Пока в самом конце XVII века эта система не начала разрушаться, любому дворянину, который хотел со временем сравниться с отцом по богатству и рангу, приходилось верой и правдой служить падишаху. Могольская знать не имела ни глубоких корней в индийском обществе, ни богатой родословной, и потому ее в лучшем случае можно считать лишь зарождающейся наследственной аристократией. Только гораздо позже, уже находясь под покровительством британцев, некоторые знатные могольские семьи стали полноценными наследственными аристократами. Как и большинство империй, Британская империя в Индии отчасти опиралась на союз с местной знатью. В британском случае этот союз был естественным и соответствовал ситуации в Британии, чья аристократия в XVIII и XIX веках стала самой богатой, влиятельной и уважаемой правящей элитой в Европе14.

Могольская система давала падишаху больший контроль над гораздо большей территорией, чем любому другому правителю в индийской истории. Тем не менее, рассуждая о могольской системе правления, следует с осторожностью применять такие термины, как “автократия” и “централизация”. Могольская империя была огромна, и на значительной части ее территорий власть монарха оказывалась едва заметна. Хотя падишах довольно хорошо контролировал центральную и густонаселенную Индо-Гангскую равнину, существенная часть его империи была покрыта лесами, горами, холмами и джунглями. Голландский путешественник заметил, что падишаха “следует считать лишь царем равнин и свободных дорог”. Кроме того, почти пять миллионов подданных Акбара имели личное оружие, зачастую мушкеты. Большинство из этих людей были крестьянами, которые находили сезонную работу на грандиозном индийском рынке военного труда. Следовательно, население могло в любой момент выступить против правительства с оружием в руках. Дополнительным ограничением для падишаха было то, что на местном уровне власть принадлежала землевладельцам (заминдарам). Нигде, кроме Раджастана (где жили раджпуты), они, как правило, не входили в состав администрации и не делились своими доходами с имперской знатью, к которой не были лояльны. Под властью Моголов у заминдаров не было другого выбора, кроме как передавать часть сельскохозяйственных излишков имперскому правительству, и все же многие из них поступали так, лишь пока власть оставалась реальной и видимой. Это было одной из причин, по которым падишах периодически совершал большие поездки по своим владениям в сопровождении своего роскошного двора и многотысячного войска15.

Сравнения с другими империями проливают свет на границы могольской власти. В отличие от римских элит, индийские заминдары, за исключением раджпутов, не отождествляли себя с империей и имперской цивилизацией. Пока в XIX веке британцы не создали в Индии институт государственной службы, в Индии не было эквивалента железной хватке китайского конфуцианского административного аппарата. К XVI веку конфуцианская идеология имперского единства существовала целых две тысячи лет, и значительную часть этого периода в стране господствовала империя. На заре раннего Нового времени китайская система государственных экзаменов привязала всю провинциальную элиту к универсальным имперским ценностям и установкам конфуцианской бюрократии. Индия отличалась и от Европы раннего Нового времени, где класс наследственных землевладельцев обычно стоял ближе к монархии. Наиболее тесной их связь была в таких странах, как Россия и Пруссия, где землевладельцы в большинстве своем хотя бы некоторое время служили офицерами в царских армиях. Акбар преуспел в строительстве могольской системы правления. Но одному правителю и одному режиму не под силу было создать глубоко укорененные институты и ценности, которые возникли за столетия политической, культурной и социальной эволюции в других регионах мира.

В саге о могольских императорах особняком, как правило, стоят Акбар и Аурангзеб, причем первый считается героем, а второй – злодеем. Акбара обычно называют истинным основателем династии, а Аурангзеба – человеком, который сделал больше всех, чтобы ее уничтожить. Современные индийцы, которые равняются на Партию конгресса и стремятся к установлению секулярного надобщественного политического порядка, считают Акбара героем, поскольку он проповедовал религиозное равенство. Аурангзеб в их представлении, напротив, злодей, который увел империю от плюрализма и вернул привилегированное положение исламу. Он еще больший злодей в глазах современных индийских националистических лидеров. Двух монархов, которые правили между Акбаром и Аурангзебом, – падишахов Джахангира и Шах-Джахана – однажды остроумно назвали Розенкранцем и Гильденстерном в ряду могольских императоров. На самом деле по меркам большинства монархов в истории Джахангир и Шах-Джахан были выдающимися людьми с яркими и сильными характерами16.

