Лжец на троне 6. Война

Остап прошёл уже две версты и, стиснув зубы, решительно двигался дальше. Дождь не давал возможности найти что-то радостное и наслаждаться моментом. Лжецарь уже увидел некоторых обывателей, которые прятались на опушке леса и глазели на якобы императора. Подобное придавало сил Остапу. А вот для охраны присутствие людей становилось всё большей проблемой. И ведь не мог знать народ, где именно царь должен исполнять епитимью, это могло быть и в десяти верстах отсюда или даже дальше, но вот людей становилось всё больше. Видимо, верноподданные передавали друг другу данные о локации государя и те, кто был далеко, спешно направлялись к императору.

Все зрители располагались по правую руку от государя, так как по левую была заболоченная местность с некоторыми островками суши. Уже скоро охрана перестала смотреть налево, посчитав, что из болот никакой опасности не появится, а мужичья справа становилось всё больше. Люди вели себя скромно, не приближались, сами одёргивали тех, кто хотел подойти ближе, чем на двести или рядом с тем, шагов. Епитимья — это интимное дело, здесь слишком много личного, и всё пропитано верой в Бога. Потому православный не мог нарушать такую гармонию, особенно если это царская и божественная гармония. Вместе с тем охрана нервничала и то и дело реагировала на обывателей.

— Тыщ, тыщ, — прозвучали выстрелы слева.

Два телохранителя, которые прикрывали, как они были уверены, императора, те, что шли с государем по левую руку, свалились замертво, ещё трое получили ранения. Остапа сразу же взяли в кольцо, а телохранители ощетинились двуствольными пистолями. Странно было. Вся охрана государя имела многозарядные пистоли, а отряду Волкова выдали только двуствольные. Ну, да он такой момент считал мелочью. И без того было много странностей при обучении. Во-первых, они тренировались без общения с другими телохранителями и не в школе, а с инструкторами из Тайного приказа.

Узнай Пётр, что его готовят на заклание, он всё равно пошёл бы на это. Внутри молодого мужчины было столько желания служить императору, сложить за него свою голову, что любой приказ исполнил бы беспрекословно. Единственное, что его задело бы в этом случае, что придётся провалить задание по охране объекта, так как Остап должен умереть или быть настолько раненым и без сознания, чтобы противник уверился в смерти лжеимператора.

Выстрелы прекратились, и некоторое время отряд, оставшаяся в живых его часть, стояла на месте, окружая того, кого считали государем.

— Царь в коробке. Выдвигаемся вправо, к лесу! — скомандовал Волков, гарцуя на коне, не прекращая совершать попытки рассмотреть, откуда угроза.

Нет, понятно, с какой стороны стреляли, слева. Но почему более нет выстрелов?

Как только об этом подумал Волков, из леса, откуда были произведены выстрелы, стали выскакивать конные воины. Они не отличались от русских рейтаров, имели даже опознавательные знаки. Смоленский рейтарский полк — такую информацию можно было считать с рисунка на доспехах рейтаров.

*………….*…………*

Казимир Сержпутовский медлил. Что-то было здесь не так. Слишком лёгкая добыча оказывалась перед его отрядом. Три десятка стрелков из русской нарезной «вянтоука» перезарядились и рапортовали, что держат на прицеле большинство царских охранников, которые толпились вокруг ненавистного каждому достойному шляхтичу русского царя. Не так, всё не так. Казимир готовился сложить голову, стать героем для великой Речи Посполитой, считая, что если и удастся убить царя, то его отряду не дадут уйти. А тут… Да русским в погоню некого отправить. В округе нет более никаких войск, только невооружённые люди, прибывшие поглазеть на своего императора. Впрочем, этот дьявол ещё жив. Можно переживать, что всё легко, но только после того, как дело будет сделано.

— Казимир? Они начали движение. Неужели упустим? Там лес и немало людей, — выбил Сержпутовского из раздумий Ян Врублевский, заместитель командира отряда.

— Да! Убейте их всех! — вскричал Казимир Сержпутовский, и сразу же последовали выстрелы.

Ещё не менее десяти охранников рухнули на размокшую от дождя дорогу. Казимир подумал, что русские стрелки могли добиться куда лучшего результата. Хотя и польские выстрелы не оказались бесполезными.

