Великий князь Русский

И продавил отказ от прав на Смоленск, Друцк, Витебск и Полоцк. Ну и всего, что восточнее. Насчет Турова и Слуцка с Киевом поляки уперлись насмерть, ну да ничего, ежовая голица учить мастерица, еще пару раз вздрючим и откажутся.

Вместо Витовтова наследства в виде присяги Тверского и Рязанского княжеств Казимир тоже получил дулю под нос. Также Шемяка сохранил свободу рук в случае войны Польши с Орденом, а взамен благосклонно согласился считать Михаила Жигмонтовича самозванцем и обещал не давать ему убежища. Ну, он и не даст, а вот насчет соправителя в моем лице в договоре ничего не сказано.

Уступчивость поляков, признавших все Димины завоевания, объяснялась просто — разгром Сеид-Ахмета мгновенно лишил их единственного серьезного союзника в противостоянии с нами и Орденом. Как там и когда еще повернется с Крымским ханством (которому еще предстоят разборки с Кичи-Мухаммедом), неизвестно, а угроза посчитаться за налеты на западной границе — вот она, победоносное воинство еще не разошлось по домам.

После летней военно-дипломатической кампании войска распустили, причем генеральный штаб отрабатывал логистику: первыми ушли конные, следом тронулись пешцы, а вот воевод, в роли которых выступали разнообразные князья и бояре, собрали в Москве на торжественный прием, посвященный окончанию кампании 1449 года. Называлось это, разумеется, благодарственным молебном и пиром.

Удельные княжата глазели на буйный изобильный торг, на великолепие каменного Кремля и соборов, на чинную службу, которую вел сам митрополит, и потому на пиру вели себя несколько тише, чем обычно. Разве что шептались, хвастаясь подарками — в основном, устюжским оружием. Паре почтенных возрастом княжат я презентовал очки, и они как дети игрались, то нацепляя их на нос, то снимая и дивясь, как меняется мир. Нескольким, кого я знал как людей образованных (жаль, что их так мало) достались книги, ну и всем по мелочам — мыло, сукно, стекло и так далее. Исключительно продукция отечественного производителя, нехрен на иноземный товар бюджет изводить.

На поварне превзошли себя, и столы ломились от привычной буженины и осетров, от непривычных пельменей, студня и псковских пирогов с рыбой, от фряжского вина и московских настоечек на малине, зверобое, калгане, перце и бог знает чем еще.

Военная элита дивилась на невиданные фаянсовые тарелки и миски с цветной росписью по глазури, куда изящнее ордынских — в Гжельской волости освоили и поставили на поток вывезенную из Персии технологию — но тут случился первый за вечер фурор.

Нет, не явление наместника витебского Юрия Васильевича Московского, приехавшего вместе с Шемякой на свой первый взрослый пир, на который сын таращился во все глаза. А всего лишь появление такого предмета сервировки, как вилка. Четыре серебряных зуба, ручки резной кости — так-то мы их давно использовали, но приватно, а тут впервые выкатили на широкую публику. На всех, разумеется, не хватило, подали вилки только высшему духовенству да великокняжескому столу, где сидели мы с Машей и Юркой, Дима со Стасей, шурин Василий с женой, рязанское и тверское семейства. Дурацкие шепотки, что это вилы как у чертей в аду, застряли при виде того, как Никула, Феофан и прочие архиереи ловко ими орудуют.

Вдоль галереи башни-повалуши сидели и тихонько наигрывали домрачи, создавая приятный фон, пока внизу ели-пили, звенели кубками, проливали вино на скатерти, лазали в общие блюда своими ножами и руками. Челядь непрерывно подавала — стерлядь и кабанятину, мясную и рыбную уху, пироги и заедки.

Когда после первого насыщения и обязательных здравиц в застолье наступила некая пауза, пришло время для второго фурора. Мы-то с Димой, Иван Рязанский и Борис Тверской щеголяли в парадных венцах, пуская зайчики от стразов в оправах. Но вот когда я выкатил Василию Серпуховскому и Феде Палецкому венцы попроще, но тоже с гранеными камушками, высокое собрание замерло. Как же так — у соседнего князя во лбу звезда горит, а у меня нет⁈

А за стенами повалуши, на кремлевской площади, выпивали и закусывали пришедшие с князьями дружинники: на козлы накидали досок, на них наметали каши, уху, пироги да пиво. И там уже, не без помощи моих людей, пошли гулять слухи один другого хлеще — за какие немерянные сотни рублей Федя и шурин купили себе короны. И оттуда потянулись ближники к своим князьям, донести эти слухи.