Джахангиру, который правил с 1605 по 1627 год, недоставало отцовской неудержимой энергии и активности. Хотя он мудро руководил сетями покровительства и правящими элитами, он никогда не командовал своими армиями в походе и не слишком усердствовал при исполнении повседневных монарших обязанностей. По большей части он мог себе это позволить, поскольку унаследовал от отца эффективный и отлаженный правительственный аппарат. Даже в 1622 году, когда у него пошатнулось здоровье, Джахангир быстро и решительно справился с чрезвычайной ситуацией – опасным мятежом сына, шахзаде Хуррама (будущего падишаха Шах-Джахана). Обладая тонким вкусом, Джахангир особенно любил ювелирные украшения и портретную живопись. Он щедро покровительствовал персоязычной и санскритоязычной культуре, с удовольствием путешествовал по своей империи и был страстным охотником.

Главной проблемой Джахангира было пристрастие к алкоголю и наркотикам. Все трое сыновей Акбара были алкоголиками и курильщиками опиума. Это стало причиной ранней смерти шахзаде Мурада и Даниала. В автобиографии, которая подкупает своей честностью, Джахангир вспоминает, что любил выпить лишнего, пока ему не исполнилось тридцать, и от этого у него так сильно дрожали руки, что слугам приходилось кормить его с ложки: “Сейчас, – добавлял он, – я выпиваю только ради улучшения пищеварения [и только вечером]”. С другой стороны, он по-прежнему дважды в день курил опиум, чтобы не терять самообладания. Особой жестокостью Джахангир не отличался, но порой бывал вспыльчив: под влиянием алкоголя и опиума он, несомненно, становился не лучше Золотинки и Невинности, кровожадных медведей, которых держал у себя римский император Валентиниан I. Неудивительно, что когда Джахангиру было около шестидесяти, его здоровье сильно пошатнулось. В результате он еще в большей степени, чем раньше, стал полагаться в государственных делах на свою любимую жену Нур-Джахан, которая “относилась [к нему] с большей теплотой, чем остальные”17.

Как и в большинстве наследственных монархий, могольские женщины из царской семьи часто играли значимые политические роли. Поскольку они не представляли угрозы и не считались соперниками, падишах мог доверять им и выстраивать с ними теплые душевные отношения, которых не знал со своими сыновьями и братьями. В частности, при первых трех падишахах высокопоставленные дамы пользовались большей свободой, чем женщины в китайских и османских гаремах. Умная и независимая тетка Акбара даже совершила паломничество в Мекку. Мать была единственным человеком, перед которым мог склониться падишах. Матери, сестры и тетки часто были надежными поверенными, а также дипломатами, которые помогали разрешать семейные споры. Тем не менее Нур-Джахан выделялась среди могольских принцесс, поскольку имела сильный характер и была наделена немалой властью. Современники описывают ее как талантливую, независимую и умную женщину редкой красоты. На охоте она стреляла без промаха. Однажды в 1617 году она, сидя верхом на слоне, убила шестью выстрелами четырех тигров, ни разу не промахнувшись. Джахангир купал жену в роскоши. Она лично управляла огромными имениями и разветвленной сетью политических связей. Еще до болезни Джахангира в 1620-х годах Нур-Джахан была ключевой фигурой у трона. Она продвинула своего отца и брата Асаф-хана на высокие посты в правительстве и при дворе. По своему статусу она была близка к позиции соправителя, и это, как ни странно, не скрывалось, а порой даже находило отражение в официальных документах18.