С криками, скорее, больше для накачки собственного настроения, чуть менее четырёх сотен воинов польско-литвинского отряда выскочили из леса и направили коней к горстке охранников царя. Дело за малым, изрубить всех в капусту, да забрать тело царя. Если получится его доставить и предъявить, например, некоторым магнатам, то все воины Сержпутовского более в своей жизни ни в чём не будут нуждаться и прославятся на всю Польшу и Литву, как герои.

*…………*…………*

— Твоё величество! Началось! — ко мне подскочил Ермолай и, в свойственной ему в последнее время манере, эмоционально доложил о начале острой фазы операции.

Засиделся Ерёма на административной работе, будучи начальствующим в Государевой школе телохранителей, он тосковал по оперативной работе. И я позвал его с собой. А что делать? В отряд, с которым я сейчас собирался вступить в бой с поляками, вошли только те люди, в верности которых нет сомнений. Это мужчины, которые были не один раз проверены, а после перепроверены на верность и надёжность. Они должны были скрыть тайну. А Ермолаю, тому, кто со мной с первого дня, кто руку отдал за сохранность моей жены, я верил.

— Выдвигаемся! — скомандовал я, после опомнился. — Ерёма, командуй, ты главный! Не волнуйся, я буду прятаться за вашими спинами.

Я был облачён в доспех и форму телохранителей, ничем не отличался от остальных. Сейчас я не царь, я боец. Но такой боец, который не должен вступать в бой. Да мы все не должны были сражаться всерьёз. Задача стояла только не дать забрать тело моего убитого двойника.

Наш отряд располагался в подготовленной засаде примерно посерёдке того пути, что должен был пройти обряженный в монаха двойник. Здесь вокруг было топко и лишь узкий проход. Такие вот островки попадались довольно часто, и опытные телохранители должны были проверять все кусты, но… Благодаря болотистой местности, получилось организовать засаду противнику, а нам устроить засаду на засаду. Потому и людей рядом не было. И как мы друг друга с поляками не вычислили? Хотя ляхи располагались в трёх верстах от нашего места.

Люди… я не просчитал этот момент. Не предусмотрел, что найдутся те, кто прибудет сюда, дабы лично узреть, как государь исполняет епитимью. У нас были готовы твое агентов, которые якобы видели покушение, и что это были поляки. А тут… А что, если они под пули и сабли полезут? Вновь кровь и очередные грехи брать на себя?

Мы выскочили на дорогу, когда бой уже заканчивался. Пять охранников моего двойника защищали тело Остапа, сражённого пулей. Было видно, что оставшиеся русские воины ранены, в большинстве огнестрельным оружием, но они стояли и своим существованием мешали забрать труп того, кого считали императором. Другие бойцы сгрудились кучкой над телом Остапки, так они в безнадёжном деле закрывали собой охраняемый объект. Славные воины… жаль…

— А-а-а-а, — закричали с опушки леса, по левой от меня стороны на дорогу устремились люди.

Мои подданные, мой народ, они вооружились палками и бежали навстречу своей смерти. Хотелось прокричать: «Стойте, не надо! Меня и так совесть грызёт!» Но я, прикусив губу до крови, молчал. Негоже рядовому воину кричать не по Уставу.

Нас заметили. Но мужиков, которые бежали к полякам, враг заметил раньше, потому и разрядил винтовки, нашего производства, между прочим, по бегущему меня спасать народу. Благо люди бежали врассыпную, а в стане врага были хорошие стрелки, но не лучшие. Однако, несколько бегущих мужиков упали, сражённые пулями. Я это заметил, когда пустил коня галопом.

Только что поляки хотели поглумиться над оставшимся уже единственным охранником тела Остапа, считая, что им мало что угрожает, а сейчас засуетились. Одиночный выстрел из пистоля прогремел отчего-то громче, чем до того винтовочный залп. Последний охранник свалился.

И тут в дело вступила моя сотня. Револьверы с унитарным патроном — великая вещь, если таковых по два на каждого телохранителя. Получалась убойная силища. Тем более, что до того сотня Ермолая максимально, насколько позволяла местность, выстроилась в линию и с наскоку разрядила конные винтовки, также с казённым заряжанием унитарным патроном.

