Князь Федор. Русь и Орда

— Ал-л-ла-а-а-а…

Крик тяжелораненых буквально оглушил мурзу; дротики на короткой дистанции причинили куда больший вред, чем стрелы — вблизи Ихсан-бея практически не осталось способных драться нукеров. Да и те замерли на месте, парализованные ужасом перед зловещими ушкуйниками — чей боевой клич знаком булгарам, как предвестник скорой гибели… Тогда мурза, обнажив саблю, отчаянно стегнул коня плетью, посылая его на уруса — только-только вступившего на тропу!

Ихсан по-молодецки крутанул клинок, рассчитывая одним точным, выверенным ударом распластать врага до самого пояса — показав булгарам пример того, как должно драться настоящим мужчинам! Но противник легко отскочил в сторону, спрятавшись за древесным стволом; дорогая булатная сабля лишь со свистом рассекла воздух… А в следующий миг набежавший слева ушкуйник одним точным, выверенным выпадом вонзил в живот мурзы широкий наконечник рогатины. Накоротке, в ближнем бою ее длины оказалось вполне достаточно, чтобы ссадить татарского всадника с коня…

Жизнь стремительно покинула главу ханского посольства — так же стремительно, как бежала кровь из глубокой и широкой раны, оставленной копьем повольника. И потому Ихсан-бей уже не мог увидеть, как быстро и бесславно гибнут оставшиеся нукеры под топорами урусов да на их рогатинах… Булгары были столь напуганы нападением речных разбойников, что не смогли даже толком драться за свои жизни!

Когда же все кончилось, тело мурзы грубо перевернули с живота на спину — и кратко взглянув в остекленевшие глаза мертвеца, грубо сорвали с шеи золотую посольскую пайцзу.

— Переплавим… Браты! Все, что с мертвяков возьмете, да подарки с обоза — себе ничего не оставляем, на торг Новгородский свезем! Пусть там гости ганзейские покупают у нас восточные диковинки — а мы, так и быть, и с простым серебришком погулеваним!

Еще раз взглянув на тело мертвого мурзы, рослый, широкоплечий ушкуйник зло сплюнул:

— Ну что, булгарин, забыли вы про дань? Ну нешто, мы свое и так возьмем…

— Атаман! А что с телами?

Атаман Иван Буслай, заранее прознавший про посольство из Казани от верных купцов — посольство, следующее через Булгар и Нижний Новгород на Москву, хмуро взглянул на сотни убитых повольниками татар… Да, неплохо получилось — своих-то павших раз-два и обчелся! Главное, что заранее прознали про дорогу поганых, да с умом выбрали место под засаду на их пути… Переведя взгляд на Савву, своего верного ближника, атаман коротко ответил:

— В лес оттащим подальше, а уж там поганых зверье вскорости похоронит!

Рассудительный, вдумчивый Савва, до начала вольной жизни ушкуйника служивший помощником у новгородского купца, с сомнением уточнил:

— А коли найдут-то тела?

Иван недовольно куснул длинный, вислый ус:

— Значит, на эрзю подумают, их же леса.

— Так эрзя ведь на восход подалась, в здешних местах ее, почитай, и не осталось! А вдруг все же прознает князь Димитрий, что подарки ханские по нашей милости до него не добрались⁈

Буслай коротко хохотнул:

— Сбудем их на новгородском торгу, никто ничего и не прознает! А что не сбудем, так зароем до лучших времен… Повольники лишнего не сболтнут — а коли чего не так… Леса на Вятке густые, да рек на севере много — есть куда податься и где схорониться!

Лепень 1381 года от Рождества Христова. Москва.

Дружина боярина Александра Михайлова покидала стольный град, сопровождая уходящий к Козельску обоз. Статные всадники на здоровенных, рослых жеребцах облачились в сверкающую на солнце броню; блики небесного светила горят на дощатых панцирях так, что смотреть больно! Но провожающие ратников горожане все одно на них смотрят, и приветствуют боярских дружинников радостными вскриками, размашисто крестят уходящих на брань воев… А незамужние девы, пока еще не облачившиеся в женскую поневу и носящие лишь одну косу, смотрят на славных ратников с таким обожанием и неподдельным восхищением, что сразу становится понятно, ради кого дружинные в панцири облачились!

— Ох и горюшко! Опять на брань уходят — а ведь только с нее вернулись…

— Цыц, дура, чего пустомелешь⁈ Не видишь — тут родня гридей провожает, чего сердце людям рвешь? Чай, не твой муж браниться с литвинами уходит!