Если бы у Нур-Джахан и Джахангира были собственные дети, характер придворной политики был бы иным. Но детей у них не было, и изначально Нур-Джахан вступила в союз с самым способным из сыновей своего мужа – шахзаде Хуррамом (Шах-Джаханом), матерью которого была раджпутская княжна. Отношения между двумя такими амбициозными, целеустремленными и сильными людьми, как Нур-Джахан и Хуррам, не могли со временем не дать трещину. К 1620 году, когда здоровье Джахангира пошатнулось, Нур-Джахан стала гораздо более влиятельным человеком в империи. Впрочем, ни она сама, ни пользовавшиеся ее покровительством клиенты не питали иллюзий, понимая, что она лишится власти, как только Джахангир умрет и на престол взойдет Хуррам. В связи с этим Нур-Джахан начала поддерживать самого младшего из сыновей Джахангира – шахзаде Шахрияра, за которого впоследствии выдала свою единственную дочь от первого брака.

Шахзаде Хурраму в 1622 году было тридцать лет, и он был охоч до власти, высокомерен и готов противопоставить свой пыл очевидной немощи отца. Он поднял мятеж, который был подавлен, и впоследствии отец с сыном уже не смогли в полной мере восстановить свои отношения. Когда в ноябре 1627 года Джахангир умер в Кашмире, Хуррам был далеко на юге, в военном походе на плоскогорье Декан. Он занял престол главным образом благодаря политической закалке и хитрости своего тестя (и брата Нур-Джахан) Асаф-хана. Как всегда бывает в придворной и династической политике, личные амбиции, семейные связи и политические соображения тесно переплетались друг с другом. Нельзя сказать наверняка, почему Асаф-хан сделал ставку на зятя, вместо того чтобы поддержать сестру, которой он был многим обязан. Одним из важных факторов, несомненно, стало то, что Асаф знал о глубокой любви шахзаде Хуррама к его дочери Hyp-Махал, на которой шахзаде был женат. Возможно, Асаф решил, что лучше гарантировать себе положение при дворе, положившись на собственную дочь, чем на союз с сестрой и ее зятем, с которыми он состоял в уважительных, но недостаточно близких отношениях. Этот расчет оправдался. Шах-Джахан (Хуррам) осыпал Асафа почестями и держал на посту одного из своих ближайших советников до конца его жизни. Когда в 1631 году любимая жена Шах-Джахана Hyp-Махал умерла при родах своего четырнадцатого ребенка, падишах был убит горем. В его бороде и усах появилась седина, а пустота, образовавшаяся в жизни, так и не была заполнена. Шах-Джахан, который всегда глубоко интересовался архитектурой, лично руководил возведением для покойной жены мавзолея Тадж-Махал, который по сей день остается величайшим памятником не только Могольской династии (и ее изысканному вкусу), но и любви монарха к женщине19.

Хуррам родился в 1592 году. Из четырех его дедов и бабок лишь один, Акбар, был мусульманином. Молодой шахзаде воспитывался при дворе Акбара. Видя, как сказались на его сыновьях алкоголь и опиум, падишах, несомненно, решил приложить руку к воспитанию следующего поколения, от которого зависело будущее династии. Хуррам всю жизнь сторонился наркотиков и почти не пил. К обучению могольских шахзаде подходили со всей строгостью. Хуррама обучали литературе, математике, языкам и истории, особенно истории его предков и их войн. В пять лет он начал заниматься стрельбой из лука и уже к восьми годам освоил стрельбу из мушкета, научился держаться в седле и сражаться верхом. Отчаянно воинственное общество требовало от шахзаде отваги льва, правитель империи Великих Моголов не мог быть малодушным. Могольских шахзаде с детства учили быть независимыми, сильными и беспощадными. Хуррам прекрасно усвоил этот урок. Стоит, однако, отдать ему должное, поскольку он усвоил и другие уроки: он зарекомендовал себя как трудолюбивый, ответственный и эффективный правитель, который никогда не забывал о своих обязанностях в роли монарха20.