Поляки, было дело, попытались выстроиться для конной атаки, их стрелки судорожно перезаряжали винтовки, благо не быстрой перезарядкой нашей пулей, но… Убийцы стали убегать. Да, их всё ещё больше в четыре раза, но на нашей стороне плотность огня и уже набранная скорость. Тем временем первая линия сотни Ермолая быстро выстрелила из револьверов и, невероятно для таких скоростей, но чуть замедлилась, пропуская вперёд уже вторую линию. Выученный конь с выученным всадником способны на диковинные трюки в бою. Снова выстрелы, и отряд ляхов стал убегать.

— Дать уйти! Десяток взять в плен! — кричал Ермолай.

Не более двадцати моих телохранителей устремились в погоню, иные остановились на месте побоища. Моментально тело моего двойника было окружено грозными мужчинами, которые выполняли не совсем ту работу, которую сейчас для себя хотели. С куда большим удовольствием мои самые верные телохранители догнали бы поляков и не оставили бы им шанса на долгую и счастливую жизнь. Но долг, он такой, часто мы его не выбираем, а он нас. И тот прав, и тот сильный, кто не пренебрегает долгом.

Часть телохранителей направилась отгонять мужиков, которые также рвались посмотреть на мёртвого или раненного царя. Не может же Божий помазанник так просто погибнуть! Нет, он жив! Что же с нами сирыми будет, коли помер? Наверное, так думали люди, мужчины, простой народ, который с палками в руках бросился меня защищать или мстить за меня, презрев страх перед смертью.

— Ну же, твоё величество! — не прошептал, а, скорее, прошипел Ермолай, когда оказался внутри плотного оцепления вместе со мной. — Переодевайся да ложись! А то и увидит кто из мужичья.

Отринув все мысли, переключаясь на какое-то автоматическое существование, я скидывал с себя облачения телохранителя, а Ермолай быстро снял монашеское одеяние с двойника. Ерёме, может, и сложнее было, так как исполняющий роль императора лежал под пятью телами телохранителей, прикрывавших его. Некоторых успели ранее откинуть ляхи-разбойники. Может, телохранители, закрывающие лжеимператора, и добили Остапку, удушая собственными телами. Через пять минут я лежал на месте двойника в пропитанной кровью рясе, а покойника Остапку Ермолай обрядил в монаха.

— Царь жив! — заорал Ерёма, а оцепление чуть расступилось, показывая людям государя.

Ермолай держал меня на руках, а я делал вид раннего человека, лишь чуть шевеля рукой и головой, чтобы сомнений у людей не было, что да — император жив, вона руками дёргает.

— А Фроську так подымешь? — пошутил я, намекая на то, что в последнее время жена Ермолая Ефросинья стала просто очень большой бабой, как родила троих деток, так и раздобрела.

Я не бесчувственная скотина, которая на этом алтаре с человеческими жертвоприношениями на благо Отечества будет веселиться. Нет, шутя, как и многие другие знакомые мне люди, что из прошлой жизни, что в настоящей, я прикрывал свои слабости. Более всего мне хочется расплакаться и попросить прощения у тех, кого я подставил под заклание, у их семей. Но я не стану этого делать, я закроюсь шутками, проявлением своего всевластия или чем угодно, что покажет мою силу, но не слабость.

— Дышит! Ещё двое подранены! — закричал один из телохранителей, у которого была специализация лекаря.

— Тут ещё один стонет! — закричал другой воин.

Чуть легче, не все убиты, немного меньше греха окажется на моей чёрной душе. Или не меньше? Одни мои воины смотрят раненных соплеменников, а другие перерезают глотки всем полякам, даже тем, кто явно не может быть раненым или притворятся. Контроль.

— Гос…а…рь, — прохрипел прямо рядом с Ермолаем со мной на руках кто-то из воинов.

Я узнал его, это тот, кто раненым оставался на ногах и пытался, пусть уже и бессмысленно, защитить то, что осталось от императора. Воин же считал, что там был я.

— Волков? Ты живой? — спросил Ермолай, вглядываясь в чуть шевелящегося бойца. — Рустам, тут ещё один раненный, этому окажи раньше других помощь!