Кузнец Прохор Иванович негромко, но яростно отчитал испуганно притихшую под его напором жену, непривычную к вспышкам гнева обычно покладистого супруга. Но правоту его приняла — а после, виновато посмотрев мужу в глаза, мягко взяла его под локоть:

— Не бранись, Прошка, сглупила я… Пойдем лучше домой, да по дороге калачиков сладких поснедать купим, да?

Отходчивый кузнец с показушной неохотой позволил повести себя в сторону от ворот белокаменного крома:

— Ну, пойдем что ли…

Но не успели супруги отойти и десятка шагов от толпы провожающих, как Прохор Иванович с неожиданно нахлынувшим на него гневом, горячо воскликнул:

— Вот ты говоришь — недавно с брани вернулись! Так ведь прежде с татарами мы бранились, нехристями погаными… А только литовцы — те еще страшнее! Виданное ли дело, на обоз с ранеными нападать⁈

Настасья — супругу кузнеца — лишь согласно закивала головой, уловив развитой бабской чуйкой, что сейчас лучше мужу не перечить… Между тем, Прохор продолжил:

— Вот ты дружинных жалеешь. Так из них добрая половина с Куликова поля увечными ушла — и в том обозе с ранеными мы все вместе на телегах тряслись! А если бы Олег Рязанский да Владимир Храбрый с ратью не поспели бы — представляешь⁈ И дружинные бы сгинули, и муж твой… любимый.

Настасья покрепче вцепилась в руку кузнеца так, словно и его сейчас попытаются забрать на брань с литовцами:

— Любимый, конечно любимый! Все верно ты Прошенька говоришь, все верно! Бить поганых литвинов надобно — бить, не жалея! Да только ты сам уж на брань не ходи, не тяни жребий…

И вновь заискивающий такой, встревоженный взгляд в глаза супруга. А кузнецу то и приятно: греет его душу неподдельное волнение не очень-то обычно и ласковой, а иногда и откровенно сварливой жены! Ведь сколько уж лет вместе, сладость и радость былых чувств давно поутихла…

Пока не заговорит Прохор про брань. Тут Настасья стелется, аки котеночек ласковый — видать, не все чувства-то развеялись! И то верно: не ценим мы, что имеем, в том числе и любовь супружью — а осознаем ту ценность, лишь когда все потеряем или страшимся потерять… Кузнец вон хорошо помнит, как тяжело, с каким надрывом отпустила она его на Куликово поле! Да ничего поделать не могла — жребий ведь Прохору выпал.

Жребий к слову, очень непростой. Княжеское войско ведь не только из дружины состоит личной да боярской — большие города на битву свои полки выставляют. Какой город победнее, там и полк выйдет без броней, со слабым оружием. А какой побогаче — там ополченцы выйдут и с броней, и с оружием ладным! Вон, копейщики с крепкими рогатинами да в кольчугах с нашитыми на них стальными пластинами на животе и на сердце, да в шеломах — то ведь на Куликах московского ополчения вои были… Да и ратники с самотрелами — большая часть москвичи!

Так-то оно так… Вот только стараниями князей Московских, начиная с Даниила Александровича, продолжая Иваном Калитой и всеми последующими владетелями княжества — их стараниями в городе собирались лучшие кузнецы, мастера каменного дела, кожевенники, плотники, и иные мастеровые… Собирались на протяжении целого столетия — да пустив корни в стольном граде, свое искусство передавали по наследству, воспитав уже несколько поколений искусных мастеров. Вон и княжеская дружина в лучшей на Руси дощатой броне ходит, да и иных княжеств гриди за счастье почитают купить именно московский клепано-пришивной панцирь…

На всю Русь слава об умельцах стольного града гремит!