Как и большинство могольских шахзаде, в молодости Хуррам был отправлен набираться военного и политического опыта, командуя армиями и управляя провинциями. Величайшим достижением Хуррама в эти годы стало завоевание государства Мевар, правителем которого был глава клана Сисодия, самый влиятельный из раджпутских князей. Хуррам проявил почтение и великодушие к поверженному противнику. Он поступил так из политического расчета, но это также демонстрировало уважение, которое один благородный воин питал к другому. Наследник меварского трона Каран Сингх на всю жизнь стал Хурраму верным другом, подданным и союзником, а также одним из ключевых членов сети лично обязанных ему людей.

Заняв престол, Хуррам стремился оправдать свой титул Шах-Джахана, то есть “Правителя мира”. Хотя он отказался от большинства откровенно неисламских элементов сформированной Акбаром идеологии священной монархии, он сохранил за собой титул “Повелитель соединения” с его миллениарными, вселенскими и астрологическими коннотациями. И стиль, и характер его правления были имперскими. Шах-Джахан отказался от относительной сдержанности Джахангира в пользу политики повсеместной территориальной экспансии. В честь восшествия на престол он приказал изготовить себе павлиний трон, работа над которым заняла семь лет и который был инкрустирован массой драгоценных камней астрономической стоимости. Лицезревший его европейский ювелир в восхищении назвал его “самым богатым и великолепным троном, который когда-либо видел мир”, и был, вероятно, недалек от правды. Шах-Джахану, как и большинству императоров, важно было внушить иностранцам мысль, что его династия богаче и величественнее всех остальных, и это было главной причиной, по которой он расходовал немало ресурсов на создание таких блистательных символов. Как и все императоры, богоподобный, недвижимый и великолепный правитель, представавший публике, оставался человеком. Шах-Джахан провел на троне тридцать лет, но затем его власть пошатнулась в силу возраста и политики престолонаследия. Когда его сыновья устроили мятеж и престол захватил Аурангзеб, Шах-Джахан был свергнут и провел последние семь лет жизни в унизительном и не всегда комфортном заключении21.

Дурная репутация Аурангзеба по большей части не оправдана. Жестокость в борьбе за престолонаследие и устранение поверженных братьев к тому времени стали правилом могольской политической игры. В этом отношении Аурангзеб зашел не дальше своего отца. Впоследствии он вернул некоторых детей своих братьев в династию, устроив их браки с собственными потомками. Аурангзебу было далеко до некоторых османских султанов, которые готовы были убивать не только своих братьев, но и всех их сыновей. Падишах также не слишком усердствовал в гонениях на индуистов. Из тысяч индуистских храмов империи он разрушил лишь несколько десятков. Никого не обращали в ислам против воли, и немусульманские подданные сохраняли свое положение в имперской знати. С другой стороны, Аурангзеб подчеркивал, что считает себя мусульманским правителем. Он восстановил специальный налог для немусульман, отмененный Акбаром веком ранее, и прекратил некоторые церемонии, связывающие монархию с индуистской традицией.

Аурангзеб был талантливым полководцем, усердным администратором и правителем, который сознавал, что должен быть гарантом справедливости для всех своих подданных. Но ему недоставало харизмы, беззаботности и человечности Акбара, Бабура и даже Джахангира. Его строгость и сдержанность легко перетекали в косность. Великой любовью его жизни, как указано в источниках, была индийская рабыня-певица. Когда она умерла, он был убит горем, но впоследствии отметил, что ее смерть оказалась только к лучшему, поскольку его любовь к ней мешала железной самодисциплине и самоконтролю, без которых ему было не видать успеха как полководцу, политику и монарху. Его бестактность и бесчувственность в отношениях с ключевыми индийскими лидерами порой обходились ему дорого. Дожив почти до девяноста лет, на смертном одре он потребовал, чтобы его похоронили в простейшей могиле как грешника и политика-неудачника22.

