Путевые чудесные приключения барона Мюнхаузена

Самая короткая и самая приятная для Англичан.

Возвращаясь из Индии, я поехал в Англию через Францию. Как иностранец, я не встретил никаких неприятностей на этом пути. В Кале́ я встретил корабль, с английскими матросами, взятыми в плен. Тотчас же блеснула в моей голове мысль — освободить их от неволи, что я и исполнил следующим образом: приделав себе пару крыльев, в сорок метров длины и двадцать ширины, я поднялся на корабль с первым блеском зари, когда все — даже часовой — спали отчаянным сном. Вколотив на верху трех мачт крепкие крючья, я поднял корабль над водой и понес его в Дувр. Переправа моя продолжалась не более получаса. Не имея больше надобности в крыльях, я подарил их коменданту Дуврского замка, где доселе показывают их, как редкость.

Что же касается французов и пленных англичан, они проснулись за два часа до нашего приезда. Последние тотчас поняли свое положение и, поменявшись местами с первыми, отняли у них все — на этот раз не более, что было взято французами по праву войны.

Глава XVII

Путешествие по океану; открытие дичи внутри тюленя. Чутье Трезора

Во время путешествия в Восточную Индию с капитаном Гамильтоном, я взял с собой любимую ищейку — Трезора. Говоря языком поэзии, эта собака была дороже всех сокровищ мира, потому что она никогда не обманывала меня. Однажды, когда по нашим расчетам мы были не менее, как в трехстах милях от материка, Трезор почувствовал приближение дичи. Я с удивлением наблюдал это около часу, и заметил капитану, что мы должны быть недалеко от земли, потому что моя собака ощущает запах дичи. Все засмеялись; но это нисколько не изменило моего мнения о Трезоре. После долгого спора за и против, я сказал капитану, что гораздо больше верю в нос моей собаки, чем в глаз всякого моряка, и потому предложил пари во сто гиней. Капитан опять засмеялся и, позвав доктора, попросил его пощупать мой пульс. Медик отвечал, что я совершенно здоров. Потом они повели, вполголоса, следующий разговор:

Капитан. Кажется, барон спятил с ума. Я не могу, по чести, принять его пари.

Доктор. Я думаю иначе; он в полном здравом уме, и полагается больше на чутье своей собаки, чем на знание всех морских офицеров. Он, конечно, проиграет, и поделом ему!

Капитан. Неловко выиграть такое пари. Впрочем я попытал бы, если б только он принял назад деньги.

В продолжение этого разговора, Трезор бегал по палубе и обнюхивал все углы, что утвердило меня еще больше в моем мнении. Я опять предложил пари, и оно было принято.

— Идет! Идет! — сказали мы почти вместе, и в тоже время матросы, удившие за бортом , вытащили огромного тюленя. Чтоб собрать жир, они разрезали его на две части, и вдруг из его желудка порхнули шесть пар живых куропаток.

Они там находились уже давно, потому одна сидела на яйцах, а другая прятала под крыльями маленьких детенышей. Капитан задумался, видя, что мой Трезор не способен лгать, когда дело идет о верном понимании его носа. Выиграв пари, я задал морякам обед с куропатками и предложил тост за здоровье всех собачьих носов, и в особенности моего Трезора.

Глава XVIII

Второе путешествие на луну. Описание ее жителей и образа их жизни

Я уж рассказал вам об одном путешествии па луну, за моим серебряным топориком. Случилось мне побывать там и во второй раз; эта поездка была еще забавнее; я пробыл здесь очень долго и намерен сообщить все, что я видел.

По просьбе одного дальнего родственника, который утверждал, что есть народ именно такой, как описал его Гулливер в царстве Бродиньяки, я отправился на поиск лилипутов. Что до меня, я всегда считал этот рассказ баснословным; впрочем, чтоб исполнить волю своею родича, назначившего меня своим наследником, я поплыл в южное море, не встретив на дороге ничего замечательного.

Через три недели, когда мы миновали, остров Отаити, нас застиг необычайный ураган; одним порывом подняло наш корабль, по крайней мере, на тысячу миль над океаном, и мы около шести недель носились выше облаков. Наконец мы открыли обширную землю, окруженную лучами, круглую и светлую; причалив к превосходному порту, мы вышли на берег, и увидали, что земля обитаемая. Внизу под нами виднелась другая планета, покрытая горами, реками, лесом, городами и прочим; это была та самая земля, на которой мы живем. Обитатели открытой нами планеты были люди колоссального роста; они разъезжали на громадных трехголовых коршунах. Чтоб составить некоторое понятие об этих птицах, я должен сказать вам, что каждое крыло у них шесть раз больше, чем коренной парус нашего корабля. Так вместо лошадей, как мы, обыкновенно, ездим, великаны луны (эта планета была луна), — ездили на птицах. Царь их вел войну с солнцем, и предложил мне вступить в его войско, по я решительно отказался. Все в этом странном мире необыкновенного размера: простая муха больше всякого из наших кораблей; войну они ведут редисками — это главное их орудие, которое они употребляют вместо копий; раненные немедленно умирают. Щиты у них сделаны из грибов, а стрелы из верхних кончиков спаржи. Сюда приезжают торговать жители звезды — Северной Медведицы. Фигура их очень интересная; лицо — шириной с хорошую бочку; глаза — в подбородке, ниже носа; у них нет ресниц, и они покрывают глаза, во время сна языками: рост их не менее двадцати футов высоты. Что же касается до обитателей луны, они еще выше, — около тридцати шести футов; они называются не людьми, а кухмистерами, потому что приготовляют свою пищу не иначе, как на огне, и притом едят ее не так, как мы: вероятно, ради сбережения времени, чтоб не тратить его попусту за обедами и ужинами, они открывают левый бок и разом кладут ее в желудок, в следующий месяц и в тот же день они повторяют тот же прием. Выходит, что каждый из них ест только двенадцать раз в год. Я думаю что это самая лучшая метода для больших обжор и эпикурейцев.