На пир привели на толстых цепях медведей, обученных кувыркаться, стоять на голове, изображать мертвого или как мужик на базаре козу продавал. Пока собравшиеся с хохотом взирали на скоморошество, ушлый старикан князь Шуморовский тишком-тишком выбрался из-за стола и пропал почти на час. А вернулся задумчивый — всем нашим велено было отвечать, что венец княжеский вещь дорогая, цены немалой, и меньше, чем за сто рублей никто делать не возьмется.

Следом за Шуморовским выяснять стоимость такой статусной штуки потянулись другие, и всех, как мешком по голове, ударила объявленная сумма. А ведь хочется, феодальные понты дороже денег! И еще два дня ко мне и на Пушечный двор тянулись ходоки, узнать, нельзя ли как-нибудь подешевле… К большим, великокняжеским венцам даже не приценивались — без того ясно, что они стоят вообще запредельных денег.

Три венца я сменял на три небольших вотчины, по недоразумению считавшихся княжествами — удельные ярославские княжата расстались с владениями по примеру Александра Брюхатого. И это породило обвал, за следующие пять венцов чуть не случилось рукопашной драки, когда стало ясно, что больше нет, и следующие будут только через полгода. Продал я их в среднем за полторы сотни каждый, чем почти окупил затраты на Калужскую крепость.

Под конец у нас образовалась очередь за дефицитом, только без номерков на ладонях, но я первым делом решил прибрать к рукам стародубские владения. Там и без того Палецкие, Пожарские и Ряполовские давно служилые, так нечего мельчайшие уделы плодить.

Счастливчики разобрали вожделенные короны, и еще не знали, что вскоре я запущу вторую волну, когда князем будет считаться только тот, у кого есть венец. При соотношении цены с многодетностью в княжеских семействах это означало, что закончится размножения веером, когда, например, из одного небольшого моложского удела выйдут княжеские фамилии собственно Моложских, Сицких, Прозоровских, Шуморовских, Ушатых, Дуловых и хрен знает каких еще. Один венец — один князь, все остальные мимо, причем за это больше всего будут топить не мы с Димой, а те, кому венцов не досталось. То есть первый шаг к введению майората мы сделаем не приказом сверху, а силой общественного мнения. Ну и бабок на стразиках поднимем, не без этого.

Пока же несчастливичики обиженно гундели — они же природные, Рюриковичи, им положено!

— А у меня такой будет? — Юрка, как только закончилась круговерть с венцами, проник ко мне в рабочую палату и сразу же перешел к главному вопросу.

— Конечно, — обнял я сына. — Даже лучше.

— А у Ваньки? — не оставлял серьезный тон потомок.

— У него будет попроще.

— Почему?

— Потому, что ты будешь государь и великий князь. А он — сын и брат великого князя.

— А я ему удел дам!

— Видишь ли, Юрий… Я ведь не зря княжества упраздняю и ввожу вместо них уезды и наместничества. Нам нужно единое государство, а не так, чтобы на Москве одни порядки и обычаи, в Новгороде другие, в Галиче третьи, в Полоцке четвертые. Так управлять проще и налогов собирать можно больше.

На улице кто-то страшно заорал и немедленно заткнулся — не иначе, из понаехваших на праздник. Местным-то давно объяснили, что буйство и шумство в Кремле, где работают дьяки, князь и митрополит, весьма не одобряется. Юрка наморщил нос:

— Если везде будут только наместничества, то мытищи не нужны будут. Значит, мыта меньше соберем?

Толковый парень растет, очень правильные вопросы задает. Надо будет поощрить тех, кто его в Витебске натаскивал.

— Мыта меньше, а других налогов больше.

— Почему?

— А купцам да гостям легче торговать будет, вот с них и прибудет.

Юрка задумался — похоже, я его не убедил. Ну да ничего, еще увидит все на практике.

— Хорошо, а как другие князья?