Хотя характер и ошибки Аурангзеба, несомненно, внесли немалый вклад в упадок Великих Моголов, гораздо большую роль сыграли знакомые историкам глубокие структурные факторы. В их число входили извечные проблемы престолонаследия, огромная площадь империи и влияние стареющих монархов, которые слишком долго оставались на троне. Еще более важной была фундаментальная проблема, с которой сталкивалось большинство империй, а именно отношения монарха с провинциальными землевладельческими элитами, которые имели первостепенное значение для политической стабильности империи и жизнеспособности ее фискальной и военной машины и распределения ресурсов. Как отмечалось ранее в этой главе, могольский компромисс с местными землевладельцами, так называемыми заминдарами, был шатким. Кризис, возникший из-за проблем престолонаследия, чрезмерного расширения империи и старости монарха, подорвал их отношения, а вместе с ними пошатнул и фундамент империи.

Акбару повезло, что к тому времени, когда он сменил своего отца Хумаюна, у него не осталось дядьев по отцовской линии. Его единственный единокровный брат Мирза Хаким был младенцем. Из отцовского наследства Мирзе отошел Кабул, и, достигнув зрелости в конце 1570-х годов, брат стал представлять опасность для Акбара. Но к тому времени Акбар правил уже двадцать лет и сосредоточил в своих руках власть над всей Северной Индией. В 1582 году он вторгся в Афганистан и присоединил его к своей империи. Хотя Акбар одолел Мирзу Хакима без особого труда, тот представлял для падишаха серьезную угрозу. В первую очередь правление Акбара ознаменовалось тем, что он превратил режим центральноазиатских завоевателей в политическую систему, укорененную на Индийском субконтиненте. Как и почти всегда в истории степных империй, значимые элементы в элите болезненно воспринимали перемены, которые угрожали как их материальным интересам, так и их культурным и идеологическим ценностям. Мирза Хаким называл себя защитником традиции Тимуридов и центральноазиатской монархии. На его стороне были тюрко-монгольские аристократы, которым претило, что Акбар вводит индийских мусульман и раджпутских индуистов в число имперской знати. Естественными союзниками Мирзы были и накшбандийцы. В более широком смысле его поддерживали все правоверные мусульмане, которые с подозрением относились к религиозной политике Акбара. Подобные проблемы снова возникли в конце 1650-х годов, когда разразилась ожесточенная борьба между сыновьями Шах-Джахана, в которой победил Аурангзеб23.

В период правления Акбара сложились обычаи, которые изменили законы престолонаследия. Империя считалась неделимой, и шахзаде не получали постоянных наделов. Следовательно, правом наследовать престол обладали только сыновья правителя, что позволяло избежать хаотичных побоищ между дядьями, племянниками и двоюродными братьями монарха, подрывавших господство Тимуридов в Центральной Азии. Эти обычаи, разумеется, не были незыблемыми, как, например, французская Салическая правда. Пока шла борьба за право занять престол после Шах-Джахана, высказывались даже предложения разделить империю по степной традиции, чтобы один сын получил верховный статус падишаха, а его братья фактически стали автономными правителями региональных царств. В конце концов, однако, возобладал принцип имперского единства под началом одного теоретически всевластного монарха.

Чем старше становился Шах-Джахан, тем сильнее накалялась борьба за престол между четырьмя его взрослыми сыновьями. Старшим из них был шахзаде Дара Шукох. Его имя в переводе значит “Великолепный, как Дарий” и свидетельствует, что Моголы отождествляли себя с древней традицией ближневосточной императорской монархии, величайшими представителями которой были могущественные цари из династии Ахеменидов. Шах-Джахан дал понять, что желает видеть Дару Шукоха своим преемником, даровав ему гораздо большее богатство и почести, чем остальным его братьям. Его выбор, вероятно, объяснялся не только личной симпатией, определенное влияние на падишаха, несомненно, оказало то, что Дару Шукоха активно поддерживала старшая и любимая дочь падишаха Джаханара. Шах-Джахан, очевидно, пытался подтолкнуть свою династию к тому, чтобы изменить традицию и позволить правителю выбирать, кто из сыновей унаследует власть. Возможно, он даже обдумывал преимущества мужской примогенитуры. Шах-Джахан оставил старшего сына рядом с собой при дворе, где находились центральные институты власти и вращалось большинство представителей имперской знати. Младших сыновей он отправил управлять важными и богатыми регионами: Шуджа стал наместником Бенгалии, Аурангзеб – Декана, а Мурад – Гуджарата.