Зачем всё это нужно? Для упрочнения власти, для большей сговорчивости Сигизмунда, для вычищения крамолы из России, чтобы, случить что со мной взаправду, не началась Смута с ещё большими последствиями, так как и оружие создали более убойное. Нужно…

А ещё сейчас люди видят чуть ли не моё воскрешение, а Ермолай уже призывает их нести благую весть, что царь выжил. Значит этого царя Бог хранит, он природный, он правильный, ему нужно подчиниться и принять все законы, которые он примет, так как сам Господь участвует в судьбе Димитрия Иоанновича, спасая его каждый раз, когда тати приходят убить, а следовательно, России.

Но ничего ещё не закончилось. Сейчас очень важно, чтобы сработали Захарий Ляпунов, Скопин-Шуйский, Пожарский, чтобы не поверили в мою смерть, хотя Ляпунов полностью в курсе событий, а Пожарский знает о существовании двойника. Нужно, чтобы эти люди правильно восприняли посланную мной записку. И чтобы они начали уничтожать отголоски былого, дабы продолжать строить империю будущего.

Глава 8

Глава 8

Москва

13 сентября 1618 года

Дмитрий Михайлович Пожарский находился в растерянности. В Москве начинался бунт. Насколько же расслабился и он и многие другие государевы люди, что четкого понимания о том, что делать не было. Инструкции, наряд, был, и по нему нужно объявлять военное положение в столице и это влекло много различных мероприятий, но…

Император приучил к тому, что все важные решения — это прерогатива именно его. Князь Пожарский и сам уже привык быть исполнителем воли, но отучился брать на себя серьезную ответственность. А еще он только вчера и прибыл в Москву, увидев ее волнующуюся. Тогда Пожарский не придал должного значения происходящему. Да и, как казалось еще позавчера, ничего не предвещает бунта. С чего народу гневаться и чего просить?

Газета рождала все новые и новые нарративы, что жить в Российской империи лучше, чем где бы то ни было. Приводились примеры, как плохо живут в иных странах, писалось об успехах в сельском хозяйстве и в производстве. Внешне все было красиво и кроме как гордости за свою страну, успехи не могли вызывать ничего иного. Создавалась иллюзия, что общество едино, а власть государя незыблема. Еда есть. Те, кто помнил Великий голод, ценили этот факт превыше всего. Земли в Российской империи так же много, государство ее раздает на очень льготных условиях. Так чего же не жить?

За красивым фасадом скрывались многие проблемы, которые оказались невидными, или не очевидными. Страна переживала эпоху перемен, и прав был китайский философ Конфуций, который назвал такое время сложнейшим. И пусть страна двигалась вперед, но на этом движении некоторые люди оказывались на обочине пути.

Любое решение государя влекло за собой логическое обоснование и только развитие. Дмитрий Михайлович Пожарский почти не замечал недовольства в Москве и в еще меньшей степени он не видел его в других городах. Может князь, Приказной Боярин Приказа Внутренних дел и воевода Москвы, и не хотел этого замечать, так как система управления казалась стройной, идеальной, могущей выдержать все.

Иллюзии рассыпались, как осколки от битого зеркала, как только в Москву пришли сведения, что государя убили. Как утверждали говоруны и листовки, разбросанные по всей столице, это сделали немцы. Может и поляки, но все равно не русские, не православные, так как люди истинной веры не могут покушаться на жизнь единственного православного царя. Грузинских правителей в этом отношении вообще никто не воспринимал, как стоящих внимания.

И вот, к вечеру двенадцатого сентября от Рождества Христова, народ начал волноваться.

— Царя, надежу нашего убили! — кричали по всем закоулкам столицы.

— То немцы и погубили, — находились те москвичи, или гости города, которые сразу же нашли виновных.

А утром следующего дня начались погромы. Православные собирались ватагами и шли бить немцев, которых в Москве было немало. К полудню толпа москвичей уже нацелилась на штурм Немецкой слободы и только инициатива некоторых военных командиров позволила если не вразумить толпу, то заставить их задуматься о возможных потерях. Все-таки у ряда командиров, которые были на побывке в городе имелось оружие. Часть Преображенских стражников-гвардейцев, оказавшихся в столице, встали между изготовившимися защищаться немцами и толпой, готовой лить кровь.

К вечеру газета разразилась статьей, в которой Козьма Минин взывал к тишине. Там писалось, что нужно разобраться, не происки ли это врагов, что распускают слухи о смерти царя. В этот раз не помогло. После Минин, по старинке, вышел к народу на Лобное место. Может и зря он это сделал…

— Боярин, до тебя Алябьев, — прервал размышления князя Пожарского его слуга.