Звуки снаружи все усиливались — да что там такое, в конце концов? Гулянка позавчера закончилась, все давно проспались… Хотя это не моя забота, городовые бояре разберутся.

И я вернулся к объяснениям задумки с венцами и майоратом. Наследник собрал на лбу мыслительные складки и принялся искать обходные пути, но пару раз уперся в статьи городского Судебника, который мы понемногу распространяли на всю остальную страну. По нему у вотчины всегда один владелец, и продается или передается она тоже одному юридическому или физическому лицу. Братству или товариществу — пожалуйста, а вот такого понятия, как «княжеское семейство», не предусмотрено.

Юрга угукнул и собрался было задать следующий правильный вопрос, но его прервал заполошный топот сапог в сенях перед рабочей палатой, а следом вместе с Волком ввалился один из покладников:

— Войско взбунтовалось!

Все еще оставаясь в разговоре с сыном, только и спросил:

— Чего хотят?

— Князь, говорят не настоящий!

Глава 9

Живьем брать демонов!

Сначала даже затупил, ведь где-то они правы — Васенька давно сгинул, а я точно кто угодно, только не истинный сын Василия Дмитриевича и Софьи Витовтовны. Но потом ситуация добралась до мозгов, организм жахнул адреналином… Черт, как некстати Дима уехал!

— Где городовой полк?

— На Кучковом поле, учение у них…

— Кто взбунтовался?

— Княжата с дружинами!

Ага, зависть заела и утеснения последних лет. А тут такой момент подходящий… Снизу донесся грохот — не иначе, вышибали дверь в терем. Я вскочил и потянул за собой Юрку.

— Волк, уводи княгиню и детей!

— Куда? Конюшни уже заняты!

— Переходами, к митрополиту или на подворье Троицы!

К монахам и тем более к авве Николаю ломиться не посмеют, эдак и на анафему нарваться можно. Хорошо еще, что вся казна тоже по церковным подвалам… Черт, о чем я думаю? Нас всего шесть человек, а сколько нападающих — неизвестно. Впрочем, Волк пятерых стоит…

— Где Басенок? — спросил я на бегу.

— На Пушечном дворе, — тяжело дыша, ответил один из покладников. — Палецкий там же.

— А в Кремле кто остался???

— Дык эта… стража да мы.

Твою мать, бога душу! А пришлых дружинников сотен пять, не меньше! И это только здесь, в Кремле, а сколько еще на постое по городу? А наши кто где! Зла не хватает, нажили геморрой на ровном месте! Выберемся — порву городовых воевод!

Мы проскочили среднюю палату и через два поворота выбежали к переходу на княгинину половину, но тут с постельного крыльца вломились человек десять оружных и отрезали проход.

В раже и суматохе они на малый миг приняли нас за своих, Волк немедля дважды взмахнул саблей. Ближний беззвучно свалился под ноги, второй схватился за рассеченное горло и булькал им, все больше бледнея. Волк с приживленным лоскутом кожи на морде и в обычное время выглядит страшно, а уж в бою… Находники попятились, мы с ревом кинулись в атаку.

Звон металла, искры, матюки — и вдруг все разом закончилось! Я даже не успел поучаствовать и запомнил только как старший нападавших слишком размахнулся и зацепил кончиком сабли притолоку. Так он и умер, пытаясь выдернуть оружие, с раззявленной пастью, заколотый покладником. Но и мы потеряли двоих.

В постельной избе ни слуг, ни теремных девок не нашлось, только в княгининой палате жалась пара сенных боярынь. Маша, бледная, но спокойная, встала навстречу.

— Уходим, на митрополичий двор, быстро!

Боярыни заскулили.

— Цыц, клуши! Где дочка???

Вот кто в этой заварухе самый спокойный, так это Анька. Даже Иван жмется к матери, а этой все пофиг — не желаю никуда идти и все тут. И даже Машин окрик не помог. Ох, чую, достанется кому подарочек в жены или, хуже того, в тещи…

— В охапку ее! — скомандовал покладнику, и тот сгреб дочку.

Анька немедленно заголосила.

— Цыц! — рявкнул я еще раз, но бесполезно, сирена не выключалась.