Неудивительно, что младшие братья воспротивились попытке падишаха изменить правила престолонаследования и вступили в тайный сговор против Дары Шукоха. Между детьми Шуджи и Аурангзеба были устроены браки. Своему младшему брату Мураду Аурангзеб позволил автономно править в Западной Индии (в том числе в его опорном регионе Гуджарате), при условии, что Мурад признает по большей части номинальное верховенство Аурангзеба как падишаха всей Индии. Когда в октябре 1657 года по стране распространились вести о серьезной болезни Шах-Джахана, который, казалось, стоял на пороге смерти, правящий в Бенгалии Шуджа провозгласил себя падишахом. Дара Шукох отправил в Бенгалию лучшие части имперской армии, которые разгромили Шуджу, однако не успел вовремя вернуть их, чтобы выступить против объединенных армий Аурангзеба и Мурада, наступавших на Дели. Хотя огромное богатство Дары Шукоха позволило ему снарядить вторую многочисленную армию, его войска были не такими закаленными в боях и не такими верными, как силы его братьев, а сам Дара не имел ни боевого опыта, ни полководческого таланта. Аурангзеб, напротив, командовал армиями с юных лет. Он также подпитывал чувство локтя и лояльность своих ведущих сподвижников, из которых была сформирована широкая сеть его союзников в могольской элите и ее войсках. Пятнадцатого апреля 1658 года Дара Шукох был разбит в битве при Дхарматпуре неподалеку от Дели, и, хотя война продолжалась еще целый год, эта победа оказалась решающей. Аурангзеб отправил отца в заключение. Он схватил, подверг унижениям и убил Дару Шукоха. Как только Дара оказался повержен, Аурангзеб обхитрил, подставил и убил Мурада.

Война за право занять престол после Шах-Джахана многое говорит как об империи Великих Моголов, так и о политике престолонаследия в императорских монархиях. Аурангзеб и Дара Шукох глубоко и искренне ненавидели друг друга, отчего политическое соперничество между ними усугублялось братскими обидами и ревностью. На структурном уровне война показала, что поддержки падишаха и контроля над центральной армией и правительством было недостаточно, чтобы обеспечить победу одному из сыновей монарха, а порой эти факторы и вовсе играли против него. Управляя провинциями, шахзаде получали огромные ресурсы и бесценный политический и военный опыт. Если они были достаточно способны, чтобы использовать эти возможности, они становились грозными противниками в борьбе за власть. Дара Шукох, очевидно, не вполне понимал, каковы источники влияния в могольской политике, и был слишком уверен, что обладает значительно большими ресурсами и способностями, чем братья.

Дара Шукох и Аурангзеб сильно различались характерами, но также воплощали в себе разные представления о будущем империи. Дара следовал по стопам Акбара и искал и самореализации, и высшей религиозной истины в синтезе ислама, индуизма и мистических традиций. В отличие от Акбара, он был образован и тратил много сил на написание трудов по теологии. Высокомерие, характерное для шахзаде, сочеталось в нем с совершенно невыносимой надменностью сведущего и благочестивого человека, который считает себя не только умнее, но и праведнее других. Своим поведением он нередко раздражал представителей могольской элиты. Даре не хватало зрелости и сдержанности, чтобы держать язык за зубами, и он слишком часто отпускал остроты в адрес аристократов и придворных. Гордые благородные воители, которые свято берегли свою честь, не прощали таких оскорблений. Однажды Дара и вовсе перешел черту, ударив одного из аристократов туфлей. Аурангзеб умело использовал поведение своего соперника и его религиозные взгляды. Он создавал себе образ успешного военачальника и опытного администратора, скромного и уважающего важнейшие ценности могольского режима24.