На луне живет только один пол людей и других животных; все они родятся из деревьев разной величины и свойства. То дерево, которое производит кухмистеров, самое красивое и стройное, ветви его прямые, листья красноватые, плод заключает в себе семена или кости не менее двух туазов величиной. Когда они созревают, что узнается с переменой цвета, их бережно собирают и хранят. Когда нужно, чтоб из семени вышло живое существо, его бросают в кипяток, через несколько минуть является животное.

Природа наделила их умом для разных предприятий, и каждому зерну наперед определила его назначение. Из одного образуется воин, из другого философ, из третьего законовед, из четвертого пахарь и т. д., и каждый из них действует только в своей сфере.

Когда они стареют, смерти не знают, но превращаются в воздух и исчезают подобно дыму. Что же до питья, они ничего не пьют, и дышат, вместо легких, волосами. У них по одному пальцу на каждой руке, также действуют, как мы своей пятерней. Головы они свертывают под правую мышку, и когда путешествуют, или предпринимают какое нибудь трудное дело, они оставляют их дома, потому что могут советоваться с головой на всяком расстоянии: это обыкновенная их манера. И когда люди старшие или сановные желают знать, что делается вдали от них, между народом, сами они остаются у себя, а голову посылают на посылки; она невидимкой ходит везде, и разузнает разные происшествия.

Желудки у них складываются, как наши дорожные мешки; и когда они не нужны им они оставляют их, как мы оставляем шляпы и перчатки. Одежды они не носят никакой, потому что не боятся ни холоду, ни стыда.

Но что всего занимательнее, лунатики вынимают глаза, как стекла из подзорных трубок, и могут видеть ими, держат ли их в руке или в подбородке. И если, на случай, потеряют, могут заменить их покупными. Поэтому на луне главная торговля — глазная; все улицы и лавки завалены этим товаром. Мода постоянно изменяется; нынче носят голубые глаза, завтра желтые. Знаю, что все это покажется странным, но если хоть тень сомнения останется на вашей душе, съездите сами на луну и тогда убедитесь, что рассказ мой справедлив, как сущая правда.

Глава XIX

Сон Барона в пушке и опасное положение его

Первое мое посещение Англии было в эпоху покойного короля. Здесь я имел случай осмотреть все лучшие города и разослать моими друзьям в Гамбурге много дорогих вещей. На возвратном пути я посетил башню Уорф; солнце здесь так палило и я так устал, что принужден был, для отдыха, спрятаться в одну пушку, где преспокойно и уснул. Это было 4 июня, когда здесь празднуется какая-то давнишняя победа. Ровно в час пополудни, нисколько не подозревая своего опасного положения, пушка выстрелила, и я в одну секунду очутился на другой стороне реки, упав на стог сена. Здесь я продолжали спать тем же глубоким сном, до тех пор, пока хозяин не повез продавать свое сено на рынок. Уже здесь разбудили меня вилами, которыми стали разворочивать стог. Пробуждение мое, конечно, было не совсем приятное, потому что удар пришелся по ребру. Вскочив, я спросонок упал на хозяина, сломав ему шею, но не повредив себе. Потом, к крайнему моему утешению, я узнал, что это был дурной человек, и купец-кулак, стараясь купить все дешево, а продать, как можно дороже.

Глава XX

Путешествие Барона в горе Этне. Знакомство его с Вулканом. Пребывание внутри кита и кругосветное плавание

С особенным удовольствием я читал путешествие Брайдона в Сицилию; ему же обязан желанием посетить гору Этну. Как я приехал сюда — это вовсе не любопытно. Через три или четыре дня, по приезде, я поднялся на вулкан, с тем, чтоб осмотреть его внутренние части, т. е. спуститься в самое жерло. Предприятие, разумеется, богатырское, но надо же было когда нибудь узнать, что там делается. Вершина Этны так подробно описана, что я не стану говорить о ней; вероятно, вы знаете ее не хуже меня. Осмотрев края кратера, очень широкого и похожего на воронку, я начал думать, как бы спуститься вниз. На этот раз, ничего не пришло на ум лучшего, как спрыгнуть туда со всех ног, что я и сделал. Тотчас же я почувствовал необычайный жар; со всех сторон валился на меня пепел и горячие уголья. Это замедлило мой полет; тяжесть, однако ж, превозмогла и я скоро был в самой сердцевине вулкана, среди раздирающего шума и крика, смешанного с проклятии. Очнувшись и оправившись от страху и боли, я оглянул кругом себя. Вообразите мое удивление, когда я увидел себя в обществе Вулкана и Циклопа; три недели они ссорились, из-за власти и управления, что сопровождалось всеобщим потрясением земного шара. Впрочем приход мой помирил их, и сам Вулкан — очень любезный джентльмен — приложил пластырь к моим ранам, отчего они немедленно и зажили. Потом он угостил меня прохладительными напитками, нектаром и винами, какие подаются на стол только богам и богиням. После этой прелестно-адской закуски, Циклоп приказал Венере обласкать меня, как заезжего странника. Нельзя описать красоты комнаты и роскоши кровати, на которой я отдыхал. Разве только гурии да Султанские жены спят так превосходно, как я провел первую ночь в царстве Вулкана.

Он очень обстоятельно познакомил меня с Этной. «То что вы, простые смертные, — сказал он, — называете землетрясением, ничто иное, как пепел, выбрасываемый из моей печи. В наказание своевольных подданных, я бросаю в них горячим угольем и золой; отражая ее и не смея обратить на меня, они выкидывают ее на поверхность земли с такой силой, что некоторые камни, вылетают из жерла Этны или Везувия, и падают близ Москвы или Константинополя; вы, сдуру, называете эти осколки аэростотами, и думаете, что они низвергаются сверху. Нет ни одной простой вещи, чтоб ваши ученые колпаки не запутали ее разными теоретическим вздором.»

Дальше он уверяли меня, что гора Везувий была некогда его особенным дворцом, в которыми есть сообщение под водой, на пространстве трехсот пятидесяти миль.

Обласканный и любимый, я продолжал быть особенно любезными си Венерой; но Вулкану эта вежливость не понравилась, и он очень грубо наказал меня. Однажды пригласив в свой кабинет пить чай и послушать музыки (двести молотов били в медные наковальни — и это у Циклопов называется оперой;) я пришел и, по обыкновению, нагнувшись поцеловать руку у его верной супруги, вдруг был озадачен громовыми ударами в спину, шею и затылок. Оказалось, что коварный Вулкан приказал отделать меня молотками. Потом, обратившись ко мне, он сказал: «неблагодарный смертный, возвратись, откуда пришел,» и затем дал мне такого дюжего толчка, что я вылетел в море.

Что было со мной потом — ничего не помню; но, опамятавшись, я плыл по безбрежным водам, освещенным солнечными лучами. Немножко было холодно, после кратера Этны, но лихорадки не случилось. Вскоре затем, я увидел громадное белое тело, плывшее навстречу мне; это была ледяная глыба. Осмотрев ее кругом, я взобрался на самую верхушку, и не видя нигде твердой земли, предался двойному отчаянию. Впрочем, к ночи я увидел корабль, который шел очень быстро; когда он поравнялся со мной, я закричал ему по-немецки, а мне отвечали по-голландски. Тогда я спустился в море и, по веревке, взошел на палубу. Допросив их, где они были, я узнал, — что в великом южном океане. Теперь было ясно, что я из горы Этны через центр земли, был выброшен в индийское море. Надеюсь, что никто, и самый Кук, не совершал такого быстрого и наставительного путешествия.

Я освежился и пошел спать. Голландцы очень грубый народ. Рассказав им о своем путешествии в жерло горы Этны, я заметил, что некоторые из них, и в особенности капитан, судя по его гримасам, усомнились в достоверности моего рассказа. Впрочем из уважения к их гостеприимству, я проглотил оскорбление.

На вопрос мой — «куда они едут?» — капитан отвечал — «на поиск новых открытий. И если, — прибавил он, — история ваша справедлива, то проход открыт, и мы бесполезно возвратимся на родину.» Корабль шел тем самым путем, где некогда плыл знаменитый Кук, и на другой день мы пристали к Ботани-Бэ. Я отнюдь не посоветовал бы англичанам ссылать сюда преступников и наказывать их ссылкой; жизнь на этом острове, скорее может быть наградой людей порядочных, потому что природа — богатая и великолепная.

Здесь мы пробыли только три дня, а на четвертый застигла нас ужасная буря, разметавшая корабли, поломавшая мачты и кормы. И что всего хуже, она упала прямо на ящик, в котором хранился компас, разбитый в дребезги. Известно, как велико это несчастье на море; теперь быль потерян наш путь. Наконец буря стихла, но ее сменил резкий ветер, под которым мы делали, по крайней мере, сорок узлов в час; такое плавание продолжалось шесть дней. Наконец кругом нас все стало изменяться; зеленые воды приняли беловатый цвет; на обоняние повеяло ароматическим запахом, и скоро открылись берега; мы вошли в очень хороший порт, и ступили на землю, текущую медом и молоком. Оказалось, что это быль остров, состоявший из одного сыра. Можете представить, с каким наслаждением любители этого кушанья бросились к нему, и как они были рады такой неожиданной находке. Что до меня, я сыру не люблю, и потому не способен был разделять их восторга. Жители этого острова очень многочисленны, и они питаются одним сыром, которого каждую ночь вырастает столько, сколько им нужно на день. Здесь же мы нашли очень много винограду, но странно, что грозди его, вместо вина, точились молоком. Физиономия обитателей была очень комическая, совершенно на оборот нашей; рост их — не менее девяти футов высоты; три ноги и одна рука. Вообще же они очень красивы, с одним рогом на лбу, и когда дело доходит до драки, сражаются на рогах с удивительной ловкостью. Они не ходят, а плавают в молоке, как мы гуляем по зеленому лугу.

На том же острове, во время прогулок, мы открыли семнадцать молочных рек, и десять — сладчайшего ликера. Многие из матросов, по жадности, так напились, что попа́дали в эту жидкость и утонули.

На тридцать восьмой день нашего странствия мы подъехали к противоположной стороне. Здесь мы встретили неизвестное нам растение — маньолию, огромного размера, а на нем всевозможные фрукты — груши, яблоки, абрикосы и тысячи других, совершенно нового вкуса. На этих растениях были птичьи гнезда необыкновенной величины. Так одно было в окружности в два раза больше купола Св. Петра в Риме. Оно было свито из древесных ветвей, очень искусно сплетенных. В гнезде лежало до пятисот яиц, из которых каждое было величиной с большое колесо. Открыв одно с великим усилием, мы увидали бесперого птенца, очень изящной формы. Едва мы выпустили его на волю, как мать его — здоровенная птица, схвативши нашего капитана в когти, подняла его к облакам и потом бросила вниз; к счастью он упал в море, но возвратился на корабль без зубов, потому что эта свирепая птица выбила их крыльями, когда несла его вверх.

На обратном пути, мы взяли другое направление и видели множество новых интересных предметов. Между прочим, мы застрелили двух диких кабанов; у каждого торчал один рог между глазами, почти так же, как у жителей упомянутого острова. Потом мы осведомились, что этих зверей можно обучать для верховой езды и вешать на их рога до пятидесяти пудов какой угодно клади.

Мимоходом, около одной отмели, мы заметили трех людей, повешенных за ноги. Расспросив, я узнал, что это были три путешественника, наказанные за то, что, возвратившись домой, обманули своих друзей, рассказав им о небывалых вещах. Впрочем это дело не касалось меня; я ограничиваюсь всегда одними фактами.

Прибыв на корабль, мы отчалили; едва отъехали от берега, как к крайнему нашему изумлению, дерева начали кланяться нам; каждое из них, мерным тактом: наклонилось два раза в пояс, и потом все выпрямились по-прежнему. Нельзя было не подумать, что посещение наше было приятно им.

Путешествуя без компаса, мы вошли в море, которое показалось нам почти черного цвета. Попробовав его воду, мы нашли ее превосходнейшим вином, и с трудом оторвали матросов от дарового напитка. Через несколько часов окружили нас киты и другие животные необычайной величины; особенно один из них был колоссальной меры. Мы наехали прямо на него, и это чудовище втянуло наш корабль, со всеми его снарядами, в свою широкую пасть; потом, разинув ее еще шире и забрав в нее целое озеро воды, проглотило нас совершенно. Легко вообразить, что это было за брюхо, когда корабль наш, с мачтами и парусами, поместился в нем так удобно, как будто мы стояли на якоре в спокойном порту. Температура была теплая и не совсем удобная для дыхания. На дне этого урода-желудка валялись якоря, канаты, лодки, шлюпки и несколько разбитых или полусгнивших кораблей; все это было проглочено страшным животным. Темнота была непроглядная — ни солнца, ни месяца; только в каком-то углу мерцала бледная лампа. Каждый день нас качало сильным приливом и заносило песком. Животное с каждым глотком воды забирало ее не меньше Женевского озера, а это озеро, как вы знаете, тридцать миль в окружности. На другой день, когда корабль сидел на мели, мы с капитаном сошли с него, засветив фонари. Прогулка наша внутри кита была самая занимательная; мы встретили людей всех наций, на площади, очень похожей на Вандомскую. Здесь толпилось народу тысяч десять; шло совещание, как бы выйти на свет божий из этой темной пропасти; некоторые оставались здесь по несколько лет. Между ними были дети, никогда не видевшие ни солнца, ни земли. В ту самую минуту, как начался жаркий диспут, животное почувствовало жажду и глотнуло воды; поток ее был так быстр и глубок, что мы принуждены были, сломя голову, бежать по домам, иначе рисковали захлебнуться или потонуть. Дождавшись нового отлива, мы положили общим советом — связать две большие мачты, и когда наша тюрьма разинет свою пасть, немедленно пропустить их в ее глотку, чтоб она не закрылась. Задумано и сделано. Сотня коренастых людей была выбрана для этой работы. Как только животное растворило рот, мы поставили свой снаряд так, что верхний конец его был воткнут в нёбо, а нижний — в язык. Таким образом распахнув рот кита, мы дождались прилива и вышли на небольших лодках в открытое море. Дневной свет, после трехмесячного заключения в гнилом воздухе и совершенной темноте, обрадовал наш взор невыразимо. Когда мы все освободились от этого всемирного обжоры, корабли наши составили вместе огромной флот — всех наций и самых разнообразных флагов.