Я чуть было не шлепнул дите по попе, но вовремя остановился — лупить надо не ее, а мамок-нянек, избаловавших ребенка.

Так мы и рванули со звуковым спецсигналом по ходам, клетям и переходам — с «чистой», княжеской части на служебную, в безумное хитросплетение прирубов, лесенок, крылечек, «чердаков и теремов», в путаницу коридоров и сеней. Если здесь посторонних нет — выберемся, хрен нас достанут, в этих лабиринтах находники точно потеряются, тут порой блуждали даже опытные слуги!

Кстати, а где они? Ни одного по дороге не попалось! Вот же сучье племя, попрятались! Тут, может, их князя убивать будут, а они как мыши, за печкой! Ох, дайте только выбраться, наведу порядок, мало никому не покажется!

— Что с Василием? — у Маши от быстрого движения хоть немного прорезался румянец.

— Неведомо, — выдохнул я.

В самом деле, где шурин и где его люди? У него же собственный двор как раз между Архангельским собором и Тимофеевскими воротами. И воев с ним человек двести точно было. Пробиться к нему? Нет, нас слишком мало, да с женщинами, да с детьми, да через Соборную площадь — враз переймут.

Среди срубов и бертьяниц на нас выскочили мои рынды Сенька Чарторыйский да Петька Ходкевич, а с ними еще человек десять. Выскочили так резко, что даже Анька икнула и, наконец, замолчала.

— Князь! — радостно завопил Петька, но тут же осекся.

— Воротца, что к Троицкой башне, свободны! — деловито доложил Сенька, крепко стиснувший изукрашенную саблю.

— Вперед! — скомандовал Волк

Наша небольшая ватага двинулась по извилистому коридору меж стенами клетушек и амбарчиков придворных служб.

Удача покинула нас, стоило выйти на первое открытое пространство — от помянутых Куретных ворот валила куча пришлых.

— В круг! — заорал Волк. — Отходим к митрополичьему двору!

Хорошо до него метров сорок, не больше, да вокруг всякого барахла наставлено — бочек, кулей, тележек… Обычный хозяйственный двор, с обычным хозяйственным бардаком.

Но как мы ни рвались, нас прижали к тыну, разделяющему владения светской и духовной власти.

— Юрка, ко мне! — дернул я сына, собравшегося рубиться. — Баб через тын!

К нам подскочил еще Петька, первой перекинули боярыню, следом ей на руки Аньку, пока возились, я заметил, что Маша плачет.

— Ты что?

— Муку рассыпали… — дернула она подбородком в сторону пропоротых кулей.

Хозяюшка, прости господи!

— Давай! — по нашим рукам, как по ступенькам, великая княгиня перебралась под крыло к митрополиту.

Последней почти закинули оставшуюся сенную, она с визгом перелетела тын, мелькнув белыми заголившимися ляжками, на которые никто даже не обратил внимания. Только кусок неизвестно чьего платья остался трепыхаться на верхушке тына.

— Юрка, ты!

— Я с вами! — вцепился в свою сабельку наследник.

— Пришибу!!! — истошно заорал я. — Кто мать защитит???

Вместе с Петькой мы перекинули крайне недовольного Юрка и метнулись в сечу. На меня навалился ловкий парень с растрепаной бородой, но мне повезло смахнуть с него шапку, под которой оказалась идеально лысая башка, настолько не по годам, что я нервно всхрюкнул. А он от внезапного холодка по макушке и моего смеха на мгновенье запнулся, но хватило и этого, чтобы возвратным движением черкануть его по горлу. Он так и завалился, заведя глаза под лоб.

Весы качались в обе стороны: в общую свалку вступали новые люди, то к нам прибивались стражники, то снова теснил супостат, но вдруг я понял, что нас рассекли надвое и Волк остался в другой части.

— Уходи! Уходи! — закричал я ему между взмахами сабли.

— Я с тобой!

— Уходи, к Маше!!!

Но и без приказов нас окончательно раздвинула новая волна, и пришлось узкими переходами и коридорами отступать с боем обратно в терем, через крыльцо в сени, через сени в думную палату.

Мы успели завалить дверь тяжеленными лавками и стояли, запаленно глотая воздух. Понятно, что передышка ненадолго, а потом всех порубят.

Всех, кроме меня — табу.