Разумеется, многие элементы в борьбе за право наследовать Шах-Джахану имели особую специфику в силу характеров соперничавших шахзаде и контекста могольской политики, но видны в ней и параллели с другими эпохами и режимами, включая и совершенно иной, казалось бы, мир, в котором в СССР в 1920-х годах развернулась борьба за власть после смерти Ленина. Как убедились Троцкий и Дара Шукох, быть фаворитом в такой войне часто значит объединить всех остальных кандидатов против тебя. Троцкий был умнее и, несомненно, интеллектуальнее Иосифа Сталина. В политике это далеко не всегда оказывается преимуществом. Очков ему не прибавляли и его высокомерие и снисходительный тон по отношению к бывшим рабочим, крестьянам и представителям низшего среднего класса, которых становилось все больше в советском партийно-государственном аппарате. Сталин, напротив, как и Аурангзеб, создавал себе образ скромного человека, который уважал правящую элиту и ее ценности. Интерес Троцкого к идеям и великим вопросам мирового социализма не позволял ему (как и Даре Шукоху) разглядеть реальные источники власти в советской политике. Сталин же сосредоточился исключительно на борьбе за власть и посвятил себя первостепенно важным, но довольно прозаичным вопросам партийных перестановок в большевистском аппарате, что позволило ему создать мощную сеть союзников, сторонников и протеже.

С одной стороны, сравнивать Сталина и Аурангзеба абсурдно. Сталин действовал в послереволюционной ситуации в стране, где были уничтожены все ранее существовавшие политические институты и традиции. Он возглавлял новый режим, который посвятил себя милленаристской идее о трансформации человечества. Аурангзеб был наследственным монархом, который не выходил за рамки установленного политического, религиозного и социального порядка. Но даже сравнение несравнимых эпох и режимов проливает свет на некоторые извечные истины о людях. И это, несомненно, одна из главных тем моей книги.

В последние годы историки, как правило, защищают могольскую систему престолонаследия. Могольские традиции действительно оградили империю от некоторых потенциальных опасностей междоусобных войн. В число соперников входили только сыновья монарха. Молодых шахзаде воспитывали как львят, которые должны были со временем обрести все качества взрослых львов. По меркам большинства династий могольские падишахи проявляли исключительное великодушие по отношению к сыновьям, которые поднимали восстания, чтобы увеличить свои шансы унаследовать власть. Империю не делили между кандидатами на престол. Устранение всех проигравших обеспечивало прекращение борьбы за престолонаследие в текущем поколении. Хотя для шахзаде поражение было фатальным, их сторонники не лишались жизни. Новые падишахи никогда не устраивали чистки среди сторонников своих братьев. Их протеже считались не предателями, а верными слугами своих господ. Верность господам и главам кланов была ключевым политическим и этическим принципом могольской элиты. Новый монарх возвращал способных и влиятельных людей в имперскую систему правления. Часто в их число входили и потомки его братьев, причем не только женщины, но и мужчины. Вместе с тем соперничество между шахзаде, имевшими собственные региональные базы, приводило к тому, что на троне в результате оказывался опытный в политических и военных вопросах монарх. Успешный кандидат должен был уметь выстраивать и поддерживать политические сети. Он также должен был быть вынослив, смел и искушен в политике. В процессе передачи власти в центральный правительственный аппарат приходили новые люди, в основном из групп и регионов, не входящих в сложившуюся элиту в Дели.