— Зови! — потребовал Дмитрий Михайлович.

Пожарский, столичный воевода, понимал, что он уже упустил время, как и ситуацию в целом. И теперь думал, как же можно реабилитироваться. Если императора все-таки убили, и те люди сплошь и рядом кричащие по Москве о смерти Димитрия Иоанновича, правы и государя более нет на этом свете, то… Есть же наследник Иван Дмитриевич, есть Ксения Борисовна и нужно их защитить. Где семья императора? В Троице-Сергеевой лавре молится? Вроде бы. Но дорога туда, как сообщали Пожарскому, перекрыта ажно артиллерией и стрелками. Точно, в лавре находится семья. Но кто давал приказ на перекрытие дороги?

— Почему семью государя отправили в лавру? Я туда направил по воле государя цельный полк внутренней стражи еще месяц назад? Там же и так более ста стрелков… Рейтарский полк… Пушки? Кто отдал приказ перекрыть дороги? А в Москве в это время нет верных войск, как так произошло? — с каждым словом Пожарский говорил все более громко, а после резко замолчал и прошептал. — Император жив! Это…

Князь увидел стоящего у дверей Алябьева, личного помощника Головного воеводы Скопина-Шуйского. Пожарский замолчал, а его сердце забилось чуть быстрее. Именно сейчас многое выяснится. Если армия так же бунтует, или Скопин-Шуйский стал заговорщиком, то и ему, Пожарскому, не найдется, чем противостоять бунту. Слишком сильна стала армия, чтобы питать иллюзии пойти против ее мнения.

— Ну же, Андрей Семенович, с чем пожаловал? — почти что прорычал Пожарский, обращаясь к Алябьеву.

«Скажет, что против царя и его наследника, заколю, изрублю. Пусть проиграю, но никто не скажет, что князь Пожарский струсил», — решил для себя Пожарский.

Пауза затягивалась, а князь все более себя накручивал, поглаживал эфес сабли, но пока не обнажал клинок.

Алябьев молчал, у него были четкие инструкции от командира. Необходимо узнать, какую роль во всех событиях играет Пожарский. У Михаила Васильевича Скопина-Шуйского складывалось впечатление, что без столичного воеводы такие бунты не могут возникнуть. Для всех казалось незыблемым: московская стража столь сильна, что подавит любое инакомыслие; москвичи любят государя, и нет серьезных причин для бунта; Пожарский в городе всесильный и может многое сделать.

Странным же было то, что в Москве не оказалось войск, а внутренняя стража частью предала и бывшие стрельцы сейчас вливаются в банды мародеров. А еще кто-то отдал приказ некоторым полкам, что базировались у Москвы и они просто ушли, скорее всего к Троице-Сергеевой лавре. Но Скопин таких приказов не отдавал. Теоретически это мог сделать Пожарский, высвобождая столицу от лояльных государю сил.

И не верил Михаил Васильевич Скопин-Шуйский, что государь умер. О том говорила и записка, которая попала в его руки. Мол, не верь тому, что могут говорить в трактирах.

Между тем, продолжалось психологическое противостояние между Алябьевым и Пожарским. Было важно, кто заговорит первым, ну и что именно скажет, потому как именно изначальные слова сразу покажут отношение к бунту.

— Молчать станем? Время терять? — нашел, что сказать Пожарский.

Сказанное было провокацией, так как слова можно расценить двояко. Князь и сам желал спровоцировать Алябьева и, может быть сыграть даже на том, если помощник Скопина-Шуйского окажется заговорщиком.

— А и то верно, приказной боярин, чего же ты время теряешь? Головной воевода послал меня прознать отчего же ты не действуешь, — не остался в долгу Алябьев.

— Говори, пес, за кого ты! — не выдержал игры князь Пожарский и все-таки обнажил клинок.

— Ты приказной боярин, да и князь с рюриковой кровью, но псом назвать меня может токмо государь, — вызверился Алябьев и так же извлек из ножен свою шпагу, которую в последнее время предпочитал сабле.

— Ты не ответил, Алябьев, — напомнил Пожарский, давя в себе удивление.