И мог ли рискнуть князь Димитрий Иоаннович в сече таким богатством, как московские мастеровые? В общем-то, и мог — проиграй он Мамаю, Москва бы все одно не устояла, да сам князь живота бы лишился… Но и всех подчистую умельцев выгрести Димитрий не пожелал. Потому-то и кинули жребий — причем среди тех, кто хотя бы одного старшего сына имеет, кто умение свое уж передал! Так у Прохора сыновей трое, старшему — Никитке — как раз четырнадцать весен исполнилось прошлым летом; ему же и выпал тогда жребий идти на Куликах драться…

Теперь вот новая брань с литовцами — и снова жребий приходится тянуть. Правда, вернувшихся с жуткой сечи с татарами, да получивших раны силком в ополчение не тянут. Но так ведь и Прохор мужик совестливый — да на литовцев он крепко зол! Вот и стелется пред ним Настасья, наступив на горло бабской гордости, вот и заискивает, и приласкает лишний раз, и приголубит… Надеется, что снова понесет — хоть и немолодые лета, к сорока дело идет! — и тогда муж точно засовеститься уходить на брань…

А все потому, что как отправился он на Куликово поле, так и поняла прежде горделивая, порой сварливая баба — ой любит, ой как же сильно любит она своего Прошеньку!

Муж, между тем, подбородок задрал, глаза от Настасьи отвернул, хмурится, размышляет над ее словами… А женка-то кузнеца уж с иного боку заходит:

— Я вот проповедь батюшки Алексея никак не могу забыть, не идут слова его из головы… Как же торжественно он тогда произнес: победа князя Димитрия Иоанновича на Куликовом поле разнеслась на весь христианский мир! Базилевс Царьграда и сербские владыки, круль ляхов и мадьяр, и даже немцы из земель Ганзейских — все они славят победу русичей! И слава тех, кто дрался на Куликовом поле с магометанами, кто стоял за Русь Святую и веру Православную — их слава уже не померкнет в веках! И дети наши, и внуки, и правнуки — все запомнят славу русского воинства, сражавшегося на Куликовом поле!

Вот значит, как разумеет Настасья: задобрит мужа, захвалит за одержанную победу — а что по сравнению с ней брань с какими-то литвинами? Да Ягайло на один плевок супротив орды Мамаевой!

И ведь верно рассчитала хитрая баба: уж невольно улыбается Прохор, радостно ему слушать восхищенные речи жены! Да и ведь и заслуженно хвалят русских ратников за победу над агарянами — и живых, и павших…

Немного подумав, кузнец уж больше в шутку ответил жене:

— Да пока весть о победе нашей дошла до земель далеких, так уже все и переврали! Вот круль ляхов и мадьяр сочтет, что князь Димитрий с Мамаем бился по поручению хана Тохтамыша, своего законного господина… Что думаешь, вру? А вон булгарские купцы, что на торг явились, так по началу и говорили! Пока ряшки им не начистили…

Настасья попыталась было отрицательно покачать головой, но разошедшийся Прохор в ее сторону даже не посмотрел:

— В землях же Ганзейских немцы сочтут, что дрались с обеих сторон лишь дружинники конные — рыцари по-ихнему… И ведь скажут, что невелики были силы с обеих сторон — вполовину, а то и еще меньше, чем было на самом деле! Ибо у них самих рыцарей даже на большую сечу не так и много собирается… А что у татар больше половины войска — легкие конные лучники, так кому же об этом в земле немецкой ведомо⁈

Вновь, вновь горячится Прохор — Настасье пришлось уж едва ли не повиснуть на его плече! И заговорила она горячо, страстно — в самое уху мужу:

— А ты не думай про булгар, мадьяр с ляхами, да немчуру поганую! Главное ведь, чтобы дети наши помнили о победе славной на Куликовом поле! Так ведь тут-то все в наших силах — мы им правду честно поведаем, а не байки, что переврали иноземцы… Ой, Прошенька, а вон и сладкие калачики мои любимые! Купишь?

Очередной заискивающий взгляд в глаза мужа — да тот и сам от сладких, сдобных калачей никогда не откажется:

— Ну, куплю — куда деваться-то!

Глава 4

Вересень (сентябрь) 1381 года от Рождества Христова. Москва.

…Высокий и поджарый, жилистый и ловкий князь вихрем влетел в нарядные, богато украшенные палаты великокняжеского, белокаменного терема, обращая на себя невольные взгляды челядинок, тайком смотрящих ему вослед… А кто и в лицо бесстыже воззрится, даже с вызовом — словно предлагая себя! Да и то, хорош собой Владимир Андреевич, пригож лицом — а что бывает порой порывист и горяч, так то, может, и худо для князя… Но для девок-то совсем не худо — скорее наоборот!