Можно с некоторой натяжкой сказать, что демократическая политика тоже представляет собой вариацию на тему гражданской войны (правда, бескровной), а могольское соперничество за власть прекрасно подготавливало будущего правителя к новой роли. С другой стороны, даже поверхностное сравнение с Османской империей показывает, что могольская система престолонаследия могла существовать только в силу необычно высокого уровня геополитической защищенности. Ни одна другая великая держава не могла воспользоваться могольскими междоусобными войнами и поставить под угрозу существование империи. Ближе всего к войне с великой державой Моголы подошли в 1652 и 1653 годах, когда попытались отвоевать Кандагар у Сефевидов. Они потерпели унизительное поражение, но контроль Сефевидов над Кандагаром не представлял угрозы. Моголы имели гораздо больше ресурсов, чем любой правитель Ирана. Кроме того, внимание Сефевидов было главным образом направлено на конфликт с Османами. Учитывая ужасные пути сообщения между Кандагаром и Пенджабом, этот город в любом случае не мог стать опорным пунктом для вторжения Индию25.

Тем не менее борьба за престолонаследие сжигала ресурсы и временно ослабляла государство. Большинство падишахов правили десятилетиями, поэтому такая цена казалась приемлемой при смене поколений. Но после смерти Аурангзеба в 1707 году падишахи стали меняться очень часто. В 1719 году на троне побывали четыре правителя, двое из которых почти сразу умерли, а еще один был убит. На этом этапе цена междоусобных войн стала непомерной, тем более что параллельно в империи разразился кризис, вызванный чрезмерной территориальной экспансией.

К концу правления Акбара в руках Моголов оказалась вся Северная и значительная часть Центральной Индии. Дальнейшему расширению империи мешали серьезные географические препятствия. Невозможность дальнейшего продвижения на север стала очевидной при Шах-Джахане, который лелеял давнюю мечту своей династии – заветную даже для Акбара и Джахангира – отвоевать земли предков в Центральной Азии. Так, все могольские падишахи финансировали содержание гробницы Тимура в Самарканде. Попытка Шах-Джахана вернуть эти земли была очевидным и затратным продолжением политики на базе династической идентичности. Поскольку Моголы контролировали Афганистан, распространение их власти севернее Гиндукуша было не столь маловероятным, как если бы они попытались снарядить поход из Пенджаба. И все же они столкнулись с грандиозными логистическими трудностями. Армия не могла кормиться на территориях к северу от Гиндукуша и потому должна была оборонять пути снабжения, которые тянулись к Кабулу по высокогорным перевалам. Отчасти проблема заключалась в том, что армия, как и режим, которому она служила, уже пустила корни в Индии. Монгольских конных лучников, составлявших главную ударную силу в войске Бабура, почти не осталось, в связи с чем стало сложно отбиваться от набегов мобильной кавалерии враждебных кочевников. Могольским солдатам и полководцам (не говоря о шахзаде Мураде и Ауранг-зебе, которых Шах-Джахан назначил командовать операцией) эти походы казались не только изматывающими и угнетающими, но и бессмысленными. Регионы к северу от Гиндукуша были гораздо беднее, а осваивать их было сложнее, чем индийские территории. Военные операции на этих землях никак не могли окупиться26.

Двухлетний поход к северу от горы Гиндукуш в 1646–1647 годах стоил половины годового дохода империи, однако не нанес Моголам долгосрочного ущерба. Гораздо более затратными были кампании по покорению Южной и Центральной Индии (плоскогорья Декан), которые начались еще до восшествия Шах-Джахана на престол и не прекратились до самой смерти Аурангзеба. Кроме того, если финансовые затраты на военные операции были непомерны, то еще выше оказывалась их политическая цена. Стоит признать, что покорение Декана было гораздо более логичным, чем попытки выйти за Гиндукуш. Этот регион был богаче и доступнее. Почти все режимы, которые в какой-то момент контролировали Северную Индию, пытались продвинуться южнее. Отдельные районы Декана были зажиточны, а контроль над всем регионом открывал дорогу к узким, но богатым прибрежным равнинам и портам Юго-Восточной и Юго-Западной Индии. Тем не менее, пытаясь завоевать Декан, Моголы сталкивались со множеством препятствий.