Вот так сразу? Бывший дьяк, всего-то выборный дворянин, пусть после государь и пожаловал в потомственные, и он обнажает против природного князя саблю? Как бы Дмитрий Михайлович Пожарский не был верен царю, не поддерживал все его начинания, но местничество было в его крови.

— Прости, князь, но время нынче такое, — Алябьев пошел на попятную и вложил саблю обратно в ножны, а сам поклонился.

— Будет тебе. Сказывай уже, что приказал Скопин-Шуйский. И хватит проверять меня. Я был и всегда буду за императора. Коли Головной воевода Михаил Васильевич иное умыслил, то врагами мы с ним будем, — сказал Пожарский.

— Вот… — Андрей Семенович Алябьев протянул бумагу.

Пожарский читал и смурнел. Нет, Скопин оказался верным присяге, а на еще большее ухудшение настроения Дмитрия Михайловича повлияло то, что князь начинал себя поедать поедом.

Михаил Васильевич Скопин-Шуйский писал, что он действует строго по тому тайному предписанию, которое оставлял государь на крайний случай. Головной воевода выражал непонимание того, почему Пожарский бездействует и не объявил о чрезвычайном состоянии, не вводит военное положение в Москве. Вход в столицу войск может еще больше внести смуту в головы людей, так как уже находятся те, кто кричит, что армия бунтует. И только выступление единым фронтом позволит встретить императора в несгоревшей или разграбленной Москве, а в приведенной к порядку столице. Ну а войска должны входить по плану и слажено, четко зная, куда идти. Так что, как на войне: нужна разведка, перегруппировка сил, сконцентрированный удар. Но что уже предлагал сделать Скопин-Шуйский и о чем он писал — послать конницу и взять под охрану все государственные учреждения, главное, школы и лекарни.

Через полчаса Пожарский уже читал старые наставления от государя, составленные вот на такие случаи. Дмитрий Михайлович, как только император уехал, перестал посещать свое рабочее место. Мало того, он отправился в Калугу, оттуда во Владимир. Пожарский решил, что настало время проверить свои поместья, которые некогда ему даровал император.

Именно поэтому, когда прибыл Прокопий Ляпунов, должный на словах объяснить роль и задачу, поставленную императором Пожарскому, князя просто не нашли. Впрочем, достаточно было руководствоваться наставлением, написанным почти десять лет назад. А там четко написано:

— Ввести военное положение, взять под охрану все государевы строения и школы…

Прочитав наставление, Пожарский вновь взял бумагу, которую ему давал Алябьев и еще раз зачитал часть из письма от государя Скопину-Шуйскому:

— В смерти мои не верить, будь случится бунт искать сих людей… Окромя того, следить, кто еще с ними и кто кричит в народе. Всех выявлять и после тихо, в их домах, хватать.

Далее прилагался список тех, кто участвует в заговоре. На первом месте был Михаил Борисович Шеин, там же и боярин Грамотин.

— Вот ты мне скажи, Алябьев, почему нельзя было взять всех разом и не доводить до всего этого? — спрашивал Пожарский, но его собеседник не отвечал на такие провокационные вопросы.

А князь искал виноватого, того, на кого можно было бы спихнуть, что случился такой вот апломб и государева бумага просто не дошла до столичного воеводы. Ведь подобное письмо должно было быть и у Пожарского.

А теперь… Все сложно. Отследить заговорщиков оказывалось почти невозможным, уже слишком массовым казался бунт. Много москвичей вышло на улицы, каждый по своей причине: кто спасать царя, кто охранять наследника, были те, кто решил спалить какую мануфактуру, которая забирает всех клиентов и не дает возможности работать ремесленникам; были и те, кто не нашел себя в новой системе отношений, или кто затаил давнюю обиду, потому решил подпалить соседский дом.

И в это время стрельцы…

— Второй и третий стрелецкие приказы взбунтовались, а так же есть оружные люди в Москве, кои люто дерутся и уже льют кровь. Кто это, не понять, но говорят, что среди них ляхи, — докладывали Пожарскому его подчиненные через два часа после разговора с Алябьевым.

Князь начал действовать, собирать верные присяге отряды. Поздно. Многие почувствовали безнаказанность и преступили все линии, после которых можно было бы спокойно вернуться в свой дом, или в расположение полка.

— Чего стрельцам-то хочется? — спрашивал уставшим голосом Пожарский.

*…………..*…………..*