Впрочем, Владимир Андреевич в сторону холопок даже не смотрит — да и в сторону боярынь не заглядывается, и на девиц-княжон, вроде бы и ровню себе, взгляда не обратит. Нет, любит он только жену и младенчика-сына, а других женщин для него как будто и не существует вовсе… Лишь случайно встретив супругу брата, Евдокию Дмитриевну, следующую в сопровождении собственной чади, радостно улыбнулся ей славный муж — да без всяких церемоний обнял столь же ласково встретившую его княгиню. Да и что говорить, таких верных и надежных спутниц, коей стала Димитрию Московскому дочь Нижегородского и Суздальского князя, еще поискать нужно…

Но вот и гридница. Стоящие у входа ее дружинники лишь низко поклонились «Храброму» князю, наряду со старшим братом именуемому «Донским» — преградить ему дорогу никто не додумался, и даже не рискнул бы! И вот уже, широко улыбнувшись, Владимир Андреевич влетел в просторную залу, стены которой украшает скрещенное оружие и шкуры добытых на охоте зверей, а по центру стоит широкий, продолговатый стол. В свою очередь, в изголовье его высится красивый резной трон — трон великого князя Владимирского…

Хотя, после Куликово поля — уже Великого князя Московского!

Дмитрий Иоаннович, за добытую над Мамаем славную победу нареченный Донским, встал навстречу двоюродному брату со столь же широкой, радостной улыбкой на устах, раскрыв руки для объятий. Кряжист и широкоплеч, по-медвежьи могуч старший брат — и по-медвежьи грузен. Впрочем, некоторая полнота вовсе и не портит великого князя… Крепко сжав Владимира в своих объятьях Дмитрий задал только один вопрос:

— Взяли?

На что двоюродный брат его согласно мотнул головой:

— Наш теперь Козельск!

— Ну, садись, садись скорее за стол… Тимофей Алексеевич, ты уж уважь князя Серпуховского, уступи ему место подле старшего брата! А ты, Авдотья — скорее неси пироги и прочую снедь, потчевать будем дорогого гостя!

Старшая челядинка, распоряжающаяся княжьей трапезой, тотчас ринулась к своим девкам, спеша доставить угощения для Владимира Андреевича. Тот же сел подле старшого брата — и принялся поспешно, едва не глотая окончания слов, рассказывать последние новости:

— До штурма-то дело и не дошло! Прибыло к нам посольство от Кейстута Гедиминовича — и вещают послы, что Кейстут пленил Ягайло, прознав про его тайные сношения с тевтонцами… Теперь он, а не Ягайло — Великий князь Литовский! И Москве он предлагает мир и союз против татар. А в знак добрых намерений Кейстута, послы вступили в переговоры с осажденными, и горожане сами открыли ворота, принеся тебе присягу…

Великий князь с неподдельным изумлением вскинул черные как смоль брови:

— Вот как? А где же само посольство⁈

Владимир Андреевич с ехидством улыбнулся в русые, пшеничного цвета усы:

— За мной следует, да отстает в дороге на пару дней. Я рать оставил на Боброка, сам в Москву лишь с малой дружиной ринулся!

Дмитрий Иоаннович с хитринкой прищурил правый глаз:

— Что, невмоготу стало от наставлений Волынского?

Серпуховский князь рассмеялся уже в голос:

— Невмоготу, вот те крест — просто невмоготу!

Заулыбались сидящие за столом бояре — все без исключения участники Куликовской сечи… Все они были наслышаны, как младший брат Дмитрия Иоанновича изнемогал от ожидания в засадном полку! И как понукал второго воеводу напасть на поганых — да Боброк-Волынский выжидал до последнего, ловил лучший момент для удара в тыл ордынцам, наседающим на левое крыло московского войска… И он его дождался, одним тараном переломив ход битвы!

А все же нет да нет, да задумается кто из бояр, иль младших дружинников, и даже простых мужей-ополченцев — сколько бы жизней русских ратников удалось бы сохранить, послушай Дмитрий Михайлович князя Серпуховского, да ударь хоть чуть раньше?