Мачты мы оставили во рту у него за тем, чтоб предупредить на будущее время других от этой ужасной бездны. Первым нашим вопросом было: «в какой части света мы находимся? После разных наблюдений, я решил, что мы плавали среди Каспийского моря; оно было известно мне лучше, чем другим. Как мы попали в него — это непостижимо, потому что оно не имеет сообщений с другими водами. Впрочем один из обитателей Сырного Острова доказал мне, что животное провело нас сюда подземными ходом. Как только я вышел на берег, на меня бросился молодой медвежонок; но я, не дав ему распустить когтей, схватил его руками и так сжал, что он заревел отчаянно и испустил дух. Вы, пожалуй, улыбнетесь над этим подвигом, но это таки было, и я не могу изменить факта.

Отсюда я опять отправился в Петербург. Здесь все изменилось, в несколько лет, как будто я попал в другой город и к другому народу. Поразведав у разумных людей, что значит эта перемена, я узнал, что старый царь умер, а новый сел на престол. Первый был угрюмый чудак, правивший народом не столько по правилам головы и сердца, сколько по правилам своего расстроенного желудка. И так как желудок его страдал постоянными припадками, в особенности дурным пищеварением, то каждый симптом царского брюха был истинным несчастьем для народа. Напротив, другой властитель пользовался полным здоровьем, и в империи его все было весело и в порядке. Чтоб понять этот странный темперамент России, надо знать, что в ней только один царь живет, думает и говорит, а все прочие только смотрят на него и передразнивают. Кто любит фарсы и комедии, тому я советую съездить в Россию и познакомиться с Зимним дворцом. Это превосходнейший балаган фигляров в целом мире.

На этот раз я в Петербурге ничего не сделал, кроме посещения академии наук. Представьте, что здесь рассуждают ногами, а ходят головами. Впрочем, ученое общество очень малое. Оно состоит большею частью из нашей кочующей братии, продажных немцев.

Возвратившись в Англию я был представлен Роберту Пилю; он, как первый министр, ввел меня во дворец королевы, где я рассказал все свои похождения, в присутствии пятидесяти лордов, и за то получил орден подвязки. Вот где истина не пропадает даром!

Глава XXI

Прогулка на орле по земному шару

Возник у меня фамильный спор с одним дальним родственником, спор очень важный, и я должен был посетить его на острове Танете. Ожидая окончания процесса, я в то же время пользовался прекрасной погодой и предпринимал утренние прогулки. Заметив однажды черный предмет на вершине высокой горы, я решился подойти к нему, и увидел развалины древнего храма. Они сильно подстрекнули мое любопытство: следы величия и роскошной архитектуры явно показывали, что здесь некогда кипела широкая жизнь. Пораздумав о разрушительной силе времени, я не мог удержаться от слез над этими бренными остатками. Рассуждая о мимолетной гибели всего существующего под луной, я обошел несколько раз вокруг эти развалины. На восточной стороне их уцелели остатки высокой башни, отененной плющом, с плоской кровлей и около сорока футов высоты. Осмотрев ее внимательно, я захотел взлезть на ее вершину, предполагая, что вид с нее будет самый восхитительный. Одушевленный этим желанием я, цепляясь за нити плюща, достиг цели, хоть и не во всем безопасно. Платформа была покрыта свежей зеленью, а посредине виднелась пропасть. Насладившись грандиозной сценой окружающей природы, ясной, живописной и разнообразной, у меня родилось новое желание спуститься вниз, чтоб измерить глубину бездны, которая, вероятно, соединялась с каким-нибудь подземным проходом; но не имея веревки, я не знал, как сойти туда. Перебрав в голове все возможный средства, я бросил камень вниз и стал прислушиваться к эху. Звук долго раздавался, переливаясь в тысячи различных тонов. Слушая его, я вдруг увидел огромного орла, вылетевшего оттуда с необычайной быстротой; не знаю как, но я мгновенно очутился на его спине, и он, расправив свои чудовищные крылья, понес меня на воздух. Ухватившись за его шею, я находил путешествие безопасным и даже приятным. Пролетая мимо горы Моргата, мы встретились с охотником; он выстрелил в орла, и отбил мне пятку у сапога, но не ранил. Отсюда орел полетел на Гибралтарскую скалу, и только что хотел присесть на вершине ее, как раздался залп ружейных ударов: пули свистели над моей головой и градом сыпались из-под перьев птицы: но и здесь мы остались невредимы. Поднявшись немедленно, орел пустился по атлантическому океану, и, поровнявшись с Венсенскими лесами во Франции, быстро упал вниз. Здесь я рисковал перевернуться через его голову и ушибиться до смерти. К счастью, орел сел на высокое дерево, и я имел время оправиться. Не желая подвергаться опасности, я решился освободиться от него, при более удобном случае, когда он поднимется на Альпийские горы или сядет на равное место. Отдохнув нисколько минут, он облетел кругом леса и так громко закричал, что крик его можно было слышать по ту сторону канала.

Вдруг навстречу ему пролетел другой орел; он взглянул на меня с явным неудовольствием; после обычных приветствий и какого-то немого, но понятного им языка, они помчались по одному направленно.

Через два часа перед нами открылась снежная вершина горы-гиганта, с великолепными окрестностями. Орлы опустились на вершину, и я скоро догадался, что это был Мон-Блан. День был ясный и тихий, как сон ребенка. Под нами раскидывались села, фермы, реки, цепи гор, долины, озера, дороги, стада и охотники, и все это сливалось в одну стройную и яркую панораму. Вдали на севере виднелся Швейцарский оберланд, с его прелестными деревушками; к югу — Итальянские равнины, роскошные, как Персидские ковры; направо и налево — ряды гранитных скал, обильная растительность и шумные водопады. Женевское озеро, как изумруд в эмали, горело чудным цветом, так что лучше и богаче этой картины я ничего не видел от роду.

Когда я отдохнул и насладился бесподобным видом, орлы собрались в новый путь; они понеслись к Тенерифскому пику. На Мон-Блане я не мог оставить своего возницу, потому что без проводника невозможно было спуститься вниз; здесь тоже не видел никакого средства. Между тем, орлы, видимо утомленные и, под влиянием сильного солнечного жара, заснули; я не замедлил последовать их примеру. Когда солнце закатилось за горизонт и настали прохладные сумерки, я проснулся. Спутники мои уже давно пробудились; взмахнув крыльями и вытянув шеи, они направились к южной Америке. Луна освещала океан, и я любовался зрелищем бесчисленного множества островов, рассеянных по дороге. На рассвете мы достигли твердой земли и спустились на темя очень высокой горы. В ту самую минуту, месяц, прорезав дымчатые облака, скользнул палевым светом, и я увидел род кустарника, покрытого плодами, похожими на ягоды; орлы пожирали их с жадностью. Я старался распознать, где мы находимся, но туманы и облака затеняли все глубоким мраком; и что особенно было неприятно, кругом нас, на самом близком расстоянии, раздавался потрясающий вой диких зверей. С первыми лучами утра, когда сделалось ясно, я подошел к загадочным плодам и, вынув нож, отрезал себе кусочек. И что же? Это был жареный бык, в небольших котлетах; я попробовал и нашел их превосходными. Нарезав нисколько ломтей, я спрятал их в карман, где отыскалась корка хлеба, взятая с Моргата, две или три пули, попавшие сюда на Гибралтарской скале. Завтрак мой был вкусней царского. Затем я отрезал еще два больших куска и, перевязав их ниткой, повесил на шею орла для сбережения.Уложив провизию, я увидел другой плод, вроде надутого пузыря; проколов его ножичком, я заметил влагу, подобную Голландскому джину; она потекла широкой струей, и чудесно утолила мою жажду.

Пока мои орлы отдыхали, я успел сделать очень хорошую прогулку. Недалеко было озеро, окаймленное густым лесом; желая осведомиться, что здесь было интересного, я пошел к его берегу. Воды озера искрились оранжевым цветом; на них плавали растения с огромными листами. Здесь я в первый раз увидел знаменитый цветок-Викторию. Это открытие принадлежит, без сомнения, мне, но я вовсе не думал прославиться, как ботаник, и потому оставил дело без внимания. Между тем, взобравшись на этот цветок, я нашел, что листы его очень тверды; из них я устроил себе зонтик, который уже давно был нужен мне, от дождя и жару.

Возвратившись к орлам, я заметил, что они с нетерпением ожидали меня. Когда я сел на свое место, накрывшись новым зонтиком, они немедленно поднялись, и, кажется, вовсе не заметили прибавленной ноши. В полчаса — не больше — мы миновали Мексиканский оазис и влетели в северную Америку. Еще несколько минут, и перед нами раскинулись белые полярные пустыни, которым я обрадовался, посетив их во второй раз. В стороне я увидел памятник, поставленный мной, если вы помните, во время моего первого путешествия.

Прежде чем, мы достигли ледовитого океана, холод начал беспокоить меня. Вспомнив, что со мной есть крепкий напиток, я глотнул его и совершенно согрелся. Около Гудзонова залива, мы встретили множество кораблей и Индейцев, спешивших с товарами к торговому порту.

В это время я так привык к своему орлу, что сидел на нем, как в креслах, и озирал окрестные предметы с невозмутимым спокойствием. Рукам моим было тепло, потому что я прятал их в перья; если уставал, ложился на шею орла и даже иногда решался вздремнуть в этом положении.

Под 79 градусом орлы стали лететь с особенной быстротой; я думаю затем, чтоб согреться от холоду. Но вот несчастье, о котором я и теперь не могу вспомнить без лихорадочного трепета. Когда уже не было видно ни земли, ни жизни, орлы, разлетавшись очень быстро, ударились головой о прозрачное тело; это было облако, замороженное холодом, и твердое, как камень.

Казалось, мы должны были неминуемо погибнуть. Но чувство опасности и ловкость моего положения дали мне возможность спасти моих спутников; когда они обмерли от ушиба, я ухватился за крылья первого и, распустив их, упал вниз, как будто на веревке. Я был очень доволен тем, что успел расплатиться долгом с обязательной птицей; она, не более как в три дня, пронесла меня по всему земному шару и дала случай видеть много замечательных вещей.

На снегах ледовитого моря мы провели нисколько минут. Я еще хотел попробовать отыскать арктический путь, что с давних времен занимал мою мысль. Но увидев, что льды громоздились сплошными массами и от холода все сжималось и замирало, я оставил предприятие до другого случая. Между тем орлы, накормленные и напоенные досыта, благодаря старому запасу провизии, готовы были воротиться назад. И через нисколько часов мы были на той же башне, с которой понеслись в воздушное путешествие.

Навестив моих друзей, я рассказал им о своих похождениях. Изумление выражалось на каждом лице; они искренне поздравили меня со счастливым приездом; весь вечер был отдан самой приятной беседе и лестным похвалам моего мужества и отваги.

Глава XXII

Сборы и приготовления Барона к путешествию по внутренней Африке

Все что я сказал прежде — это евангельская истина; и если б кто осмелился заподозрить меня во лжи, я готов драться с ним на каком угодно оружии. Да, я заставлю его раскаяться в дерзости и признать непогрешимость моего рассказа. Конечно, у меня есть ошибки в числах, в названии местностей, но общий тон повести — безукоризненная правда. Да ведь задача историка или путешественника не в подробностях — это мелочи, педантизм ученой спеси, — но в идее. Поэтому клянусь и исповедую, что в моем рассказе есть истина, но только на свой лад и другого характера.

Приехав в Англию осенью, — когда жители Лондона, не поглощенные лавками, биржей и пристанью, скучают больше ледовитых медведей, я стал приискивать себе дело, чтоб не застрелиться от зевоты. Дело явилось; у меня родилось желание побывать во внутренних частях Африки, и это желайте томило меня и день и ночь. В самом деле, где же можно сделать лучшие открытия, как не в стране песков и знойного бесплодия. С этой целью я стал добиваться содействия правительства, чтоб наследовать источник Нила, и если возможно покорить все области под экватором. Наперед я знал, что эта идея понравится лордам; они очень любят подбирать к своим рукам дикие народы и, под предлогом какой-то цивилизации, обдирают их, как липку. Это я заметил мимоходом. Дело в том, что мой план был принят и, кажется, был принят особенно потому, что когда я докладывал его королеве, она зевала от скуки, а за ней зевали и министры; вероятно, чтоб отвязаться от меня, они махнули рукой и приказали мне дать корабль, экипаж и сто тысяч фунтов стерлингов.

Но этого было мало; мне нужен был ученый товарищ, который бы говорил на всех Африканских языках. В Ирландской улице, в одном из захолустий Лондона, жил некто Гиларо Фростикос, граматик, лингвист и философ. Узнав от одной старой прачки о таком сокровище, я явился к нему, без всякой баронской церемонии. Ко мне вышел человек с всклокоченной бородой, немытый и нечесаный, по крайней мере со дня его свадьбы, — с толстым брюхом, признаком высокой души и нежнейшего сердца. На красных щеках, заплывших жиром, была заметна бурная страсть к чистому джину и крепкому пиву. В глазах у него было что-то восклицательное, как междометие. Раскланявшись, я объяснил ему причину моего визита. Лингвист и философ, не дождавшись моего предисловия, заговорил вдруг на пяти разных языках, из чего я понял только одно последнее слово. Я попросил его объясниться по-английски или по-немецки; оказалось, что он не говорил ни на одном чистом языке, а употреблял разную смесь диалектов. Впрочем затруднение было побеждено, и мы стали объясняться мимикой. Расхвалив мою идею, Фростикос начал доказывать всю трудность исполнения ее, все предстоящие опасности. Желая покончить дело разом, я намекнул, что на моем корабле будет бочка джину, — и убедил его совершенно. Он согласился ехать в качестве толмача и товарища.

На другой день пришел ко мне один молодой лорд, сын богатой и древней фамилии, известной особенно тем, что она не сделала нигде и никогда ничего хорошего. Он просили меня присоединить его к нашему обществу, на что я не имел никаких возражений. Он отправлялся искать золота и бриллиантов в окрестностях Томбукту и, начитавшись восточных сказок, мечтал о какой-то короне в царстве Моталамбута. Все же лучше, подумал я, в Африке, чем в доме сумасшедших. Подумав это, я просил юного лорда явиться на корабль. 3 июня мы вышли в море.

Глава XXIII

Кораблекрушение у Гвинейского берега и наказание торгашей человеческим мясом.

До Гвинейского берега мы не встретили ничего замечательного; но миновав его, увидали высокий прозрачный холм, на открытом море. Солнце играло на его блестящей поверхности так ярко, что трудно было наблюдать явление. Оказалось, что это был громадный ледяной остров, тем больше удивительный, что он плыл в тропическом море. Мы решились избежать опасного столкновения с ним, но напрасно. В одиннадцать часов ночи подул свежий ветер, сделалось темно, и мы прямо наткнулись на снежную глыбу. Кораблекрушение было ужасное. Мачты, канаты, паруса, борта — все затрещало, лопалось и уничтожалось; экипаж пришел в отчаяние. Чтоб восстановить порядок, я приказал молчать и слушаться меня. В нисколько минут корабль наполовину был затоплен водой; ледяная масса, сорвавшись сверху, упала на палубу и перебила больше половины пассажиров. Нечего было терять время; я поднялся на вершину мачты и успел ввести корабль в самую середину льда. За мной последовал и остальной экипаж, и мы все спаслись от гибели, перебравшись на вершину острова.

Восход солнца открыл перед нами ужасную картину; корабль окружен был со всех сторон ледяными массами и представлял самое жалкое зрелище. Рассудив, что надо делать — мы решились перетащить с него всю провизию, оружие, лодки и все, что было необходимо для нашего путешествия. Теперь оставалось увести его домой, как это ни было трудно. Воспользовавшись попутным ветром, мы распустили на его вершине паруса, обратив в них все, что было можно, — плащи, одеяла, панталоны и даже рубашки. Ветер стоял благоприятный, и мы несколько недель шли в таком виде к южному мысу.

Недалеко от него мы повстречали флот негров, судя по их черной коже и дикому выражению лиц. Эти варвары успели отбить нисколько кораблей у европейцев в Гвинейском порту; познакомившись с удобствами образованной наций, они основали колонии на вновь открытых островах, близ южного полюса; здесь они завели плантации, какие только могли привиться в холодном климате. Так-как сами негры, дети жаркой страны, не могли привыкнуть к полярному холоду, то они задумали адский план — покупать христиан и заставлять их работать на себя. С этим намерением они воровали, брали в плен и покупали белых людей, жен и детей; нагружая корабли человеческим мясом, они продавали его плантаторам, а эти палачи обращали несчастных в вечное рабство. Волосы дыбом становятся, когда слушаешь, какие истязания и муки несут эти несчастные в руках алчных торгашей.

Узнав об этом, я решился наказать злодеев. Помимо открытой силы не было возможности уничтожить этот отвратительный торг человеческими костями и телом, потому что у негров был предрассудок, что белые люди не имеют души. Мы решились атаковать разбойников, и скоро нагнали их. Бой продолжался недолго; мы забросали их глыбами льда и снега, и спасли несчастных пленников, а тиранов их побросали в воду. Освобожденные плакали от радости, и мы были довольны тем, что могли возвратить их отечеству, утешить их жен и детей.

Глава XXIV

Опасное прохождение Африканских пустынь и приход Барона в царство дикарей

Прибыв благополучно к мысу Доброй Надежды, я приказал немедленно снарядить караван и двинуться в сердце Африки. Голландское правительство, благодаря его гостеприимству, оказало нам всевозможную помощь в этой экспедиции, — предложило превосходного вина и вообще было очень обязательно. Подвигаясь к северу, мы видели по дороге плодоносные земли, богатую растительность; дикие племена, уже знакомые с европейцами, пропускали нас дружелюбно. Но все это изменилось, когда мы проникли в самый центр Африки.

Путешествуя по направленно компаса и звезд, мы с каждыми днем видели более пустынные степи, и по ночам принуждены были укрываться в пещерах от диких зверей. Однажды, между холмами мы услышали ужасный вой львов, который, подобно раскатам грома, раздавался по скалами. Казалось, что это место было общим свиданием этих диких животных; целый день мы шли с большой осторожностью, не отдаляясь от каравана далее пистолетного выстрела. Ночью мы раскидывали палатки и укрепляли их, подобно военному стану. Только что мы расположились спать, как кругом нас загремела оглушительная серенада, по крайней мере, тысячи львов; они оцепили наш лагерь со всех сторон и приближались мерным шагом. Скот наш трепетал от страха. Я приказал своим товарищам стать поди ружье и не стрелять впредь до моего приказания. Потом взяв доброе количество смолы, я посыпал ее сплошным слоем кругом лагеря, и по этому слою рассеял порох зигзагами. Между теми львы подходили ближе и ближе. Вероятно они чувствовали, что их ждет засада, и потому подвигались очень медленно. Едва они перешагнули, в одно время со всех сторон, за черту моего смоляного снаряда, и уткнули в него свои носы, обнюхивая, как кровь, взрывая лапами и свирепея, по мере приближения к добыче. В ту самую минуту, как они готовы были броситься на нас, я поджег порох; взрыв раздался, и испуганный животные, с обожженными мордами, с горящими гривами и хвостами, пустились бежать. Тогда я скомандовал общий залп и погоню; мы преследовали их по лесам около двух суток, истребив всех до одного. Затем, мы уж больше не слышали воя зверей; наш караван навел общий ужас на все четвероногое царство.

Наконец мы пришли на пределы безмерной пустыни, которая, как океан, расходилась на все стороны от нас. Ни дерева, ни былинки, не было видно; но все сливалось в беспредельную песчаную степь, подернутую золотой пылью и блестками перлов.