Но между тем, дородная Авдотья уже спешит к княжескому столу, держа на вытянутых руках поднос с пирогами. Начинка у всех разная — капуста, лук и грибы, свинина и даже красная рыба — княжеский сиг, привезенный из Новгорода! А за ней поспешают девки, несущие кадки с солеными огурцами и квашеной капустой, и блюда с крупно нарезанным копченым салом да татарской колбасой-казы, что так полюбилась Серпуховскому князю…

Уже успевший потрапезничать великий князь принялся с легкой завистью наблюдать за тем, как быстро мечет угощения младший брат, оголодавший с дороги. А зависть — белая зависть — у Дмитрия Иоанновича оттого, что Владимир Андреевич запросто может съесть куда как больше старшего брата, но остается неизменно легким и поджарым! В то время как сам Дмитрий после тридцати принялся понемногу набирать лишний вес… Не помогают ни регулярные воинские упражнения, ни охота — а ведь московский государь старается быть сдержанным в пищи и питие, строго соблюдает посты! А хмельного так и вовсе не потребляет… На великокняжеском столе не встретишь ни хмельных медов, ни хмельного кваса — только простой ржаной, или ягодный узвар, или горячий сбитень служит Дмитрию Иоанновичу напитком…

— Выходит, старик Кейстут теперь великий князь…

Владимир Андреевич, прожевав очередной пирог, согласно кивнул:

— Выходит так, княже. Что думаешь, замиримся теперь с литовцами?

Великий князь негромко хмыкнул:

— А разве есть у нас выбор? Итак добрый кусок литовской Руси удалось оторвать! Княжества Тарусское и Новосильское от литвинов теперь надежно укрыты, в Мосальске и Серпейске ныне наши дружины стоят — да Козельск из-под носа Олега Рязанского увели!

«Храбрый» широко, довольно улыбнулся, запив трапезу горячим сбитнем. Чай, не лето, вересень уже за окном, годовщину Куликов успели отметить пяток дней назад, отслужив праздничную службу в честь Рождества Пресвятой Богородицы… В белокаменных палатах только летом хорошо, не так жарко — а теперь вот стыло, зябко, и жарко горящий в гриднице очаг все одно не справляется, не может согреть гостей великого князя…

— Олег Рязанский надолго под Карачевом застрял… Выходит, Кейстут отдаривается Козельском, чтобы мы себе больший кусок земли не урвали, пока литовцы слабы? Что же выходит, Олегу Ивановичу и Карачев пойди, уступят без боя? И Кромы?

Владимир Андреевич, конечно, бывает порывист и горяч — но в свои двадцать восемь лет он стал не только воином, но и искушенным воеводой. Да и отцовским уделом княжит сызмальства, и много хорошего уже сделал для своей земли. Взять хоть восстановление Димитровского кремля после набега тверчан! А мощный, дубовый кром в Серпухове, отстроенный при «Храбром»?

И как князь, Владимир Андреевич достаточно искушен и понимает глубинные мотивы тех или иных жестов «доброй воли», коим могло бы показаться предложение Кейстута о мире…

Дмитрий Иоаннович легонько пожал плечами:

— Может и уступит. А может, захочет с Олегом поратовать — но раз уж мы теперь с ним союзники, воевать с Олегом без нашего вмешательства не выйдет… Все одно Кейстут больше земли сохранит без войны, чем через брань. И потеря Козельска да Карачева, да прочих городов Карачевского княжества — это куда как меньше, ежели он потеряет также и Полоцк с Брянском, да окрестные земли!

Владимир Андреевич, немного помолчав, добавил:

— Святослав Иванович Смоленский ныне собрал дружину и осадил Мстиславль. А Брянск и Полоцк некогда принадлежал Андрею и Дмитрию Ольгердовичам…

Великий князь лишь мягко опустил руку на стол:

— Святослав Иванович прежде, чем встать на Куликовом поле, дважды ходил с тестюшкой твоим Ольгердом на Москву — али позабыл? Но раз уж именно Кейстут предлагает нам союз против татар… Что же, в таком случае потребуем, чтобы Святославу Ивановичу вернули принадлежавший отцу его Мстиславль, а Андрея и Дмитрия посадим княжить в Полоцк и Брянск… Как литовский князей в составе Литовского княжества Кейстута, а не Москвы.

В гриднице повисло неловкое, тягостное молчание. Бояре, не желающие вмешиваться в разговоры братьев-князей, продолжали отмалчиваться — а братья думали каждый о своем… Тишину нарушил Дмитрий Иоаннович:

— Оно бы и хорошо вернуть себе все русские земли. Брянск, Новгород-Северский, Чернигов… А там и до Киева рукой подать, и Волынь рядом — пусть Боброк княжит в родовом уделе! Да только пока мы с литовцами бодаться зачнем, Тохтамыш уж тут как тут — нагрянет, словно снег на голову…

Великий князь произнес имя татарского хана с таким гневом, что его младший брат зябко повел плечами:

— Что, хан требует дань?

Донской кисло усмехнулся: